Sisyphus

Теперь он здесь будет королем.

И ничто больше не тронет его сердце, ничто его не расстроит и не позволит снова стать одиноким. Здесь он станет выше всех человеческих чувств, станет лучше всего, что когда-либо придумывали люди. Он будет самой яркой звездой и самым красивым небом. Там, в остальном мире, люди могли хоть уничтожить друг друга, но на острове счастья он, наконец, освободится от своего прошлого. Намджун больше не хотел, чтобы его любили, лучше бы все вокруг вообще забыли его имя. И пусть глубоко в душе он и сам понимал, что поступил просто ужасно, что ему нет прощения, ведь ничто нельзя оправдать какими-то детскими травмами или обидами. Но тут не было никого, кто смог бы злиться или ненавидеть, кроме самого мужчины, поэтому, обернувшись назад, он засмеялся. Засмеялся прямо в лицо всем, кто в него не верил, кто не хотел принимать его и кто так отчаянно желал ему смерти. Отныне только сам Ким решает, что есть хорошо, и он возвел собственный грех в статус истины. Тут не было ни законов, ни правил, поэтому его сердце билось так часто. Отныне никто уже не сможет его спасти. Даже сердце перестало биться, ведь время здесь умерло, отразившись в глазах великанов. За спиной Намджуна тут же начал расти замок, грязный, словно созданный из болотной жижи. И сам наследник этого острова начал оборачиваться в зверя, у него появились клыки, когти, но в танце черного лебедя он порвал нити разума окончательно, позволяя себе сойти с ума теперь навеки. И смех мужчины обретал форму, и каждый звук, со свистом вылетев из уст, оборачивался черным вороном, взмывал вверх, оголяя остатки неба. Замок вдалеке напоминал монстра, дрожащего под напором возгорающейся бури. Но страшно больше не было, ведь весь этот ужас был созданием самого Кима, и теперь никто не смог бы достать его, никто не смог бы похоронить его под своими «правильно» и «хорошо», под своими «ты ужасен» и «ты монстр». Конечно, ему только это шептали, но шепот этот теперь мог сработать только против людей, а сам мужчина станет кем-то больше, кем-то значимее. Пока он ступал по этой одинокой песчаной тропинке, пауки заполняли паутиной дороги, разбрасывая свое липкое кружево между стволами мертвых сосен. Поляны, некогда залитые изумрудами и жемчугами, теперь окрасились в грязный серебряный, а после и вовсе раздробились, превращаясь в горы. И кляксы, спрятанные от глаз детей родителями, выбрались из трещин, стали волочиться ко дворцу, чтобы присягнуть на верность новому правителю. Казалось, все это время они только и ждали этого, существовали, чтобы после разбиться. Соединяясь в нелепые формы, волками они бежали дальше, обгоняя своего короля, не знавшего, как справиться с собственным смехом. А тот венком терновым на его голове, ошейником на шее — никуда не убежать. Но больше мужчина не хотел убегать. Он вспоминал каждое грязное слово, сказанное ему, вспоминал, как родители разочарованно смотрели на него, когда тот не смог узнать разницу между зеленым и синим. О, как теперь ему нравилось вскрывать свои раны и абсцессы, находя там огромные засушенные нарциссы. И пока он шел дальше, а замок становился все ближе, среди песка уродливыми каплями появлялись эти кровавые цветы — отражение чужого поцелуя. И король гордо шествовал мимо них, влекомый грязными следами клякс. А великаны вдалеке сверкали своими глазами огромными, чувствуя, как последние краски умирают в сердце этого человека. Вместо расколотого солнца вдруг открылся огромный глаз, алый в радужке и такой гнилой внутри. Это все то же разочарование. — Как вам, нравится?! — заорал что было мочи мужчина, криво улыбаясь и окончательно сходя с ума. Но не весь мир хотел подчиняться, поэтому на пути короля тут же встал великан, только совсем крошечный для такого имени, ниже самого правителя. И над ним оставалось только посмеяться. Однако этот маленький монстр не хотел терять свои краски, не мог позволить чужому горю заполнить весь этот мир, чтобы счастья из него улетучилось вовсе. Здесь и так давно уже не было жизни, но если бы все вокруг стало бы отражением чужого сумасшествия, все старания и надежды создателей точно улетучились бы, исчезли и распались. Но, конечно, здесь мужчина, сумевший одними своими чувствами, поломать все вокруг, был намного сильнее, поэтому стоило ему лишь посмотреть на свою преграду, как кляксы обернулись волками, схватили несчастного и начали разрывать его тело. Отныне здесь все будет именоваться словом «страх», а каждая эмоция терять свои буквы в пламени чужого сердца. Возможно, это больше походило на смерть, но Намджун не собирался думать об этом. Он вообще больше не хотел думать, поэтому вырвал из своего скелета мысли, сожрал их и проглотил, словно мясо сырое. На голове его появилась настоящая корона, такая же черная, растекающаяся акварелью вниз и превращаясь в длинную мантию. Ветер, вставший на сторону несчастного человека, тут же обнял его, унося во дворец, прямо на трон. Только там, на стенах, везде каплями черными — бегущие изображения, проекции воспоминаний. И Киму оставалось только прижать руки к своим ушам и заорать: «Хватит!» Ему здесь никто не хозяин, поэтому пусть никто и не смеет снова показывать ему прошлое, травмировавшее ребенка и оставившее в гнезде его сердца огромную пустоту. Посмотрев внутрь себя, мужчина скривился: из груди его, словно из скважины замочной, тоже начал сыпаться песок. И поднялась такая страшная песчаная буря, что и шага ему самому уже было не ступить. Защищая свое израненное сердце, ему оставалось только смириться с этим кошмаром, словно больше он уже не мог управлять собственным разумом, словно он отпустил свое сознательное в плавание свободное по высохшему морю, а сам остался здесь, догорать в пожаре своей памяти. Зачем-то сейчас этот взрослый, вдруг возомнивший себя королем, увидел того мальчика внутри себя, навеки застрявшего в своем одиночестве. В их маленьком доме на краю города, где вокруг только лес и змеей огромной ползла река, все стены тоже были разрисованы, ведь его родители были влюблены в искусство. Но в искусстве они любили только себя и своего одаренного младшего сына, а за первенцем всегда оставался статус бракованной вещи. Забыть такое было так же сложно, как и совершить самый храбрый поступок в жизни воина — покончить собой, чтобы не достаться врагу. Правда комком колючим застряла в горле. Намджун вытащил это лезвие, отражая в нем свое одиночество и снова вплетая свою хрупкую душу в то самое яркое воспоминание, когда из носа, как из крана, кровь хлестала, ведь соседские мальчишки никогда не принимали его в свои игры, смеялись над слепотой к цветам и над плохими отметками в школе. И сам мальчик, теперь уснувший в клапанах сердца, так боялся сказать хоть что-то в ответ, только наблюдал за тем, как его бьют, а его мать, узнав об этой истории, лишь пожала плечами. Ведь взрослым, увлеченным какой-то идеей, несвойственно думать о чужой боли. Словно женщина не понимала, что своим безразличием она порождает монстра. И вот он родился. Только теперь уже не он плакал в своей комнате, теперь на нем корона из смолы и пустоты, а те, кто смеялся над ним, уродливо плачут над могилами, сожалея обо всем, что натворили. Еще Ким так четко помнил тот момент всеобщего счастья, когда Чимин сотворил свое первое чудо, нарисовав какую-то кривую бабочку, что тут же нечетким контуром взмыла в небеса. Все ему хлопали, все его так любили в тот момент, что и не заметили, как по щекам слепого мальчишки катятся слезы. Что ж, теперь все могли увидеть, во что превратилась та печаль. Намджун создал из своего одиночества настоящее полотно, тут же закричав. И крик этот подхватили вороны и коршуны, начали разносить по всему острову, роняя в каньоны высохшего моря и создавая для бездушных голодных клякс настоящий путь наверх. Узрев эту лестницу из застывшего во времени отчаяния, монстры поползли по мертвому лесу, пожирая все на своем пути и утопая в песчаной буре. Ах, как же сладко сейчас было встревоженному сердцу. Мужчина, наконец, пришел к тому, о чем так долго мечтал. Он уничтожил того себя, но в смерти своего «Я» не смог найти самое настоящее спасение. Ведь его одиночество на самом деле не заканчивалось после смерти родителей. Ох, да если бы все так просто было! Но только те, кто познал этот вкус, уже забыть его не могут, поэтому король, прожевывая свое сознание клыками и разрываю свою же плоть когтями, вспоминал, как строил себя заново, уносясь без денег в самое сердце города и ночуя на улицах. Он вырос монстром, потому что никогда и никто ему не помогал, но пусть он и был глубоко несчастным человеком, его нельзя оправдать за те ужасы, что он сотворил. Это он зло. Это он окрасил Сеул в траур, словно ослепляя всех вокруг, чтобы каждый мог почувствовать, как может гнить сердце. Теперь последнее напоминало алый механизм, шестеренку, посмевшую выкрутиться в черном организме. Замок начал утопать в песке, а солнце заплакало. Соленая кровь стекала прямо по башне, где и спрятался король, стекала и оборачивалась огромным озером, в нем утонули волки. Верно: больше ничто и никто не потревожит его. Теперь он сможет принять свое одиночество и свою тоску. Но все же тревога мужчины ширилась, разрастаясь в этом мире тьмой. Лишь расцветшие повсюду нарциссы все еще сохраняли свой кроваво-алый цвет, словно впитав все детские обиды. Этот мир, созданный теми, кого так ненавидел Ким, все же не стремился уничтожить его. Даже ветер, известный своим безразличием ко всему, обнимал короля, словно зная, что преступник нуждается в одной только щепотке любви. Только вот сам Намджун никогда бы это не признал.

***

Тэхен решил оставить ключ себе, так как с этими детьми они в союз не вступали, а предать его мог абсолютно любой здесь. Юноша совсем не хотел умирать, поэтому и не стал опрометчиво доверять всем вокруг. В этой бессмысленной попытке спасти свою шкуру он даже был готов убить кого-нибудь, но каждый раз, когда мысли эти начинали беситься у него под ребрами, он грубо отталкивал их. Чонгук все еще не совсем понимал, что происходит, но он больше не мог бояться, поэтому он был обязан пойти с этими людьми. Нет рецепта от страха, но есть сила воли. И сжав ее в кулаки, подросток перетащил больничную койку к двери, чтобы больше никто не мог сюда войти. Во всяком случае, никто не должен был еще обнаружить ведущую в никуда дверь. Чимин же, прижимая к себе палитру и кисточки, просто ждал этой встречи с львиной сущностью. На самом деле, ему было совсем немножечко беспокойно, ведь он не знал, как спасать того, кто спасаться уже не хотел. А если бы кто-то из этих троих краем глаза пробежался по плоти Хосока, то кроме этого одинокого молчания ничего бы и не заметили. Лицо старшего не выражало абсолютно ничего, а в сердце его была пустота. Он и сам понятия не имел, что должен чувствовать, а уж тем более в груди его не жила вера в то, что люди могли из своих собственных убеждений создать огромный остров счастья, где могло бы спрятаться все человечество. Но стоило Тэхену начать рисовать в пространстве дверь, как внутри полицейского что-то разрушилось. Он знал, что существуют люди необычные, но сам таких встречал разве что в лице самых страшных убийц. Конечно, сейчас тоже не было исключением, ведь Чон все равно считал своего напарника не просто не хорошим человеком, а одним из самых худших, что попадались на его пути. Но отчего-то после появления входа в тот другой мир, трое замерли, не зная, как сделать первый шаг навстречу своей опасности. Жизнь в них кричала от страха, но Чимин, познавший ужас смерти уже, казалось, тысячу раз, просто вошел туда, сразу же утопая в песке. Следом за другом свой первый шаг сделал и Чонгук, тяжело вздыхая и тут же замирая на месте: огромное огненное око смотрело прямо на них, продолжая рыдать. Подросток тут же прикрыл уши, не желая вслушиваться в рев бури чуть дальше. Старшие вошли вместе, на всякий случай закрывая дверь на ключ: никогда не знаешь, где появится их главный враг. — Ты чего? — спросил школьник, слегка наклоняясь, чтобы заглянуть в кошачьи глазки. — Здесь все… Такое печальное… У котенка болело сердце, сжималось и рвалось в клочья от вида этой безмерной пустоты. Все, что строили здесь, уже было разрушено, перешито сотни раз и опущено на самое дно. Он словно тонул в чужой способности не видеть себя в искусстве. Мужчина всегда думал, что в своей семье одаренных он ворона белая, но разве мог кто-то, никогда не рисовавший, так сильно изменить реальность? Разве могла чужая боль заполнить все это место, без остатка его поглотить и обглодать косточки, как гиена трусливая? Осторожно осмотревшись, Пак вдруг понял, что весь этот песок — время, забранное у других для утоления своего эгоизма. Серый печальный мир, а они четверо тут казались слишком яркими пятнами, особенно сам Чимин, ведь на лице его все еще ширились раны и ссадины, разгорались маками кровоподтеки. Вместо милой черемухи и ракиты сосен трупы пробили песчаное дно, вытянулись, как пальцы утопленного из ила и замерзли. Гангрены во всю площадь леса. Мальчик не знал, куда им шагать, ведь отсюда не было ничего видно, они оказались в окружении этого выжженного поля, в абсолютной темноте. Только разорванные небеса трупными пятнами иногда загорались цветом рябиновым. Хосок в своем безмолвии оглядывал все это, чувствуя, как ужас бежит по венам, но не позволяя эмоциям взять его в узду. Он все-таки полицейский, пусть и обманутый, пусть и виновный в смерти единственного любимого человека, но все же служитель закона, поэтому он стукнул себя по щеке и начал окидывать орлиным взглядом окрестности. Что-то сияло голубыми глазками вдали, прячась за кронами сосен и паутиной. Сделав несколько шагов навстречу этому существу, Чон присел на корточки. Между ним и этой кляксой было лишь кружево липкое. И юноша уже вознес пальцы, чтобы сорвать паучтину, как нечто заговорило: — Не делай. Прибежит хозяйка — убьет нас всех. Чимин заинтересованно подошел к старшему, улыбаясь маленькому голубоглазому чуду. Оно быстро узнало наследника, поэтому спряталось в огромных корнях деревьев, не оставив ничего после себя. Выбора не было, а бежать за существом было слишком бессмысленно, поэтому они начали думать, как им пройти дальше, ведь встречаться с теми, кто смог сплести столь широкий покров для убийства, было слишком страшно. Тэхен решил, что сможет провести их через крону дерева, если взорвет ее, уже вознес руки, как неожиданно что-то зашевелилось снова. И их маленький знакомый выскочил с другой стороны, хватаясь лапками за штаны мальчика. Отсюда он был похож на засушенный уродливый гриб, даже шляпка была у него от боровика, а глазки огромные двумя алмазиками застряли под ней. И только руки, по-человечески красивые и как-то болезненно скрученные, тонкие и дрожащие, все еще позволяли ему двигаться. Котенок наклонился к нему, а тот, словно желая ласки провел своими крошечными пальчиками по чужой щеке. — Как тебя зовут? — улыбнулся Чимин. — Сизиф, — ответило создание, осматривая остальных гостей этого места, — страшные они. — Страшные? — приподнял бровь Тэхен. — На себя посмотри. — Ах, несчастные люди, — усмехнулось создание, горько глядя прямо на гнилые сердца, — бедные дети. Новый знакомый тут же подхватил Пака за край штанов и потащил чуть дальше, по-хозяйски обходя кроны деревьев и вверяя этим людям маленькую тайну этой песчаной бури — заснеженную пустоту. Чимин замер, прижимая к себе краски и не веря, что среди этого пламени мог образоваться такой далекий оледеневший путь. Земля, вывернувшая спину в горы, застыла здесь. И от той засухи июльской ничего уже и не осталось. Остальные тоже потеряли всякие слова, видя эту красоту. Здесь еще были краски, но только оттенками. И снег падал из разрушенного неба, а маленькими кустарниками малины растянулся путь до самого дворца. Отсюда его можно было разглядеть так четко, что даже страшно становилось. Оледеневшие бабочки так и застыли на травинках, замирая во времени, а река, до самого основания замерзшая, словно дорога в Ленинград, стояла, пела о чем-то своем. Сизиф слегка улыбнулся, указывая пальцем скрюченным на краски в руках мальчишки, а после убегая куда-то, словно больше он помочь ничем не мог. Чонгук тут же влетел на лед, но поскользнулся и свалился с ног, отчего Тэхен тихонько хихикнул. И за смехом вдруг тут же последовал птичий крик, за их спинами — родился голубь белоснежный, взмывший вверх и тут же своими крыльями разрезая серо-алое небо впереди. Юноша застыл, не понимая, как это могло произойти, но Чимин понял сразу же, поэтому улыбнулся от щемящего сердце чувства, растопил немного снега в своих руках и тут смочил этим кисть, набирая немного краски и позволяя своим рукам действовать. Чудо рождалось у всех на глазах. Мальчик осторожно нарисовал для них огромные сани и белоснежного коня с такой мягкой и нежной гривой, что, казалось, сказка действительно поселилась в сердце каждого. Только черные вороны продолжали кружиться, клубиться над ними, словно готовясь напасть и выклевать чужие глазки. А среди этих сугробов тоже прятались нарциссы, они отравляли своим жаром все вокруг и растекались кровавыми пятнами. Усевшись в сани, они понеслись вдоль обледеневшей реки, видя, как вдалеке снег начинает таять, уступая место огромному песочному ужасу. Чимин крепко сжимал в руках кисти, словно предчувствуя что-то плохое, что-то ужасное. И оно случилось. Пока лошадь бежала по льду, ее копытца отстукивали прекрасную мелодию, но несчастный ветер, словно зачарованный болью своего короля, не мог позволить этим людям добраться до него, оттого и закрутил их повозку, завертел ее сначала на земле, но после вознес высоко-высоко, чтобы сломать непрошеным гостям спины. Котенок ничего не успел сделать, поэтому они вчетвером рухнули с большой высоты на оледеневшее тело, а то треснуло, раскололось, пытаясь похоронить под своими громадными плитами несчастных. Тэхен ушел в ледяную пучину первым, льдины задвинулись, ломая ему руку и унося на самое дно. Отчаянно пытаясь выбраться из этой снежной тюрьмы, юноша попытался взорвать бомбу под собой, чтобы волной его снова выбросило на воздух, но руки не слушались. Хосок не хотел его спасать, но все же что-то внутри него потянуло тело вниз. Чонгук закричал, пытаясь найти в этой белизне Чимина, но крик его тут же поднял всех разбежавшихся по острову монстров. Бег клякс был слышен так четко, что ужас подступал к горлу, не давая дышать. И вскоре они все ушли на самое дно, но Хосок вытащил каждого, разбрасывая по расколовшимся ледяным плитам. А монстры так и остались на узеньком берегу, глядя на эти попытки несчастных уплыть подальше отсюда и раскрывая свои уродливые пасти. Внутри этой черноты — скрученная в спираль пустота. Чонгук задрожал, не зная, куда ему еще спрятать свой страх, чтобы это не было так заметно. Но, казалось, им уже не спастись. Образуя хищных зверей, кляксы начали подползать по льду к своим жертвам, смеяться, околдованные Намджун и его одиночеством. У каждого волка — глаза этого мужчины, у каждого монстра, чья форма не могла преобразиться во что-то большее, чем бессмыслица, в глазницах — гниль. Слепые ко всему и глухие к собственным криком, они продолжали заставлять чужие сердца увядать, ведь, не слыша себя, они не могли понять, насколько громко ревут. Чимин пытался сообразить, что ему делать, но ни его кисти, ни краски не могли прошептать ответ. И котенок замер, прижимаясь спиной к Чонгуку и пытаясь понять, как же им спастись. Подросток же, как ни пытался сконцентрироваться, чувствовал лишь свою собственную трусливую дрожь. Хосок же хотел выхватить ключ из рук своего напарника и отправить их обратно, но что будет стоять за этой попыткой кроме их собственного эгоизма? Помощь пришла неожиданно, словно знамение. Кто-то вдалеке, за горами и деревьями, начал шагать сюда, да так громко, что земля начала сотрясаться, прогибаться под этими ударами, и волки все покатились по спирали вниз, утопая в ледяной воде и превращаясь в грязные нарциссы. Звонкий лед растрескался, раздробился, но никому из четверых несчастных не пришлось снова уходить на дно — огромная каменная рука опустилась рядом с берегом, ломая черные сосны и вызывая дикий рев пауков. Оказавшись на чьей-то ладони, ребята смогли разве что выдохнуть, продолжая дрожать, но Чимин ни разу не боялся. Кажется, он ощущал страх уже столько раз, что теперь перестал осознавать его. Боль давно двойником жила в нем и цепью колючей держала эмоции ребенка на привязи. Рука сначала подняла их вверх, а после опустила на землю около сломанных гор. Сначала из-за деревьев они не могли разглядеть лик своего спасителя, но теперь, когда он предстал перед ними в полной красе, эти небесные глазки снова озарили им путь. Мальчик на секунду улыбнулся, но тут же вывернул свое выражение лица, спрятал его куда подальше, видя, как их милый Сизиф теряет собственную краску, вздыхая так, словно был тяжело болен. Маленький гриб, одетый в доспехи такой гигантской горы, схватился другой рукой за свой глаз, чувствуя, как прекрасный голубой сменяется этим уродливым серым. И даже плачущий глаз солнца помутнел, вворачивая сущностью свою в грязный гранит, а смех короля разлетелся режущим ветром по округе. Великан тут же закрыл собой гостей этого мира, не позволяя им погибнуть в этом отчаянии. — Вы туда не пройдете, — горько заметил Сизиф, — с такими ранами душевными. — Любые раны можно излечить, — сказал Чимин, обходя изрезанную руку великана и тут же зарисовывая пустоту, — стоит только приложить усилия. — Нет, человек, не все можно вылечить, — вздохнул он, — если бы все поддавалось лечению, не было бы страха, но не всякая печаль может быть заполнена счастьем, как и не всякое зло может быть оправданы. Сколько бы ни было в этой мире магии, никогда нельзя забывать, что не каждый в нее верит. — Никто из нас не сможет помочь ему?.. — прошептал Чонгук, глядя в посеревшие глаза. Великан задумался, оглядывая каждого и считывая чужие воспоминания, записанные на тонкую пластинку. В подростке сразу же он увидел такой огромный, им же уничтоженный эгоизм. Самолюбие и одновременно абсолютная ненависть к себе — все это смешалось в огромную холодную глыбу. И душа Чона дробила ее, пожирала, чтоб насытиться и восполнить свою жаркую влюбленность. Переведя болезненный взгляд на старших, даже сердце несчастного Сизифа забилось чаще: смотреть на их воспоминания было так же больно, как и пчел жевать, как пускать под свои косточки ядовитых змей. Вместо Тэхена — записанная на сотни страниц молитва, забытая где-то среди трупов, вместо его прошлого — одна кровавая лужа. И вместо того, что Хосок называл своей памятью, — черная смольная дыра. Сизиф бы заплакал сейчас, но не мог позволить себе ронять эти слезы, чтобы не будить в чужих сердцах отчаяние. Нахмурившись, великан неожиданно тяжелым дыханием своим разбросал этих троих по разным углам, а Чимина оставил рядом с собой, заглядывая в его душу и вскрывая те самые страшные воспоминания и о ведьме Чон Су, и о приемном отце, и даже о собаках, спущенных на него родителями еще в детстве. Кажется, этот мальчишка и вовсе терпел всю эту боль, чтобы сейчас обрести такую небывалую силу, оную иметь тот, кто основывался только на своей злости, не мог. Котенок любил этот мир, любил так сильно, что среди того гнилого молчания росли маленькие звездочки. И как же можно было такое оставить? Сизиф придвинулся к нему чуть ближе, чтобы рассмотреть еще лучше, но мальчик лишь улыбнулся, не желая больше медлить и доставая кисти, чтобы вновь подарить великану цвет, теряя свой собственный. — Ты пойдешь туда один, — сказало чудище, — другие не пройдут, а тебя не тронет этот мир. — Нет, — твердо сказал он, — я больше… Я больше не хочу быть один. — Тогда вы можете погибнуть все вместе. — Тогда ты просто поверь в нас. И мы вернемся сюда живыми. Сломанные и искалеченные. Разве такие смогли бы помочь? Великан совсем не понимал этого ребенка, но больше мешать не мог, поэтому лишь послушно подобрал остальных, но слова вдруг потерялись. Небо над ними рухнуло окончательно, разливаясь огромной песчаной бурей. И в мире больше, казалось, ничего и не осталось, словно именно сейчас Намджун окончательно потерял рассудок. Его смех вместо воя природы звучал всюду, ширился. И кляксы бежали вокруг, поедали остатки деревьев, утонувших в песочном одиночестве. Чимин чувствовал, как дрожит тело подростка, поэтому осторожно взял его за руку, улыбаясь ему в этой темноте. Сизиф сжал этих глупых людей в своих руках, унося их к самому дворцу, но по дороге тело его распадалось все больше и больше. Эта буря и бессовестный ветер — они оба пытались убрать все цвета из этого мира, чтобы больше никто и никогда не смог видеть так, как сам король это делать не может. Пусть все страдают так же, как и он. Земля позади тоже распадалась, а от того снежного кусочка и вовсе уже ничего не осталось, только холодный безжизненный песок. Пустота за спиной ширилась, и одной ногой великан уже в нее проваливался, поэтому из последних сил разогнул свою больную спину, разогнался и подпрыгнул, чтобы оказаться у самого дворца. И в маленьком живет великое, но у всего великого есть предел. Поэтому, распадаясь за глупые бессмысленные мазки, чудище в последний раз взглянуло на маленького наследника, а после исчезло. В песке начал утопать и сам замок, просто опускаться на дно, чтобы с небес опуститься в яму и пропасть навеки вместе с уродливым, безжизненным миром черного и белого. Чимин все еще держал чужую руку в своей, но теперь и он не знал, что им делать. Дворец с каждой секундой все больше и больше уходил в пустоту, а ветер резал щеки. Но если бы Намджун исчез, если бы он растворился, никто бы не смог излечиться. Оставлять всех вокруг с этой выжженной раной внутри не было сил, поэтому Тэхен, видя, как на них несутся волки-кляксы, тут же затолкнул детей в замок и им же кинул ключ, а сам вместе с Хосоком остался здесь. На секунду они встретились взглядами, впервые глядя друг на друга на равных. И впервые младший увидел настоящую улыбку на этом вечно опечаленном лице. Странное чувство так и разрослось в нем настоящим садом самых изящных слов. Собрав все силы в своих руках, он начал отстреливаться от монстров, но те распадались, словно всасывая в себя секунды и принимая все новые формы. — Ничего, мы справимся, — вдруг сказал Чон, видя старания своего напарника и бросаясь в эту жестокую битву. Чонгук боялся. И ему не было оправдания. Он боялся, но шел дальше, закрывая собой мальчишку, потому что не мог позволить кому-то столь чистому и светлому умереть здесь. А буря внутри пустого замка приобретала все новые силы, вторила сама себе, сама себя повторяла и зачем-то кричала что было мочи, слезы ледяные роняла по стенам. Чимин посмотрел на своего друга и неожиданно остановился, не разрешая ему идти дальше. Но только юноша не хотел оставлять его, он не мог просто так отпустить этого маленького, израненного и хрупкого котенка на встречу с опасностью, но спорить с младшим было слишком бесполезно, поэтому он еще крепче сжал чужую руку, не зная, в общем-то, как теперь ее отпустить. — Не надо, — прошептал мальчик, — туда я пойду один. — Я ведь смогу управлять его телом, — возразил подросток. — Нет, это не поможет. Пожалуйста, останься здесь, — он вложил ключ в чужие руки и добавил: — Спасайся, если что. Словно он мог это сделать. Глупый ребенок. Зачем говорить так, словно идешь на казнь. Если бы Чонгук мог сейчас наорать на него, так бы и сделал, но в итоге лишь остался ждать там, а паук за его спиной, казалось, так и жаждал возможности полакомиться человеком. Огромное тело и сотня красных глазок. Юноша и глазом моргнуть не успел, как эта черная вдова, обернувшись по своей оси, встала на его пути. Только вот людей Чон боялся намного больше, чем какого-либо другого существа, поэтому он тоже вступил в этот бой. А сам Чимин бежал дальше, продолжая прижимать к своему сердцу краски и кисти, у него был свой личный план, но в один момент он все же остановился. И время замерло в этом месте. Стоило только котенку подняться на самый верхний этаж, где буря была уже невыносимо черной, он смог разглядеть, как на стенах мелькают воспоминания. Образ родителей, давно потерянных в памяти самого ребенка, плавал здесь всюду, множился и отражался в зеркалах, чтобы разбиться и умереть. Приложив изодранные руки к стенам, котенок четко мог понять: это все неправда. Это все не так, как было на самом деле, потому что в истине не могло быть столько тоски и слез. Войдя в тронный зал, Пак еле удержался на ногах, ведь холодный ветер все еще пытался защитить своего короля, а тот спрятался в углу, вжался в стену и просто плакал, позволяя себе такую милость впервые, ведь никогда еще в своей взрослой жизни он этого не делал. А быть взрослым слишком тяжело, когда ты и вовсе никогда не был ребенком. Но только вот сам котенок видел все это совсем по-другому, поэтому он улыбнулся. Просто улыбнулся и, держась за стену, начал подбираться ближе, но голос мужчины остановил его: — Хватит. Не подходи. — Хен, прекрати, — строго начал он, — ты выдумал себе все это. — Выдумал? — старший усмехнулся. — Словно ребенок что-то понимает. — Понимаю. И я знаю, что ты выдумал. Тебе было больно, потому что ты чувствовал себя брошенным. А не потому что был таким на самом деле. Король никогда бы не смог принять такие слова, поэтому поднялся на ноги и посмотрел на этого наглеца, вспоминая, как видел его еще пару лет назад, когда ведьма выбросила его, одиннадцатилетнего, на мороз, прямо к псам, чтобы те загрызли ребенка. Тогда Намджун был рядом, но ничего не сделал, просто смотрел, свято веря, что этот оборванец получает по заслугам за все способности, что ему достались по наследству. Как оказалось, быть взрослым и одиноким вовсе не значит быть мудрым. Мужчина сделал шаг вперед, по лицу его потекла черная акварель — так таяла его корона. Злобный ветер начал бросаться на Чимина, резать его кожу, но он давно уже не чувствовал боли. У него была цель, и теперь он никому не проиграет. Поэтому он тоже сделал шаг навстречу. — Думаешь, ты можешь так просто распоряжаться чужими судьбами только потому, что твоя собственная тебя не устраивает?! Думаешь, можно желать чужой смерти, чтобы собственная жизнь стала счастливее?! Это низкий поступок, хен. Или как мне тебя называть?! — Довольно. Я тебя слушать не желаю. — Но ты должен услышать это! Хотя бы один раз послушай других, а потом уже страдай! Котенок сделал еще один шаг навстречу — и время окончательно умерло. Все остановилось, даже этот ветер. А трусливый король начал отступать, словно не желая слушать правду. Он не хотел сознаваться в том, что иногда печали человек сам себе придумывает, что порой на боль нужно смотреть по-другому. Он не хотел верить самому себе, знающему все это, поэтому начал трусливо бежать обратно, спускаясь по лестнице и тут же попадая в ловушку силы Чонгука, перепачканного в черной акварели. Намджун пытался вырваться, но его тело было парализовано, поэтому ему оставалось только кричать, взывая к этому миру. Но, расколовшись, он уже ничем не мог помочь чужому одиночеству. И тогда Чимин снова приблизился к своему брату, строго глядя ему в глаза. — Может быть, в детстве тебе и было одиноко, но чего ты ждал? Что тебя будут жалеть?! Что тебя обнимут?! Чего ты ждал от мира, отвечая на зло злом?! — Что… — мужчина оскалился. — А чем еще я мог отвечать?! Хватит поучать меня! — Я говорю лишь то, что ты уже и так знаешь. Ты не смог принять свою боль, потому что ты не хочешь этого делать. Мир жесток, но ты сам виноват в том, что стал таким! Думаешь, печаль и одиночество — это все, на чем заканчивается жизнь?! Думаешь, если ты сошел с ума, остальные обязаны жалеть тебя?! Слова бились о стенки разума, отлетали и резали чужое сердце. Король настолько отчаялся, что окончательно потерял над собой контроль, начиная по-детски плакать и хныкать. Только в реальном мире все одиноки. И Чимин прекрасно это знал. В реальном мире между одиночеством самого ужасного человека и самого доброго нет разницы, потому что все люди испытывают боль, все люди страдают. И все люди совершают страшные поступки, именно поэтому никакая религия не смогла бы быть чем-то большим, чем бизнес. Никто не идеален, потому что идеала вообще не должно было существовать. Люди придумали его из собственного эгоистичного желания оправдать свои неудачи. Весь мир, вся история человечества — все это всегда было построено только на себялюбии и нарциссизме. И пора бы это уже признать. Только Намджун не мог это сделать, он бежал сам от себя, срывался на себе и делал вид, словно от такой паршивой жизни в нем проснулась какая-то небывалая мудрость. Только правда была очень проста. И мальчик не говорил ничего удивительного или нового. Единственным ребенком, который был здесь, являлся сам Ким и его закоренелое одиночество. Ах, сколько раз сам котенок чувствовал себя плохо, чувствовал, как пламя внутри гаснет. И Юнги был абсолютно прав: без печали не может быть счастья. Именно поэтому Чимин тяжело вздохнул и снова сделал шаг вперед, строго глядя в глаза взрослого. — Никто не бывает изначально одарен любовью. Потому что ее нужно заслужить. И ты просто уничтожил сам себя. Ты не мудрый, ты даже не злодей, ты всего лишь недолюбленный ребенок, который не смог сделать ничего хорошего! И вовсе не из-за того, что ты прав. А потому что ты слишком сильно любишь жалеть себя. После этих слов мальчик снова вздохнул и сделал свой последний шаг, впечатывая палитру прямо в грудь мужчины. Она исчезла в чужом теле, а сам король рухнул на колени, сваливаясь прямо под ноги младшего брата и начиная уродливо плакать. Потому что это была правда, которую он все же не мог признать. Но что-то внутри хрустнуло, разбилось — его сердце остановилось. Намджун посмотрел чуть выше, впервые замечая что-то кроме черного и серого. Впервые увидев цвета. И слезы тут же хлынули из глаз. Трусливый, самовлюбленный, мерзкий и одинокий — это все только про него, но Чимин все равно тоже свалился на колени и обнял брата. Потому что сейчас он должен был быть взрослым и показать, сколько же всего красивого в этом мире. Мужчина прижал маленькое тельце ближе к себе и, казалось, больше не смог бы закрыть свои глаза. Слезы разноцветные катились по его щекам, падая на пол окаменевшего дворца и окрашивая его заново. Ветер подхватил эти краски и тут же разнес их по всему миру. Чонгук молча наблюдал за этим, а после собрался с духом и тоже обнял этих двоих, чтобы разрушить и свое собственное самолюбие, чтобы теперь они все смогли бы найти свое счастье. Стрелки часов сдвинулись, целуя пространство и оголяя его хрупкую душу. Ветер в танце начал кружиться вокруг, а из-под песка снова стала появляться эта сладкая изумрудная трава, нарциссы сгнили, разлетаясь черными бабочками по всему миру. И кляксы замерли, задрожали и лопнули. И все вороны вдруг, словно умалишенные, начали собираться в стаю, образуя тучи, но ветер, разбивший эту смоль, тут же обернул дождь в одно огромное чудо. Обнимая старшего брата, Чимин краешком глаза наблюдал, как то, что некогда превратилось в пустоту, снова обретает форму. Как в настоящей сказке, вдоль высохшего берега снова выросли кустарники, расцвели и зазеленели. Тучи роняли цвета в каждый угол, а высохшие воспоминания на стенах замка отцветали, рушились и крысами убегали прочь. Диким плющом покрывались башни, а они так и сидели, двое детей и один ребенок, собранные в круг и очерченные квадратом. Тэхен и Хосок, доселе храбро сражавшиеся с кляксами, узрели, как те трусливо убегают прочь, прячась в трещинах и умирая от пустоты. Мир вокруг них будто бы строился заново, и младший незамедлительно рухнул на землю, купаясь в лучах теплого солнца, как игривый хорек. Но полицейский тоже утомился, поэтому просто лег рядом, закрывая глаза и улыбаясь. А там, внутри тронного зала, мужчина вдруг схватил детей за руки и тут же повел их за собой, уносясь к склону, на котором еще совсем недавно он так бессовестно пытался уничтожить собственного брата. Намджун не мог принять правду о себе, но больше не хотел врать, поэтому улыбнулся и вдруг спросил: — Неужели все вокруг действительно всегда было таким красивым, а я, дурак, просто не хотел это замечать? — Так и есть, — спокойно ответил котенок. И, казалось, только Чонгук тут же понял, что сейчас произойдет, поэтому схватил Чимина за руки и не позволил ему двинуться больше ни на шаг. А бывший король молчаливо кивнул, разогнался и прыгнул со склона вниз, прямо в бездну, в своем полете теряя человеческое тело и разливаясь огромным морем, чтобы закрыть все свои преступления. Он не мог стать лучше, не мог исправиться, но хотя бы так он смог бы смириться с собственным эгоизмом. Мальчик застыл на месте, не веря своим глазам, но подросток мягко прижал его к себе. — Думаю… Это его извинение, — прошептал старший, целуя чужую макушку. Когда огромное море жемчужиной свернулось под ногами и волнами разбилось о далекие горы позади, даже там распустилась вишня. Впервые увидев цвета, Намджун решил поделиться своей радостью со всем остальным миром. Это его собственная исповедь, хоть он действительно все еще не мог принять то, что все те плохие воспоминания он сам сделал такими уж ужасными. Потому что на самом деле котенок был абсолютно прав: никто не обязан был любить его просто так. Это было так эгоистично требовать от кого-то взаимных чувств, когда в тебе только злость и ненависть. Прежде, чем поучать весь мир, мужчине нужно было измениться самостоятельно. Чимин понимал это, ведь в его маленьком хрустальном сердце действительно жила настоящая красота. Поэтому он улыбнулся, махая рукой и закрывая глазки. Он хотел попрощаться с братом, обрести которого ему повезло совсем недавно. Но, может, это и называется судьбой? Когда даже самые жуткие и грязные истории превращаются в нечто столь доброе, что хочется обернуться птицей сизой и взлететь в самое небо… Во всяком случае, каждый сам вправе решать, что он чувствует. Чонгук слегка наклонился, чтобы набрать целебной воды, но вдруг посмотрел на своего друга, улыбнулся и схватил его за руку и потянул на себя. Пак свалился прямо в море, чувствуя, как все его раны тут же заживают, но вдруг закрыл свое лицо лапками, стесняясь показаться подростку без шрамов и синяков. Раньше его настоящее лицо было скрыто, поэтому теперь ему было страшно, что кто-то узнает его настоящего. Но юноша придвинулся ближе, открывая для себя эту красоту заново. Щеки обоих снова тут же раскраснелись, они отвернулись, а огромное солнце над ними загорелось, по-доброму рассмеялось и обняло их своим теплом. Черемуха, вишня и груша — все деревья расцвели, встречая свой новый день на самом настоящем острове счастья. Чонгук нарисовал ключом дверцу, дожидаясь, когда старшие, наконец, соизволят появиться здесь, хотя они, в общем-то, и не спешили, тоже тешась своим целебным молчанием. Тэхен поднялся первым, уже сделал шаг навстречу детям, но Хосок схватил его за край штанов и прошептал: — В реальном мире ты преступник. — Да, я обещал сесть в тюрьму, я помню, придурок, — закатил глаза он. — Ага, поэтому мы никуда не пойдем, — вздохнул старший, улыбаясь и наконец отпуская все те печальные воспоминания. Потому что прошлое уже не исправить, будущее было только впереди, поджидало его и согревало яркими лучами. Младший тоже улыбнулся и прилег обратно, надеясь, что теперь они оба найдут здесь себя, что они оба научат друг друга быть настоящими людьми. Во всяком случае, небо было таким ярким и красивым, что они не могли не верить в это. Чимин сразу же все понял, поэтому просто решил оставить несчастных тут. Ведь родители мечтали подарить людям счастье именно здесь, верно? Тогда он не мог противиться их воле. Взяв за руку подростка, мальчик покинул этот остров, а ключ они оставили позади себя. Другим нужнее. Время все еще неумолимо неслось дальше, поэтому Чонгук, не отпуская чужой руки, побежал в другую палату. Они оба расталкивали медперсонал, летели, словно у них за спинами были крылья. Надежда расцвета во время всеобщего хаоса, а из незакрытой двери тут же полетели бабочки, такого же жемчужного цвета, как и само море. Они вылетели из окна и смешались со снегом, вальсируя в воздухе и тут же утопая на теле всякого больного. Подростки разделились, уносясь в две соседние палаты и, не позволяя врачам ничего делать ни с Юнги, ни с Соджином, влили в них целебное море. Чимин прижался к груди Юнги, а тот тут же раскрыл свои лисьи глазки и, сам себе не веря, улыбнулся. Его боли больше не было, но было это детское заплаканное личико, было это маленькое счастье и такая огромная жизнь впереди. Писатель прижал к себе мальчишку, тоже начиная плакать от переполнивших его эмоций. Он мог бы сказать котенку сотни «спасибо» и тысячу «люблю», но в его маленькой печали тут же расцвели подсолнухи, отражая этот яркий цвет счастья. Уже через секунду в палату Мина влетел его возлюбленный, такой же здоровый и по-настоящему счастливый. Траурный черный вдруг окрасился в нежно-голубой. — Я… — только и смог выдавить из себя бизнесмен, падая на колени перед ребенком и целуя его руки. — Теперь все будет хорошо, — улыбнулся котенок, — у нас всех. — Обязательно. За печалью всегда следует счастья, а за счастьем — снова печаль. Это бесконечный круговорот жизни. Трудности будут всегда, всегда будут слезы, а отчаяние никогда не оставит тебя на твоем пути. Но это вовсе не значит, что ты все еще не можешь радоваться жизни или мечтать. Мир слишком красив, чтобы жить только в своем собственном одиночестве.