Sisyphus

Тот день был кошмаром, но когда он успел закончится? Чимин очнулся уже в больнице, чувствуя, как тепло разливается около его бока, но не в силах открыть глаза. Он всегда платил самой страшной ценой за то, что пытался восстановить уже разрушенное, поэтому и сейчас казалось, что голова вот-вот лопнет, а тело само распадется, рассыпется. Но что-то сдерживало эту боль, что-то держало его душу в узде и не давало просто захлебнуться своим отчаянием. Кое-как найдя в себе силы, мальчик все же смог открыть глазки, тут же впиваясь туманным взглядом в уснувшего рядом с его кроватью Чонгуком. Это было так странно, что сердце забилось сильнее, но он не мог позволять подростку так просто спать, испытывая его терпение. Хотя младшему и было слишком страшно спрашивать, что же случилось со всеми, ведь головой он прекрасно понимал, что выжить в том ужасе было практически невозможно. Но он выжил, словно его защищало само небо, не позволяя ни ветру холодному, ни жгучему июльскому пламени навредить крошечному котенку в таком огромном мире. Внутри у него Антарктида, но все тело рыдало по Аргентине, умоляло ее вернуться. Слегка касаясь кончиками пальцев чужой макушки, Пак все же решился освободить чужой разум от сна, чтобы узнать оглушительную правду. Чонгук сонно открыл глаза, но тут же отскочил в сторону, на секунду лицо и ушки его залились краской, но уже скоро он снова побледнел, понимая, какой разговор предстоит им впереди. По одному только взгляду строгому старшему стало ясно: Чимин настроен очень серьезно; поэтому ему оставалось только озвучить это: — Господин Ким… Не мертв, — осторожно начал он, — как и Мин Юнги. — Правда?.. — улыбаясь, прошептал мальчик. — Правда, но… Понимаешь… — Пожалуйста, не тяни, все в порядке. Я… Я сильный. — Они оба в критическом состоянии. Их задавило плитами, так что… — юноша закусил губу, пытаясь не смотреть на своего друга. — Я не знаю, чего ожидать, но пока что они оба в коме. Врачи говорят, что вряд ли кто-то из них очнется. Оставалось только кивнуть. Котенок никак не мог им помочь, никак не мог заставить их проснуться, даже если бы нарисовал их счастливыми и довольными, здоровыми и смеющимися. Все не имело значения, а его сила буквально догорала в его руках, поэтому он просто закрыл лапками лицо, тяжело дыша и понимая, что его даже не особо задело тем взрывом — такая преступная безопасность. Способности позволяли его ранам затягиваться на глазах, ведь эта сила жила сама по себе, ширилась в его организме, как паразит, и точно не хотела терять своего хозяина. Но никакая физическая боль не сравнится с тем отчаянием, что поселилось в гнездах его легких. Внутри все птицы умерли, а за окном догорала ночь. Луна так и не вышла встречать землю, уродливо прячась за облаками, а звезды все попадали в снег, исчезли, отразившись в глазах друг друга. Весь мир ослеп и заполнился этими серыми красками. И от этого было еще больнее, потому что Чимин никогда бы не согласился с тем, что мир именно такой: одинокий, грязный и бесцветный. Ведь ни теней, ни тьмы не существует. Все они — отсутствие света, а значит, что последнее — свойственная жизни категория. Поэтому мальчик не имел права опустить руки. Он был единственным, кто мог помочь, ведь это не глобальная история, не что-то масштабное. Это его собственная сказка-ужас. Эмоции смешивались внутри ребенка, то рисуя прекрасные мотивы маслом, то стирая все это жижей болотной и кровью. Понимая, как же сильно сейчас запутан мальчик, подросток неожиданно придвинулся чуть ближе, позволяя себе погладить друга по здоровому плечу и посмотреть в его горящие глазки. — Ты не обязан никого спасать, — тихонько сказал старший, — не нужно быть героем только из-за того, что ты имеешь какие-либо силы. — Но я должен… Я хочу спасти их… — Не все в мире происходит так, как мы того желаем, правда. Я… Я не переживал того, что и ты, но могу понять, что ты так отчаянно хочешь помочь приемной семье из-за того, что благодарен им за свое спасение. Но в первую очередь ты ребенок, так что должен думать о себе. Невозможно вытянуть людей с того света, поэтому перестань! Просто успокойся! На самом деле юноша понимал, что поступает эгоистично даже сейчас, когда просит того, из-за кого сердце бьется чуточку быстрее, чем должно было бы, просто быть в порядке. Чонгук понимал, что он не хотел потерять котенка в этом безумии, но сейчас он не мог обнять его или взять за руку, чтобы успокоить встревоженный океан застоявшейся печали в душе Чимина, но последний не хотел его слушать, продолжая снова и снова обдумывать план своих действий, воображая себя этим самым героем, существующим только для того, чтобы спасти всех вокруг и после стать пустотой. Ведь проще помнить злодеев, правда? Они интереснее, многограннее, страшнее, оттого все мы и помним тех же маньяков, а не тех, кто их поймал. Пак готов был умереть в безызвестности, если бы это могло исцелить писателя и бизнесмена. Только от одного этого желания внутри разворачивалась целая буря, заполняющая песком и легкие, и сердце, и даже глазницы. Подросток больше не мог смотреть на эти мучения, поэтому раздраженно выдохнул, поднялся и гордо вышел из палаты, оставляя мальчика наедине со своими мыслями и ночью, монстром разрастающуюся за окном. Но и минуты не прошло, как Чонгук вернулся, аккуратно взял чужое личико и наклонился, позволяя их губам в секундном танце соприкоснуться друг с другом. На щеках обоих вспыхнуло пламя, но котенок смог лишь отшатнуться, непонимающе глядя на старшего своими кошачьими глазками. — Я… — смущенно прошептал юноша, теряя равновесие. — Просто ты по-другому не хотел меня слушать, поэтому! Вот! — И что ты хотел сказать?.. — Что сейчас тебе нужно успокоиться и не думать ни о чем. Даже если ты захочешь спасти их, в таком состоянии ты и шага самостоятельно сделать не сможешь, понял? — он тут же уложил чужую голову обратно на подушку, накрыл чужое тело одеялом и отошел в сторону, чтобы отвернуться лицом к стенке и прошептать: — Поэтому отдыхай сейчас. А когда тебе станет лучше, мы оба подумаем над тем, что смогли бы сделать, хорошо? Просто отдохни. Казалось, в этой темноте раскрасневшиеся лица обоих могли бы послужить настоящими фонарями, только они были здесь, в обрамлении этой серости. И им не нужно было видеть глаза друг друга, чтобы понять все и без слов. Как же много человеческого все еще остается условным, молчаливым и тихим! Казалось, спокойствие и ужас — грани одного и того же чувства, только никто об этом не говорит, останавливаясь на любви и ненависти. Сейчас Чон в полной мере понимал, что может чувствовать младший, но он действительно хотел, чтобы сейчас мальчик просто расслабился, позволяя своему измученному телу отдохнуть. Ведь у любой боли есть свои пределы. — Отдохнешь?! — слишком уж громко сказал юноша, начиная уже дрожать от смущения. — Отдохну, — спокойно ответил ему Чимин. Конечно, сейчас время было не для детской влюбленности, невесть откуда взявшейся в теле Чона. И, безусловно, сейчас стрелки часов мчались не для того, чтобы продлить их общий момент абсолютной привязанности, но от этого котенок действительно смог немного успокоиться. Надо же, щепотка любви в любое сердце — оно расцветет среди плит эгоизма и одиночества. И неважно, какой именно любви, ведь не вся любовь обязана измеряться в поцелуях или прикосновениях. Не вся любовь обязана быть озвучена, поэтому и то чувство, что связало их тела красной нитью, никто из них не решался как-то обозвать, словно боясь разбить еще такую хрупкую связь своими неумелыми детскими ручками. Подросток нахмурился и, странно махнув рукой, вышел из палаты, понимая, что теперь Чимин должен побыть один. Осторожно положив руку на сердце, мальчик попытался остановить свое учащенное сердцебиение, но то никак не слушалось своего непутевого хозяина, поэтому оставалось только смириться с ним. Наверное, сейчас он был бы счастлив, если бы не знал, что за тьмой ночи стоит огромная рана, траурным венком обрамленная. Пак все еще не мог поверить, что этот кошмар случился, но не ему привыкать к боли. Ему нужно было привыкать к ее отсутствию. Но мальчику казалось, что теперь, когда его брат совершил непоправимое, у него самого намного больше силы. Потому что теперь были те, кто готов был сражаться на стороне этого ребенка. Больше он не должен был спасать всех в одиночку.

***

Тэхен плелся по черному коридору вслед за своим начальником, плелся, словно умер уже давно, а его тело несносные кляксы тащили все дальше и дальше. Будто бы в этом было что-то сакральное, значимое, но на деле ни четырнадцать поцелуе, ни восемьдесят восемь слов о любви не смогли бы дать ему точный ответ на вопрос: правильно ли они поступили, когда взорвали эту больницу? На деле, юноша и сам себя считал пустоголовым, прошлый он никогда бы об этом не задумался, но в голове так и стоял этот жестокий, проницательный взгляд Хосока и вырванные из его уст фразы: «Ты знаешь, что такое смерть?» Сейчас ему казалось, что он действительно больше не понимает значения этого слова. Русская смерть обозначала слепоту к красоте природы, а что это значило здесь было уже совсем непонятно. В голове несчастного языки смешивались, терялись границы между настоящим и несуществующим. Мужчина выглядел так, словно ничего и не случилось, он был настолько воодушевлен собственным благополучием, что и поверить не мог своей удаче. Он был уверен, что Сокджин уже горит в аду, поэтому внутри по пустоте и одиночеству разливался мед. Он поглощал свою сладкую тоску, как самый главный деликатес, и Намджун выглядел по-настоящему счастливым, ожидая такого же блеска в глазах подчиненного. Но, глядя на это лицо, он видел лишь замешательство. Тэхен умел лгать, но сейчас, запутавшийся в самом себе, он не мог просто сыграть такого же сумасшедшего. Словно юноша вообще впервые почувствовал себя не игрушкой, а ее создателем. — Хочешь, я покажу тебе кое-что? — воодушевленно спросил начальник, улыбаясь так ярко, словно само солнце должно было вот-вот расколоться. Не успел младший и слова из себя вытащить, как мужчина уже грубо схватил его за руку и достал тот самый хрустальный ключик, рисуя им дверь и тут же ее открывая, чтобы впустить другого человека на свой собственный остров счастья. Теперь все там должно было быть столь же прекрасно, как и было, ведь он отомстил, ведь Ким смог уничтожить виновника всех своих бед. Теперь все должно было быть хорошо, верно? Он верил в это так сильно, что кроме способности видеть цвета, казалось, он еще и оглох. Ведь только бы Тэхен ни пытался достучаться до него, сколько бы раз ни пытался сказать, что никуда с ним не пойдет, его продолжали тянуть в черное безмерное море. Очевидно, Намджун просто не мог понять, что все в этом чудесном мире потеряло свои краски. Юноша шагал под чужой указкой, чувствуя, как внутри закипает то ли злость, то ли отчаяние. Дверь в этот мир оставалась позади, а они шли дальше. И с каждым новым шагом одного из наследников небо осыпалось все сильнее, а чернота заполняла все вокруг. Деревья увядали, растекались по пространству кляксами и порождали монстров. Травинки теряли свой контур и хоронили сами себя под песком, серым и безжизненным. Казалось, и сам подчиненный превращался в контур человека, кожа его словно отцветала, как на старенькой фотографии. Солнце над их головами действительно лопнуло — и по небесам поползла грязная акварель, распадаясь на черных воронов с коршунов. Так тревожно младшему не было даже в Сибири, когда с криком на их деревушку неслась снежная лавина, ведь там он всегда мог спрятаться, убежать, а сейчас утомленный человеческим телом и собственным несчастьем Намджун никогда бы не отпустил единственного, кто остался на его стороне. Слепой к цветам мужчина не мог понять, что разрушает этот мир. В его фантазиях все здесь было таким ярким и цветным, каким и придумывали его родители. Если бы он только мог увидеть хотя бы этот кроваво-красный или изумрудно-зеленый, но на деле он все здесь только уничтожал. Его отчаяние цвета сажи, его серая печаль и белое пустынное одиночество — все это вворачивало контур так кропотливо созданного мира в одно липкое слово «ужас». — Нравится? Если хочешь, я и тебя пущу сюда жить. Ты ведь тоже такой, как и я, да? Тебя тоже ведь никто никогда не любил. А тут сможешь жить в свое удовольствие, иногда буду отпускать тебя в другой мир, на землю. А здесь будем вместе, ха-ха! Можем… Мы сможем даже стать друзьями, представляешь, как здорово будет? — перебивал сам себя старший, вторил себе и задыхался от навязчивых мыслей. — Это отвратительно, — смог лишь выдавить из себя Тэхен, — это безумие. Если даже я могу это понять, то, поверь, у тебя крыша поехала окончательно. Я всегда знал, что ты придурок, но я думал, что это я самый дурной, а в тебе есть хоть что-то нормальное! И я ошибался! — И что ты хочешь этим сказать? Почему это все безумие, чертов идиот?! Может, ты своей пустой головой просто не можешь понять, что происходит?! — Да все я понимаю! Ты просто свихнулся! Я убийца и подонок, но ты хуже меня. — Повтори еще раз, — глаза его почернели, а голос стал звонче. — Повторить?! — возмутился гость. — Да запросто! Твои идеи бессмысленны! Ничего не строится так просто! От чужой смерти ты ни на каплю счастливее не стал! От слов этих птицы сбежали в стаю, теряя свой смольный цвет в поднявшимся за спиной наследника смерче. Он вырывал с корнем мертвые сосны, разбивал ими небеса. И песчаная буря вдруг обняла несчастного мужчину, поцеловала его в самые губы, чтобы точно узнать причину печали этого человека. Для всего разрушенного, разбитого мира Ким Тэхен стал главным врагом. Юноша понимал это очень четко, поэтому, сложив пистолет из пальцев, попытался выстрелить прямо в сердце начальника, но злобный ветер, уже познавший вкус оружия, отбил этот удар, сталкивая с ног младшего. А сам Намджун, окончательно обозлившийся на всех еще живущих и уже мертвых, обрамленный ядовитым смерчем, начал шагать ближе к своему личному Иуде, но не чтобы поцеловать его, а чтобы убить. Пусть остров счастья познает смерть. Ведь там, где нет печали, нет и счастья, верно? Тогда пусть то, что априори должно было спасать, окажется местом похорон. Мужчина шел к своей цели очень точно, но его жертва не была согласна с таким исходом. Юноша быстро собрался с мыслями, сжимая руки в замок и тут же словно отбрасывая что-то вниз. Между ними — бомба, тут же отбросившая двоих в разные стороны. Тэхен знал, что времени лежать не было, поэтому быстро поднялся и уже хотел броситься вдаль, как увидел среди песка тот самый хрустальный ключик. Тут же подобрав его, он сорвался с места и помчался к двери, чтобы точно убежать из этого мира, но буря поднималась все больше, кричала все страшнее и словно забирала цвета всего вокруг. Младший видел, как его руки, изодранные при взрыве, обнажаются, окрашиваются в печально-серый. Мужчина снова начал приближаться к нему, поэтому юноша перестал замечать хоть что-то, буквально врезаясь в дверь и закрывая ее за собой на ключ дрожащими руками. Настоящий мир вокруг тоже окрашивался в черный, ведь теперь, после настоящего теракта, слова того странного незнакомца уже не казались такими смешными и веселыми. Во всяком случае никто не смеялся, но плакали многие, плакали и закрывали шторы, дрожа от страха, поднося венки к восстановленному квадрату, но замечая, как он очерчен кругом взрыва. Тэхен вдруг посмотрел на себя, замечая, как с него стекает серая акварель и падает на пол, превращаясь к несуразные кляксы. Кое-как переведя дыхание и успокоив собственное сердце, подчиненный все же смог подняться на ноги. Он подошел к окну и встретился взглядом со своей тревожностью, замечая, как вся страна окрашивается в траурный черный. Небо тоже казалось серым, как и там, разве что с него еще не валились ни облака, ни звезды. Но что-то ужасное, что-то невероятно страшное точно готовилось, словно время должно было вот-вот остановиться. Тэхен понимал весь этот ужас очень четко, словно он действительно стал человеком. Посмотрев на себя в зеркало снова, он вдруг понял: по ту сторону его двойник плачет. Краска все еще стекала вниз с рук и лица его — и настоящие цвета юноши открывались все больше и больше. Кожа у него была карамельно-бледная, а глаза — самый крепкий чай. Только там, на острове счастья, все это было окрашено в серый. Оказалось, что терять собственный цвет намного страшнее, чем терять рассудок, и дрожь пробежалась по телу несчастного. Но не было времени жалеть себя. Этот бег до такси казался бесконечным. Биение собственного сердца младший уже не чувствовал, позволяя тревоге заполнить все пустоты в своем теле. Постоянно подгоняя водителя и после попросту бросая свой кошелек в него, Тэхен все же смог добраться до своей собственной квартиры и судорожно начать развязывать Хосока, надеясь, что тот не убежит прямо сейчас. Но Чон и не собирался это делать, видя, насколько тревожно его напарнику, видя, как тот буквально сейчас готов свалиться лебедем черным на грязный пол и погибнуть. — Ты должен мне помочь, — бегая глазами, начал Тэхен, — это не моя прихоть, правда… Я… Не знаю, с чего начать… — Вы взорвали больницу? — устало спросил старший. — Правильно понимаю? — Да, но стой, пожалуйста, не уходи, мне очень нужна твоя помощь, — начал умолять напарник, хватаясь за чужие руки, — пожалуйста, не уходи… Чон бы прямо сейчас развернулся, но он впервые видел на лице, вечно искаженном кривой улыбкой, отчаяние. Сейчас Тэхен как никогда был похож на настоящего человека, а не на убийцу. И полицейский прекрасно помнил, как тоже так хватался за руки в участке, прося простить его, прося хотя бы поцеловать невесту перед тем, как ее кремируют и положат в урну, бесформенную и одинокую. Но тогда никто его не послушал, выкидывая с похорон, никто его не послушал, поэтому сейчас он сам не мог остаться глухим к этой молитве. Поэтому старший замер на месте, позволяя ему рассказать все, но после услышанной истории, что заполнила его уши целиком и полностью, словно готовясь взорваться с минуты на минуту, единственное, что он мог почувствовать, — беспокойство. — Хорошо… — вздохнул старший. — И что теперь ты хочешь? Если он заперт, разве теперь он может сделать что-нибудь еще? — Вряд ли, но… Ты не понимаешь, да? — Не понимаю… — Мы должны исправить то, что он натворил. — Чего? — Хосок даже улыбнулся криво от такой глупости. — Тот, кто сам совершил подрыв, вдруг захотел исправиться? Что это еще за бред? — Я сяду в тюрьму после этого, если тебе так хочется, но, пожалуйста, помоги мне. Я… Я подумал над твоими словами. — Все, заткнись, — вздохнул он, — что ты планируешь сделать? — Найти Пак Чимина. И там ты сам все поймешь. Это было так странно. Полицейский совсем не привык видеть, как этот человек старается не ради себя, но в целом Чон мог понять, чем все это было обусловлено. Только, к сожалению, на чужие чувства он ответить не мог, как и не мог стать героем снова. Он уже однажды попытался, обжегся и больше даже не старался стать тем, на кого можно было бы равняться. В сказочный остров по ту сторону двери верилось еще труднее, но в этом безумном мире чего только не случалось, поэтому юноша просто согласился, вверяя свое тело в распоряжение бессовестного и безжалостного убийцы. Какая же забавная штука эта жизнь, правда? Никогда не знаешь, когда же твой враг обернется твоим самым верным товарищем, а тот, перед кем ты готов был стоять на коленях в признании в одинокой любви, покажется тебе самым омерзительным человеком на земле. — А после того, как я помогу тебе, ты выполнишь свое обещание? — прошептал старший, разминая отекшие руки. — Так хочешь сдохнуть?! — не выдержал его напарник. — Зачем?! Зачем тебе это, придурок?! — Вот теперь я вижу снова того Тэхена, как хорошо, — улыбнулся Хосок, — а я уже испугался, что тебя подменили. — Просто заткнись. Руки — петли, сердце — камень. Полицейский щелкнул напарника по лбу и тут же оскалился, словно зверь дикий. Эмоции старшего всегда были сложны для прочтения, хоть и врать он совсем не умел. Но теперь Ким точно мог увидеть, насколько серьезно этот человек относится к своему делу. Раньше сердце юноши никогда не обращало на это внимание. Только время мучительно растекалось по памяти, а они все еще ничего не сделали. Все еще были здесь, в доме, напоминающим само воплощение чей-то детской травмы.

***

Оказалось, что не у всякого цвета есть свое название. И это было так странно осознавать. Странно, что у кого-то есть просто глупый номер, а у кого-то сложное слово. Это как хоронить известного человека под цифрами, со штрих-кодом, так как это намного дешевле. Чимин впервые видел палитры таких цветов, ведь раньше ему позволяли лишь смотреть на детские наборы красок или карандашей, а теперь перед ним раскрылся чуть ли не каталог с различными оттенками, только глазки котенка все бегали, бегали, а зацепиться ни за что не могли. Это был слишком дорогой подарок, поэтому малыш боялся его принять, а уж тем более от не знакомых ему людей. Только родители Чонгука настаивали на этом, поэтому Пак все же прижал к своему сердцу эту драгоценность, надеясь, что теперь ему точно хватит силы, чтобы спасти всех. Но в первую очередь он прекрасно понимал, что спасать нужно даже не Юнги и не Сокджина, а своего брата. Потому что это он тот осколок зла, что застрял в горле у всего мира. Выбора не было. Только вот мальчик не знал, как добраться до своего хена, ведь в действительности ничего о нем не было известно. А полиция бы тут не помогла. Погруженный в свои мысли, ребенок и вовсе на пару минут забылся, что в его палате стоят два незнакомых ему человека. Родители подростка прождали еще немного, но когда часы пробили ровно вечер, все же дернулись, желая уйти, но после Чимин все же вернулся в реальность и вдруг спросил: — А почему вы дарите это мне?.. — Потому что именно ты сделал нашего сына счастливее, — улыбнулась женщина и взяла мужа за руку, добавляя: — Нам очень жаль, что и мы посчитали тебя тогда грязным оборванцем. Вероятно, мы тоже просто эгоисты, не способные на что-то хорошее. — Но мы, как и наш сын, будем стараться, — закончил мужчина. Вскоре их силуэты исчезли в дверном проеме, оставляя после себя только две несущиеся тени. И когда семья Чон, наконец, удалилась, в палату почти вбежал сам Чонгук, смущенный, покрасневший и слегка дрожащий. Только мальчику сейчас действительно было не до всего этого, поэтому он лишь кивнул своему другу, пытаясь подняться на ноги. Чужие руки тут же пихнули его обратно, а строгий взгляд этих огромных карих тут же прибил его к больничной койке. Юноша не мог понять, зачем Пак так мучает себя снова и снова, поэтому ему оставалось лишь возвращать непослушного обратно, позволяя хотя бы чужому телу отдохнуть. Присаживаясь рядом и осторожно гладя чужие коленки, подросток попытался посмотреть в окно на траурно-черный Сеул, но тут же отвел взгляд не в силах видеть это отчаяние. На самом деле, он хранил в себе одну тайну, но боялся рассказывать ее Чимину, ведь не знал, сможет ли тот справится с такой информацией. Пару часов назад врачами было принято решение завтра же отключить аппарат поддержания дыхания Мин Юнги, ведь спасти того уже было невозможно. Ледяной дождь рассыпался хрусталем по сугробам, тихонько стучал в окно и просил этих двоих поплакать вместе с ним, но пока юноша хранил в себе эту тайну, он не мог даже позволить себе что-то сказать. А котенок так и сидел, прижимая к себе огромный набор акварели и идущую вместе с ним кисточку. Руки все еще безумно болели, а боль эта скручивалась под кожей и иголочками маленькими заползала в вены. Воцарилась такая тишина, что эти двое стали слышать дыхание друг друга, но не решались начать разговор — слишком уж страшно сейчас было в мире, чтобы продолжать свои привычные беззаботные беседы. Чонгук безумно хотел снова поцеловать его, но точно знал: сейчас это будет нечестно. — Послушай… — вдруг прошептал старший, пытаясь начать диалог, но был тут же перебит. — Я в порядке. Все в порядке, — остановил его Чимин, — я знаю, что ты хочешь лучшего для меня. Шепот все равно бы потерялся среди этих стен, а говорить громко как-то и не хотелось, поэтому юноша только тяжело вздохнул. Дверь неожиданно открылась — два незнакомых лика сверкнули звериными глазками в проеме. Подросток тут же поднялся, закрывая друга своим телом и принимая какую-то странно-агрессивную позу, словно кто-то и до этого хотел напасть на больного. Но мальчик сразу же приподнялся и свесил ноги с кровати, ожидая, что же ему скажут. Отчего-то это глупое детское сердце было уверено, что ничего плохого не должно произойти. В палату вошли двое: один был похож на прекрасную снежинку со своей невероятной зимней внешностью, а другой — на грязную осеннюю лужу. В глазах второго читалось такое отчаяние, что и самому хотелось схватить сейчас петлю и повеситься. Но дети сохраняли спокойствие, точно настроенные защищаться: они ведь все-таки обладатели крайне интересных способностей. Особенно Чонгук, что не стал дожидаться какого-то действия со стороны непрошеных гостей и тут же парализовал их тела, заставляя их замереть, словно статуи у входа. Высокому юноше такое явно не пришлось по душе, поэтому он, еле-еле сопротивляясь разросшимся внутри спицами чужой способности, достал из кармана хрустальный ключик, что сверкнул в этих сумерках, словно маленький огонек, сверкнул и подарил Чимину такую огромную надежду, что он и не знал уже, как вместить ее в свое маленькое искалеченное тельце. — Что это? — непонимающе, но все же злобно спросил подросток, продолжая закрывать котенка своими плечами — Твой друг явно знает, что это, — ответил незнакомец, — меня зовут Ким Тэхен. И… В общем, мы работали на твоего брата. — И как вы вышли на меня?.. — прошептал мальчик. — Намджун постоянно о тебе говорил во сне, вот и знаю твое имя. Да и… Да и неважно это. — Чонгук, пожалуйста, отпусти их… Сказать по правде, школьник совсем ничего не понимал, но послушался своего друга и просто вздохнул, присаживаясь на кровать и прекращая управлять чужими телами. А незнакомцы от бессилия чуть ли с ног не свалились, но при детях это было бы слишком позорно сделать, поэтому, держась за стенку, они все же сохранили равновесие. Мальчик подошел ближе к тому, кто назвал свое имя и начал разглядывать ключ, тяжело вздыхая и вдруг понимая, что его брат оказался запертым в том мире. — Дело в том, что твой брат ненормальный, — осторожно начал Ким. — Я понимаю, — спокойно перебил его котенок, — можете не объяснять дальше. Он ведь остался там, верно? — Верно, — кивнул он. — Но дело в том, что… Это ведь остров счастья, верно? Как в той сказке, да? Тогда там должно быть это море целебное. И… И мы сможем все исправить, если… — Нет там уже моря, — печально заметил мальчик, — просто нет… Высохло. — Так нарисуй, — вздохнул Чон, чувствуя, как все взгляды вдруг обернулись к его персоне, и явно смущаясь такого внимания. Чимина словно током ударило от этих слов. Он сначала обернулся к подростку, а после посмотрел в глаза незнакомцам, тяжело выдыхая всю ту надежду, что ему подарили. Ведь все верно, все сходилось именно в этой точке. Этот малыш тоже был наследником острова, а если Намджун мог менять его одними своими действиями, то чуткий к цветам и одаренный способностью рисовать Пак точно мог изменить все. Он мог выстроить тот мир заново, позволяя идеям своих родителей снова вздохнуть. Похороненные под саваном чуждого к счастью мира, они и поверить не могли, что некогда снова оживут. Время, что безмолвно застыло в день взрыва, снова начало свой неумолимый ход. Все краски внутри Чимина смешались воедино, наделяя руки ребенка такой небывалой силой, что захотелось кричать, пусть он и не умел это делать. Все границы между добром и злом тут же стали условными, разбились между этими категориями. Мальчик подхватил чужую идею так, словно от этого зависела его жизнь. От нахлынувших чувств котенок обнял своего друга, позволяя тому буквально умереть от смущения. Только, разумеется, никто сейчас не мог думать о детских утехах, ведь впереди их ждал этот последний рывок, и если у них ничего не получится, скорее всего они там так и погибнут, безмолвные и бездыханные, утонувшие в чужом одиночестве. Жаль только, что никто так и не понял, как же страшно бывает, когда ты способен только разрушать.