The River Flowing

      Если бы я мог все изменить...       Если бы я мог изменить хоть что-то...       Если бы я мог изменить одну единственную вещь за всю свою жизнь...       Каждый мой день наполнен подобными размышлениями, и каждый вечер я листал наши фотографии, в очередной раз понимая, что уже ничего не изменить, ничего не исправить. Может быть, мне следовало тогда побежать за Тими, на коленях вымаливать прощение — может, именно этого он ждал, именно такой реакции добивался, но я этого не сделал, а теперь он меня игнорировал. Я надеялся, что он остынет, и мы сможем нормально поговорить, обсудить нашу ситуацию, но он перестал отвечать на мои звонки и сообщения. Он отвечал, только если я писал ему что-то в комментариях к постам в инстаграме или твиттере, но что я мог написать там из того, что меня действительно волновало? Тем не менее, каждый раз, когда я получал уведомление о его ответе — я спешил написать ему в директ, но уже на эти сообщения Тим не отвечал. Возможно, он все же послушал мой совет и прислушался к пиарщикам, а они наверняка велели ему делать вид, будто между нами все по-прежнему, как было во время съемок и промотура. Как будто мы все те же друзья, как много раз заявляли в интервью.       Иногда я лежал на кровати, разглядывал ускользающий потолок и думал: может, я все это вообразил? Может, не было никакого Тими, не было душных итальянских ночей, жизни на два побережья, признаний в любви и чувства, будто разделяешь с другим человеком что-то сокровенное, недоступное остальным? Фотографии в моем телефоне говорили об обратном, но кто в наше время доверяет технологиям? А, может быть, я просто выдумал свои чувства? Может, это был роман на площадке? Такое сплошь и рядом случается. Слишком вжились в образы героев, слишком увлеклись друг другом — там ведь никто почти не говорил по-английски, естественно, мы общались гораздо тесней. Вот все и перешло в горизонтальную плоскость, и хороший секс — да что там, классный, охуительный секс — продлил роман во времени, а на деле — мы никогда и не испытывали ничего, кроме страсти. Может быть, я просто должен быть благодарен за опыт, должен чувствовать тихое умиротворение, что все закончилось, и теперь я мог вернуться к семье прежним собой.       Я пытался поверить в это — так ведь было бы лучше, но не мог. Я хотел быть рядом с ним, меня ломало без его присутствия рядом — больше, чем когда-либо прежде, ведь до Бостона у меня были хотя бы сообщения от него.       «прости за все мои всратые сообщения. И за то, что был таким мудаком все время. Думал только о себе, ничего не хотел решать. Надеюсь, ты не ненавидишь меня. Я правда очень тебя люблю. Я никогда такого не чувствовал. Извини, что как последний мудак все просрал. Я бы так хотел все исправить. Хотел бы сделать тебя счастливым — без всяких но. Хотел бы просыпаться рядом, видеть твою сонную улыбку, радовать тебя каждый гребаный день, засыпать с тобой в обнимку. Заниматься любовью. Просто быть рядом. Больше не буду доставать. Прости за все, малыш. Люблю тебя»       «И когда это у тебя корона на голове выросла? Такой не ебаться охуевший — все за всех порешал и съебался в закат.       Пиздодельный такой       охуеть»       «малыш прости. Мне так хуево без тебя. Пожалуйста. Давай поговорим? Я умоляю тебя, ответь хоть на одно сообщение.       Малыш       Я люблю тебя»       «ну и иди на хуй       пиздец блядь       как будто я один во всем виноват       охуеть теперь       иди на хуй раз такой пиздатый»       «ответь хот на одно сраное сообщение!!!!»       «Почему ты ничего не сказал?       если бы ты сказал хоть что-то       но ты молчал       почему?       И про лиз ничего не сказал       Тим       ?»       «Ну прости меня».       «Тим пожалуйста       малыш       я люблю тебя».       Я столько раз писал ему в пьяном бреду, что переписка стала похожа на монолог сталкера, и теперь, стирая сообщение за сообщением, я не мог не испытывать стыд — не из-за того, что выглядел обиженным ребенком, а из-за того, сколько желчи и яда вылил на него в беспамятстве. И Тим не ответил ни на одно оскорбление, но и не заблокировал мой номер — сообщения были не только доставлены, но и прочитаны, и это пугало больше всего: ненависть я бы вынес и понял бы, и по-хорошему, именно Тими стоило бы писать все эти гневные сообщения, но ненависти не было — было безразличие, и это было куда хуже. Ненависть — чувство. Сильное, яркое, и с ним можно было бы что-то делать, как-то взаимодействовать. Безразличие — отсутствие каких бы то ни было чувств, и с этим ничего нельзя было поделать.       На мое последнее извинение он тоже не ответил, и я понял, что пытаться и дальше добиться от него ответа было бессмысленно. Стоило поставить точку, какую он поставил, кажется, задолго до Бостона.       Я дошел до его последнего ответа и замер, не в силах удалить сообщение. Оно не было эмоциональным или сентиментальным, и это только больше отрезвляло. «Не прилетай 17го. Буду в Оттаве». И как я не заметил, что наши сообщения давно лишены чувств? Я пролистал переписку ниже и только убедился в этом. Его ответы давно стали односложными, он редко писал, что любит, никак не реагировал на мои попытки заигрывать, а провокационными видео или фотографиями мы обменивались в последний раз едва ли не сразу после завершения промотура. Я списывал все на его занятость и тешил себя мыслью, что мы восполняли это в лофте, но сейчас, вспоминая последние встречи, я понимал, что Тими давно не был так вовлечен в ласку, как я. Сейчас в воспоминаниях мне стало казаться, что он просто терпел меня, отдавался, просто чтобы я отстал. Его любовь к позе на четвереньках только способствовала обезличиванию процесса, и сейчас я размышлял, кого он мог представлять у себя за спиной? Я так раздражал его — наверняка ведь ему хотелось представить кого-то другого рядом с собой, а не того, кого он презирал.       Я так и не смог стереть последнее сообщение Тими, как и все остальные, что он присылал мне, оставил совместные фотографии и видео — мне, в отличие от него, хотелось сохранить память о наших отношениях, пусть именно я был виноват в том, что все закончилось. Я давно сменил пароль, но мне было плевать, если Лиз снова выведает его и поймет, что для меня все еще есть место воспоминаниям о Тими, что он, как бы ей ни хотелось, не был игрушкой для меня. Мне было плевать, что она подумает. Если бы не наша ситуация, я бы, не раздумывая, пытался найти встречи с Тими не только посредством сообщений и звонков, и мне было бы плевать, кто и что подумает, но я, конечно же, не стал его преследовать. Как бы мне ни было больно — рушить его карьеру я не собирался.       В конце концов я вернулся домой, к Лиз. Мы не говорили о случившемся, она никак меня не упрекала и вообще вела себя так, будто ничего не случилось. Первое время это выводило меня из себя, ведь я знал, что, каждый раз глядя на меня, она убеждалась в собственной правоте, наверняка еще и язвила в мыслях, но я не хотел говорить об этом, не хотел подтверждать ее слова вслух. Я и без того чувствовал себя ничтожеством. Кем, собственно, и являлся. Почему она тогда не подала на развод — для меня все так же оставалось загадкой, но она вообще вела себя так, как это выглядело на ее фотографиях в инстаграме. Будто у нас все отлично. Она улыбалась, мы ходили на какие-то мероприятия, изображали из себя счастливую пару, занимались детьми, брали отпуска, я проходил прослушивания, и все как-то медленно вернулось к той рутине, которую я знал до встречи с Тими.       К той, но не совсем.       Мне было чертовски плохо — я все так же изображал счастливого богатенького сыночка под объективами камер, но в душе мне было все дерьмовей. Когда все окончательно пошло по пизде — я не заметил. Вероятно, я был в этот момент в наркотическом или алкогольном угаре. А, может, одновременно. Это, как замкнутый круг: я ненавидел себя за то, что случилось, и напивался, а следующим утром ненавидел себя еще больше за то, что вместо попытки как-то решить проблему, что-то сделать — напился, и чтобы забыться, перестать грызть себя — напивался снова. И так повторялось изо дня в день. Иногда, конечно, приходилось приводить себя в порядок, но я уже и не помнил, когда в последний раз в самом деле был трезв: если не мог выпивать, то принимал наркотики. От них не было перегара, плюс уносило быстрей, и вот я уже мог изображать прежнего себя — счастливого и довольного жизнью.       Проблема алкоголя и наркотиков не в том, что они разрушают тело — об этом всем известно, и люди, в большинстве своем, осознано травят себя, проблема в том, что под их воздействием человек теряет контроль: сколько раз я просыпался и не мог вспомнить, что происходило предыдущим днем — не сосчитать. Остановившись в какой-то момент и оглянувшись назад, я понял, что из последней пары лет в общей сложности вспомнить я не мог месяцев восемь, и спросить, что происходило в это время, было не у кого: все, кто были со мной, точно так же потеряли эти дни. Я пропускал взросление детей, из-за которых изначально и не хотел разводиться, но ничего не сделал с пониманием этого, наоборот, осознав, как много я пропустил — я ушел в еще больший отрыв, и все покатилось по новой...       2021 год       Я сидел за столом в просторной переговорной, охлаждаемой кондиционерами до такой температуры, что по коже мурашки бегали — хотя, может, совсем не температура была причиной их появления, а обсуждаемая тема.       Помимо меня за столом сидела толпа людей: адвокаты, антикризисные менеджеры, пиарщики, агенты — и с моей стороны, и со стороны Лиз, но я не смотрел на них и тем более не слушал. Я смотрел на душимый смогом Лос-Анджелес за панорамным окном и чувствовал себя примерно так же: надо мной нависла туча, которую можно было буквально потрогать руками. Жирная, вонючая, склизкая туча, обнимающая меня со всех сторон, поглощающая меня, связывающая меня по рукам и ногам, не дающая даже вздохнуть полной грудью. Она проникала в нос, рот, затыкала уши, давила на мозг изнутри — еще немного, и мои глаза просто вылезут из орбит из-за этого давления, а остатки мозгов разлетятся по стенам, потолку и этим отвратительно дорогим костюмам...       – Арми? – Я поднял взгляд на Марка — он смотрел на меня так, будто ждал, что я прямо сейчас сорвусь с места и воткну ему ручку промеж глаз. – Мы закончили — можно...       – Я посижу еще немного, – отмахнулся я и вновь посмотрел за окно.       Переговорная почти опустела — последние коршуны, которые должны были помочь нам, обчистив наши карманы, уже выходили. За столом остались только мы с Лиз — она поправляла макияж после четырех часов обсуждений, а я сидел и думал, что был бы не против помочь обволакивающей меня тучи наполнить организм гадостью изнутри — жутко хотелось курить, но, естественно, об этом не могло быть и речи.       Лиз убрала зеркало в сумку и вздохнула, оглядев меня с ног до головы.       – Как ты?       – Тебе не по хуй?       – По хуй, конечно, но я за это время не превратилась в пещерного человека, в отличие от тебя, – она махнула рукой в мою сторону, и я фыркнул, почесав подбородок, заросший трехдневной щетиной. – Слушай, Арми, если ты хочешь вернуться в Лос-Анджелес, то возьми уже яйца в кулак и перестань вести себя, как избалованный сопляк.       – Я помню, кем ты меня считаешь — нет нужды напоминать, – закатил глаза я и демонстративно почесал яйца — Лиз проследила взглядом за движением и усмехнулась.       – Ладно, как хочешь. Но я предупреждаю тебя, Хаммер, еще раз изгваздаешь мою репутацию в дерьме — я утоплю тебя в твоей же блевотине, и никакие родственники тебе не помогут, – прошипела она и поднялась из-за стола, поправляя пиджак. – Я делаю тебе одолжение — я не обязана мараться в этом снова, но очень великодушно предлагаю тебе запрыгнуть в последний вагон. Я изображу святую, которая принимает обратно блудного тебя, а ты постарайся изображать раскаяние — видит бог, Голливуд обожает раскаивающихся мудаков, так что, может, ты все-таки получишь свой звездный час. До встречи, – чуть брезгливо бросила она и вышла из переговорной.       Я вновь уставился на нависающий над городом смог и вздохнул. Итак, мы с Лиз все еще в процессе развода, Тими, кажется, еще в девятнадцатом году делал вид, что мы с ним не знакомы, не говоря уже о чем-то большем, я просрал последние несколько лет своей жизни и вообще не уверен, можно ли хоть что-то восстановить и поможет ли этот дешевый пиар-ход с идеей «дети в приоритете» хоть сколько-нибудь. И да, я снова делал то, что от меня хочет Лиз, хотя я, конечно, тоже не против хоть немного восстановить репутацию. В голове пронеслись знакомые, но будто из другой жизни, слова, и я невесело усмехнулся.       «Остаться прежним можно только изменившись», да? Вот же...       Блядь.