Хроники Смерти: Искажения

«В радости каждой привкус победы явственен, В поражении глубоком вкус к жизни надежно скрыт…» Из песни охотников Ледяной пустоши «Я — оборот колеса, я — зверя лесного глаза, Я — мгла, огонь и пурга, чья-то сломанная судьба, Самая сильная воля твоя… Разбуди и бойся меня!» Детская считалочка северных городов. Изначально — стих с надгробия неизвестного мага.

      Тьма. Абсолютная, всепроникающая, ничего не дающая взамен. И холод нутра земли. Умиротворяющий, усыпляющий, бальзамирующий. Тела как будто бы нет — оно слилось… с глиной? С телами павших? Где-то вдалеке медленно, едва ощутимо, бьется её сердце.       Всё, как он рассказывал, как предупреждал.       — Исчезнут все телесные ощущения… и запахи, на которые ты так привыкла полагаться, а потом… Потом ты потеряешь рассудок, — просипел бывший некромант поврежденными связками. — Чокнешься. Никто из людей не способен пережить вечный миг — время без начала и конца, — для усиления эффекта наставник взял паузу и многозначительно посмотрел на неё.       — К счастью, я не во всём человек, мэтр, далеко не во всём. И простите моё невежество, но рыба и медведь умеют переживать суровые времена, никому не жалуясь на свои сны.       — Сны, — маг презрительно фыркнул, — рыба, медведь! Медведем я не был, а выжил потому только, что знал, о чём помнить стоит, а о чём нет! Я-то человек, милочка, и рассказываю тебе, как обхитрить красавицу смерть человеком, а ты там сама уже решай — человек ты или рыба с медведем.       Его наставления не думать о прошлом, о потерях и постоянно проигрывать самый последний момент перед погружением в «Вечный сон» хранили зерно мудрости, но…       — Но вот в чём вопрос — сможешь ли ты думать об этом дни, месяцы, годы? Чем сильнее потребность в регенерации, тем дольше и глубже сон, и тем ярче должен быть твой ориентир в мир живых, — некромант сипел и свистел, как пробитый бычий пузырь.       — Твоя воля вкупе со способностями поможет тебе заснуть, но без должной тренировки ума тебе никогда не выйти из «Сна» к людям, — в его глазах отразился огонь из камина, маг поймал его, и огненные искры заплясали под седыми бровями.        — Выжить у меня получилось, сохранить рассудок в полной мере — нет. Как они там говорят, эти выскочки из школ да академий? «Принимая вызов — принимаю все последствия». Всегда считал это высокопарной брехнёй, а зря, зря… Но ничего уже не попишешь. Видела бы ты меня, милочка, каким я был до этого заклинания… что я мог! Но ушло, всё ушло… ничего не попишешь…       Ориентир. Свой собственный ориентир — это ли не ключ?       Поначалу она вслушивалась в ленивое чавканье сердца, но оно загадочно замолчало. Волны силы и странный гул с поля боя, искажённые полосой перегноя, песка и плотной стеной глины, внезапно оборвались, и стало совсем тихо. Какое-то время была польза и от холода — он мыслился саркофагом, охлаждающим сиянием, стеной из прозрачного льда, отделяющей израненное тело от червей, растений и вод. И когда все на свете ощущения потухли, в абсолютной пустоте зажглись два огромных глаза — зелёный и голубой — с двойными верхними веками, как у кривозубых волкособов, воллов, что живут на самом краю северных земель — в Ледяной пустоши.       Однажды давно так уже было. Темно, холодно, отчего-то сильно ноет живот. А потом этот взгляд, и тепло, и сытно, и дружная возня вокруг. И низкий, грудной голос женщины-охотницы, дающей ей имя:       — Кьярн.       «Острый край» и «лёд» на диалекте народа норви. Кромка льда, осколок льда.       — Такой тебя запомнят, если, конечно, выживешь.       Вот и сейчас казалось, нет больше ничего, кроме этих звериных глаз — опасных, пронзительных, диких. Давно умершая самка волла вновь пришла на помощь своему питомцу, отогнав одиночество и бесконечную тоску вечного мига, наполняя безвременье зверскими снами.       Стремительный бег в полях, зов тысячи голосов в ночи, аромат летних трав, и гон, и схватки, людские следы на снегу — далёкие, приглушенные отрывки воспоминаний о постоянном поиске равных и жертвы. И — неожиданно — яркий, самый настоящий запах свежевыпущенной мышиной крови. Он появился ниоткуда, как будто бы сам по себе. Коснулся ноздрей, вызывая слюну… и раз — его проглотили ещё сонные, но уже окрепшие лёгкие.       Вместе с ним пришел искажённый зов «Карна», не понятно кому принадлежащий, и мерзкий стук металла о металл где-то над головой. Мужской басок:       — Нашёл! Кажись, нашёл! Есть тута склад-то!       — Аккуратнее давай, бережней! Не лопатой, а щупом бери, — чуть гнусавый, тоже мужской, голос. — Не раздроби, не поцарапай — потом не сбудешь.       — Да что цацкаться-то, — вступил третий мародёр, пришепётывая. — И так доспех ихний будет да палаши, да всё порубленное-побитое. — Вот ежели золотишко, или сбруя какая, или амулет чародейский… Чур амулет — мой.       Чародейка заметно встревожилась: звериные сны ушли прочь, запах чеснока, табака и скверного пива тиранил ей ноздри, а сердце и не думало просыпаться. Кьярн собралась и постаралась пошевелить руками. Где-то внизу — справа и слева — что-то тихонько зашуршало, но ощущений не было никаких. Что-то явно шло не так — не так, как описывал мэтр Дрогморон.[1]       «Сначала запускается сердце, затем возвращаются телесные ощущения, после появляются запахи… в твоём случае это может быть довольно резко… и только потом ты снова обретёшь способность двигаться. Всё это — если правильно выйдешь из сна!»       — Шурф-шурф, — буравил землю щуп то с одной стороны, то с другой. Видимо, гнусавый мародёр находился аккурат над ней.       — Ухх-хвать, — вторила лопата совсем рядом, намекая на то, что щуп у мародёров был один.       С ума она не сошла, это уж точно. Кьярн напряглась, собирая волю в кулак во всех смыслах.       Обычного тепла, как перед наложением заклятия, она не почувствовала, но контроль над правой пятернёй к ней вернулся. А вместе с ним и охотничий азарт: кто быстрее — щуп с лопатой или она со своим нехитрым упражнением.       — Хрен вам собачий, а не сбруя невлингов,[2] — выдохнула маг, запуская голосовые связки.       Невлинги хоть и были врагами, но сражались достойно, и их тяжёлые конники заслужили куда лучшей участи, чем быть обобранными сраными трусами.       Шум наверху прекратился. Короткая пауза растянулась, и Кьярн напрягла свой природный слух. У кого-то отчаянно билось сердце. Больше никаких звуков. Ничего. Словно все трое замерли на своих местах. Что ж, почему б им и не отдохнуть? Кьярн вернула себе ноги и попыталась поднять левую как можно выше.       — Мааа-мочки! — завопили наверху басом. — Земля дёргается! — и ещё одно сердце пустилось в пляс.       — Да где? Чего шумишь? — шепнули челюстью без пары зубов.       — А звуки… звуки оттудова слышал? — гнусавый от страха гнусавил ещё сильнее. — То ли кто-то вздохнул, то ли…       — Пёрнул, — заржал щербатый. — Ну, давайте, валите отседа. До утра далеко, сам управлюсь. Одно только скажу — на испуг вам меня не взять.       — Боги — свидетели… — начали оба хором.       — Что мычит да телится? А лопата тебе зачем? А ты тыкай посильней да почаще! Газ там, наверное, лошадиный… после смерти набздели. Мне один учёный придурок рассказывал, что с телами случается, как копыта откинут. Бывает, что вообще всё лопается! Смотри, чтоб говном не забрызгало, — и шепелявый зашёлся смехом, похожим на дуэт осла со свиньёй.       Пользуясь моментом, Кьярн снова задрала ногу в пустоту. На этот раз максимально. Мысок выбил комья земли, и тёплый ветер лизнул босую стопу. Дикие вопли заглушили невозможный хохот шепелявого, и безумно колотящиеся сердца дали дёру изо всей мочи.       — И чего это они удумали, — полненького мужика с козлиной бородкой и шрамом над верхней губой мучила одышка. Он в который раз стирал пот со лба, но, несмотря на тяготы и лишения профессии, продолжал копать. — Натурального такого петуха дали и смотались… было б с чего.       Он довольным взглядом окинул посечённый щит пехотинца невлингов — стальной, покрытый небесно-синей глазурью, с золотым солнцем в центре.       — Ещё бы клинок какой или шлем — и на месяц можно залечь в таверне. Жрачка, выпивка, баба время от времени, — мечтал шепелявый мародёр, наспех счищая глину со стального полотна. — На кости и собачьи бои — не хватит. Как пить дать не хватит…       — Досадно, — почти загробный голос — то ли женский, то ли мужской — раздался из-за спины, а потом зашуршала земля. — И почём, интересно, сейчас эти запретные удовольствия? Просвети-ка меня.       Сраным трусом он не был, потому что смог обернуться.

***

      Глазастая, вся какая-то острая, с фиолетовыми линиями вместо нормальных мясистых губ и голая… Ну, полуголая — от плеч до пояса вся в короткой синеватой шерсти с неровными белёсыми прогалинами, только лицо и кисти гладкие, бледные. Помесь северных народов из-за Великого моря, до которого добраться ни жизни, ни денег не хватит.       — Это опушка, дикарь, — поморщилась она. — И многие женщины находят её притягательной. По моим ощущениям я всё ещё очень даже ничего, но… из тебя зеркало — как из меня кобыла.       Дева с чрезвычайной ловкостью выбралась на поверхность и теперь щеголяла полуистлевшими шерстяными бриджами без одной штанины до самой талии, тонким верёвочным ремешком из непонятного волокна и кожаными сапогами без подошвы. Высокая, тощая, как жердина, с руками длинными, как ветки. Но без когтей.       — Кажется, ты мечтал откопать амулет с его чародейкой, — продолжала она, скалясь. — Поздравляю, сие свершилось, — в узких изумрудных глазах читалась дикость — и ничего больше. — Что будешь делать дальше, о искатель?       Тувер,[3] он же Рожа, он же Монстр, он же Два-зуба-вон смачно плюнул на ладони, поудобнее взялся за черенок лопаты и изо всех сил врубил полотном по говорливой мертвечине.