ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ: КРОВАВЫЕ ЯСТВА. Глава первая, в которой Смерть выходит на большую дорогу
8 января 2020 г., 18:21
«Ой, а я еду-еду-у мимо дому, вдоль забора. А я еду-еду-у от погоста до погоста. Ай, встречайте-привечайте меня все, Пока в землю не ушёл…» Народная песенка о дожде западных земель. Несправедливо приписывается некромантам.
«А из тех магов есть полиморфы-обёртыши, кои природе своей исправно следуют и две шкуры носят — одну зверскую, а другую человечью. И кто из них по пути жизни идёт, тем подвластны и воды, и земли, и воздух весь. Другие же идут по пути смерти, и имя им падальщики, ибо и мертвечину едят, и смерти видят, и прорицают охотно и точно во всякое время. А третьи — зову одной лишь крови следуют, магию крови творят и оттого невероятно сильны бывают…» Пальфоска Пюст, магистр, «Заметки о магах диких краёв». Королевская библиотека Калеона.[1]
Смерть почему-то особенно любила большие дороги и кособокие вонючие трактирчики с низкими потолками, скрипучими подобиями кроватей и отвратительно хорошей слышимостью. Как будто в этой грязи и мерзости было что-то непостижимо пикантное. Три тускло освещённые залы с каморками для бесед и увеселений, лестницы о три-четыре ступеньки, все разной высоты, закопчённые стены с остатками пьяных художеств, засаленные прямоугольные столы и людей что клопов — чавкающих на все лады, рыгающих, галдящих, воображающих, что складно поют и культурно веселятся. Нет, по своей воле он никогда бы сюда не зашёл, ни за какие угодно посулы. А так пришлось разместиться на пропахшей скверным пивом и мочой скамье, распихав локтями соседей, и заказать «самый лучший набор колбасок из дичи» с кувшином «самого лучшего красного эля». — В’ши к’лбаски, ‘аспадарь, — не поднимая глаз пробубнил здоровый лоб лет шестнадцати в серой, как мышь, мешковатой рубахе до колен и сальном фартуке. — И эль ваш тож. Проклятый голод! Навязчивая, неизбывная, посасывающая жажда того самого вкуса, и запахов, и ощущения силы, пульсирующей в желудке, добегающей до подушечек лап тёплой волной. Такое не зальёшь пивом, не задавишь котлетой из белки пополам с крысой… — С чем колбаски-то? — осторожно поинтересовался высокородный дворянин, незаслуженно превращенный в провинциального «’аспадаря». — С мясом зайца, косули, кабана и медведя, добрый… господин,[2] — прилежно ответил трактирный слуга, заметив сияющую тканевую вышивку на платье посетителя, почему-то путешествующего без слуг и отчаянного настолько, что плащ с широким капюшоном к дорожному костюму не прилагался. Забывшись, он поднял взгляд. Клиновидный, как у хищной рыбы, подбородок, длинное пятно цвета куриной слепоты вместо усов, переносица широкая, как у собаки или медведя, и глаза, сливающиеся с полумраком заведения — парень попятился от клиента вглубь залы, неуклюже раскланиваясь. — Который из них что, чесслово, не скажу. Моё дело — донести, что на кухне положат, добрый господин… — Коли господин[3] брезгует, пусть отдаст добрым людям испробовать, чай какой-никакой, а изыск, — предложил уже нетрезвый сосед в летах справа. По чёрной собачьего меха шапке с гусиным пером в нём угадывался мелкий государев чин. Не дожидаясь приглашения, сосед выловил белку синими от чернил пальцами. — Вот служба нынче какая пошла — либо пьёшь впроголодь, либо ешь пересохшим ртом. И ничего для счастья, ничего для души. Высокородный дворянин молча стукнул глиняным кувшином с обгрызенными краями о точно такой же щербатый соседский кувшин. И принюхался. Эль, может быть, и не самый лучший, и, скорее всего, даже не красный, но и не сильно паскудный. — А вы, добрый господин, из каких краёв будете? — сосед покопался в кармане и достал окуляр на цепочке. — Пардон… Вы у меня немного двоитесь, но я и так вижу, что проездом вы в нашем славном захолустье. Угадал? — изобразив вежливую улыбку, чиновник ловко стянул со сковородки вторую колбаску и принялся на неё дуть. — Увы. — Простите, — с набитым ртом пробубнил сосед, — не представился… Божественный вкус, идеальное сочетание! Я местный архивариус… Опись имущества, копии документов, погашение штрафов по решению суда… в том числе досрочное, в рассрочку, а для некоторых с небольшой поблажкой — это всё здесь ко мне. Может, у господина есть какой деловой интерес? Нобиль покачал головой. — Переписчик ты конторский, — прорычали из полумрака пропитым баском, и юный тенор немедленно подытожил, — переписчик и жмот! Чиновник чертыхнулся и протянул оппонентам недоеденную колбасу. — Вот эт другое дело, — зачмокал басовитый вымогатель, — а то всё в одну харю топчешь, да так и лопнешь… — Нарекаем тебя архивариусом наищедрым, — смилостивился его подручный и захрустел луковицей, очевидно, ожидая своей очереди. — ‘аспадари, кому ещё эля? — совсем ещё девочка в длинном перешитом платье кирпичного цвета прошлёпала мимо босыми ногами. В каждой руке у неё было по два кувшина, и тащило от них не красным элем, а половой тряпкой. — Тихо всем! Объявление! — рявкнул трактирщик откуда-то снизу. — Объявляю музыкальный коллектив из двух певцов и трёх инструментов… Да помедленней подсказывай, я запоминать не успеваю! В общем, будет сейчас представление… часика на два… за всё даю десятку серебром и ужин… да вы что? Ах, шельмы! Ах, разорители! Чистые разбойники! Возмущённый вопль трактирщика потонул в гоготе и грохоте. Подвыпившая публика стучала, кто чем попало, по столам: — Пусть поют! Пусть играют! — Раз вам их так надо, — проревел хозяин заведения, — так только за ваш счёт! — Объявил! — стучала толпа. — Объявил! — а потом разразилась советами на будущее, из которых самыми приличными были читать по бумажке да нанять учителя. — Я могу! — чиновник взгромоздился на столешницу, помогая себе руками, но встать не смог. А потому остался на четвереньках и, помахивая окуляром, прокричал. — Могу быть репетиром… репетировать трактирщика могу! Эт запросто! Денег не возьму — за чарку ежевечернюю готов. С кыл… кал… колбасками! — Дорого просишь, друже! — подкололи его сотрапезники, предусмотрительно расхватывая кувшины с брагой и глиняные миски с едой. Кто-то особенно заботливый прихватил и «чарку» архивариуса наищедрого, и насущный хлеб его — исчезли они мигом. — Да дороже кошки вам в эту кишку больше никого не запхают! Трр-актирщик, сссс-глашайся! Пррр-дложение действует раз… — Да снимите вы его! — не выдержал «добрый господин», хотя больше всего на свете ему хотелось огреть это животное в собачьей шапке кувшином. — Сейчас грохнется ваш архивариус. — Пррр-дложение действует… С лавки повскакивали, печальными взглядами провожая трофейное и кровное съестное, уходящее за соседний стол — такой же длинный и предприимчивый. — Дваааа! — радостно заверещал чиновник, воспаривший над столами. — Иик! Не кружите меня, мне дурно! Архивариус отчаянно замахал руками, и «добрый господин» увидел так явно то, зачем пришёл. Неуклюжие пьяные дрыганья и длинные чёрные полы казённого платья придавали чину сходство с гигантской вороной. Вороной, на тушку которой с призывным карканьем слетались другие вороны, поменьше. «Пир, пир!» — возвещали они. «Пир, пир», — отозвалось в груди. Время разом потекло медленно и тягуче. И в душном чаде, в полумраке, к которому привыкли глаза, стали видны тусклые, подрагивающие фигурки тех, кому суждено пережить этот день, и сплошные серые силуэты обречённых на скорую смерть. Северянка звала их жертвами: — А кто-то умрёт по глупости. У животных тоже такое случается. Дрались два оленя за самку, рогами сцепились намертво, пока топтались, оказались на льду замёрзшего озера, да не везде он крепок был… весной их нашли — надолго хватило. — Воздуха мне! Воздуха, — завопил чиновник, серый и плотный, как утренний туман над свежим пепелищем. Одной рукой он схватился за живот, а другой начал прикрывать лицо. Те, кто снял его со стола, тускло светились жизнью, за исключением двух крепких мужчин, примкнувших последними, — не то лесорубов, не то каменщиков. Дворянин прищурился, чтобы разглядеть их получше и понять, насколько они будут хороши. Оба в рабочих куртках оливкового оттенка, местами полинявших от дождей, и помятых широкополых шляпах из сваленной шерсти песочного цвета. Руки не грубые, не натруженные, но со следами глубоких порезов ровной формы и сбитыми костяшками. При первом ощущении оба здоровые, вот только от одного из них исходил слабый — на фоне царящих в зале ароматов — неузнаваемый пока запашок. Он не смог его распознать, даже когда оказался за их спинами и буквально навис над плечом обречённого. И если зрение подводило всё меньше, чутьё ещё не в полной мере перешло под контроль его воли. Доверяться инстинктам, как учила северянка, было страшно до жути, и он упрямо заставлял себя думать, что над неутолимым человеческой пищей голодом со временем тоже можно обрести власть. Умение определять явные признаки заразы по запаху пришло к нему два сезона назад, когда в Пределах была вспышка тифа и оспы. Государевы маги быстро задушили эпидемию и привели население в чувство, а он успел разжиться необходимым опытом. Кислые нотки нового запаха нашёптывали ему, что в теле обречённого притаилась до времени некая хворь, но явно не смертная — пот его пах терпко. — Стой, не дави! — раздалось у лестнички, и все встали. Судя по наикислейшему едкому запаху желудочного сока, чиновника рвало. Процессия распалась на две части — одни остались с архивариусом, другие поторопились обратно наверх, к мискам и кувшинам, активно работая локтями и кулаками. Люди и запахи снова смешались, а две широкополые шляпы песочного цвета, пользуясь общей сумятицей, внезапно куда-то пропали. Только ниточка терпкого пота с кислыми нотками бледно тянулась за ними на нижний этаж. Он двинулся следом, не слишком заботясь о посетителях. Ниточка крепла, становилась ярче, и к ней исподволь приплелась другая: тот самый причудливо сладковатый аромат кожи и ворса… «Помяни — и подымешь»… Только теперь он осознал, почему об умерщвлённых чародеях ромерцы не то, что говорить, думать боялись. И впервые за всё время в нём естественным образом сработал звериный инстинкт. Ноги понесли в самую гущу работяг и путешественников, передвигающих лавки для музыкального представления, и дальше — к малому выходу. — А стол давай там оставим, — махнул трактирщик, лысая розовощёкая колода метра два ростом, –чтоб до ветра гостям сподручнее бегать было. И четыре дюжих молодца перегородили пусть к отступлению длиннющим, ладно сколоченным, дубовым столом. — Госпожа, прошу вас, — трактирщик склонился настолько изящно, насколько мог, предлагая почётной гостье занять лучшее место. Дорогой плащ сочного сливового цвета, эмблема города на груди и золотистые молнии, сбегающие по воротнику — он попятился. Почётная гостья была государевым магом и громобоем — одно из возможных обличий его собственной смерти.***
За импровизированной сценой раздались первые звуки, и с верхних этажей в залу хлынул людской косяк. Один из вышибал наглухо закрыл двери в заведение, а другой принялся открывать оконца-четвертушки. Наконец, тимпан, лютня и флейта запели слаженно и задорно, и из-за высокой трактирной стойки выбежали менестрели — две актрисы и два актёра. Все в костюмах, париках, с разрисованными лицами. Самый крупный из них, с чёрной бородой до пояса и салатовом дублете[4] из самого дешёвого шёлка, расшитом грубыми шерстяными нитками на потеху публике, зычно затянул:О, слушайте нас, мы поведаем вам, О том, как латунные трубы ревут, Как плавят камни, и плачет гроза, И закипает лёд…
Слушатели притихли, некоторые даже перестали жевать, и громобой кивнула актёрам в знак одобрения. Песни-сказания пользовались огромным успехом и в крупных городах, и в глубокой провинции. Городских жителей в зале практически не было, и это притом что до Кимана [5] оставалось два дня езды, а до Обессии [6] — пять суток с четвертью. Не было здесь и служебных курьеров — ни срочных государевых, ни «лошадок» префекта, — хотя тракт был удобным, а солнце только потянулось на запад. Трезвых также можно было сосчитать по пальцам. Хорошая шерсть сложного плетения, широкий пояс ярко-розового цвета, рядом дублет из бежевой кожи, без затей, и такого же цвета маска на пол-лица с прорезями для глаз — купец с телохранителем. А в противоположном углу — тёмно-синий дублет, расшитый шёлковой тесьмой оттенка морской волны, поношенный, но не засаленный. Безземельный дворянин, барон либо виконт. Высокий и скуластый, мужчина подкрашивал усы в жёлтый цвет, популярный далеко за Пределами [7], в Западных провинциях с труднопроизносимыми названиями. Иная раса, иная кровь.Послушайте нас — мы расскажем, как есть, Без жалости к павшим, без горестных слёз — Никто ведь не вечен и знать не дано, Где повстречаешь Смерть…
Взгляд дворянина с Запада был взглядом ворона — колючий, резкий и чёрный, как сама пустота.Был утром туман, был безрадостным день. К полудню могучие рати сошлись, И не было счастья ни тем, ни другим — Удача была слепа…
Он неприятно напоминал ей об Эгигрене [8] — его горячке, бешенстве… И фатальном бегстве с поля боя.***
— Воды, куры щипаные! Дайте нам воды! — маг находился к связному ближе, чем напарница, но вложил в послание столько воли, что даже не-чародеи могли расслышать в гудящем воздухе отдельные слова. Подмастерье квинты магов, отвечающих за левый фланг, передавать такое струсил, и вперёд, в плотный густой лиловато-красный туман, унеслась кроткая просьба залить территорию. Ответ не дошёл из-за мощной ментальной атаки, — связной, обхватив руками голову, рухнул на колени, а потом закричал голосом Элайи [9] — мастерицы чар, защищающей воинов от заклятий, — и крик её оборвался. Наспех созданный Эгигреном, нестабильный и куцый фантом заплясал перед напарницей: — Воодра, побереги силы для славной грозы, — призрачный образ его головы висел над землёй, как луна, и дрожал, как пламя, искажая голос. — Сейчас они нам уступят… Затопить часть поля боя, ударить молнией в землю и всех разом поджарить — вот чего он добивался. С присущей громобоям лёгкостью видеть на огромные расстояния, Воодра заглянула за завесу тумана, сотканного волей своих и чужих магов, и направила взор к позициям невлингов. Тяжелая конница уверенно ступала по первым пядям спорной в начале боя территории — люди и кони находились под действием чар, отгоняющих страх. За их спинами на расстоянии десяти метров друг от друга расположились маг захвата поля и маг-защитник воинов. Оба с искажёнными от напряжения и усталости лицами — молодые мастера. Между ними, в свежей воронке, обнажившей разноцветные слои глины и песка, дымились лиловые кожаные сапоги — всё, что осталось от колдуна, ведущего воинов в атаку. Ближе к горизонту, метрах в семи от молодых мастеров, стоял боевой маг — менталист. Воля исказила его облик практически до неузнаваемости. Лысый, худой, с впалыми щеками — почти скелет. И только огромные серебристо-синие глаза с рыжими крапинками выдавали в нём архимагистра Вигамора [10]. У его ног лежало тело девушки лет пятнадцати, подмастерья с потенциалом боевого мага, которой доверили быть связным. А шагах в пяти — ворох пёстрой одежды и белый посох из кости с наконечником из необработанного красного гранита — прежний атакующий маг и магистр школы земли. Вигамор примчался на выручку левому флангу невлингов недавно и теперь то насылал сильнейшие атаки на ромерских магов, то, запрокинув голову, передавал послания от квинте к квинте; своих напарников по флангу он сейчас видел насквозь. От боевых заклинаний противника троицу прикрывала природный маг — коренастая женщина с огромной силой воли: воздух покорными серебристыми смерчами клубился у её ладоней, искажая пространство, но накидка на ней не дрожала. Капюшон из тяжёлой узорчатой ткани тёмно-синего цвета полностью скрывал её лицо, отчего она напоминала мраморную статую из склепа благородной фамилии. На мгновение она вздрогнула всем телом и вынужденно отступила назад, опуская левую руку для баланса, и Воодра увидела свысока, как молодой мастер захвата поля упал навзничь, раздирая пальцами лицо. Ещё пара секунд — и магика, вернув контроль над ситуацией, сбила с него звериный морок, возвращая в строй. За ней, в резерве, не было никого больше, но тонкие кроваво-сиреневые нити чужой воли, демонстративно сплетённые в грозовое защитное заклятие, говорили о том, что замысел Эгигрена был очевиден противнику. Как только ромерцы зальют поле, тут же сгорят в последней контратаке невлингов. Их громобой — архимаг и военный советник Варилод — прикрывал вверенных ему магов, опутав позиции сетью, словно голодный паук: даже дезертировать невредимым не смог бы никто. — Резерв, если не хотите нашей смерти, — подмастерье-связной пришёл в себя, запрокинул голову и голосом архимагистра Теиссеры приказал, — найдите другой способ им навредить. Громобой пристально посмотрела на Эгигрена. Между ними было примерно двадцать пять метров; он видел её идеально. И готовился: лиловые искры слетали с его пальцев. — Воодра! — его гигантская голова-фантом с чёрными, как бездна, глазницами замаячила перед лицом и проревела, — игнорируй и жди! Без сильной грозы им с Моррой не сдержать всех… Она не стала с ним спорить. Ждать до последнего — до отчаянья Теиссеры, до ошибки заклинательницы природных сил невлингов, усталости Варилода, до самого настоящего внезапного ливня — вот чего он от неё требовал. — А если они продолжат упорствовать — уходи, — и по резким хлопкам воздуха было невозможно угадать, что им движет — разочарование или страх. — Фланг обречён. Ты и сама это вид… Фантом смело хвостом песчаного смерча, долетевшего с позиций, нашедшего лазейку в защитном поле архимагистра. Остатки чужой воли рассеялись, столкнувшись с охранными чарами Воодры, не причинив вреда, но она всё-таки зажмурилась, повинуясь инстинкту. А когда открыла глаза, Эгигрен, окружённый лиловым пламенем, уже сидел на корточках, собираясь силами перед прыжком. — Я слишком ценный! — донёс ей порыв горячего ветра. — И не хочу умирать так глупо! — маг хлопнул в ладоши и, взвившись молнией в небо, исчез, оставляя на земле выжженное пятно. Как же быстро он иссяк… Лязг, топот и рёв человеческих глоток донеслись до Воодры так чётко, как будто до неё им осталась жалкая сотня метров — Вигамор знал своё дело, и его квинта стала одним целым. А конница и вправду неслась на них во весь опор…Кони хрипят, Копытами бьют, Где-е-е нас с тобою найдут? В стылой воде? Мертвой траве? В кре-е-еп-кой дорожной петле? Всё одно, всё одно…
«Верь только себе…» Под глубокий металлический стон из недр земли Воодра сбросила морок и заглянула за барьер, отделяющий её от квинты Теиссеры. Всадники прошли добрую половину поля, но всё ещё были далеко. Ромерские алебардисты сомкнули ряды и выстроились в каре [11]. Две первых шеренги ощетинились гранёными остриями из стали, уперев длинные древки в землю. Крайние ряды, опустившись на колено, целились лошадям в брюхо; их товарищи за спиной, вытянувшись в полный рост, метили во всадников. Облако мутной пыли скрыло ромерских пехотинцев и магов и голодным духом понеслось вперёд, захватывая спорные метры боевого поля. Два костра полыхнули золотом справа и слева на позициях квинты Теиссеры. Их свет соединился в центре линии — между двух магов, где песком и камнями извергалась земля, — отгоняя маскировочную завесу всё дальше вперёд от каре к невлингам, превращая её в холодный туман. Под воинственный вопль алебардистов туман опустился на землю, обретая иную форму, и, белая как молоко, корка льда устремилась навстречу противнику, становясь прозрачной уже под копытами укрытых бронёй лошадей. Сбитая контрзаклятием, дымка расползлась по сторонам, как занавес на театральной постановке в столице, показывая во всех мелочах, как ломаются люди и кони, а лёд становится красным от крови и небесно-голубым от доспехов. — Грозы! — закричал связной голосом Теиссеры, и было в нём столько напора, что Эгигрен мог бы изрядно потешить своё самолюбие, останься он с ними. — Сейчас же!Воины хрипят, Панцири рвут… Что-о-о там о нас пропоют?
Воля подавила чувства, эмоции и лишние мысли Воодры, обостряя ощущение кроткой пустоты внутри. Там, подобно готовящейся к прыжку змее, она собирала плетеобразные кольца, завитки, разряды и жала, концентрируясь перед выплеском, выискивая заветную цель: громобой ударит всей мощью и с превеликим удовольствием, но не в эту груду искорёженных тел. «Выжженное поле, пригодное для новых атак, за счёт моих сил? Нет, не видать вам такого подарка!» Небо над магом поплыло от сильной духоты, где-то за горизонтом низко пророкотал гром, и, повинуясь приказу Теиссеры, Воодра взмахнула рукой, отсылая шаровую молнию туда, где её ждали меньше всего.Пали не в срок? Сгинули зря Ко-о-ор-мом для воронья? Всё не так, всё не так.
***
Пепельноволосый паренёк с тимпаном и бородач-как-бы-нобиль довели куплет до конца, и «добрый господин» почувствовал, как съёживается зал, примеряя чужую судьбу на себя. Он и сам верил рассказчикам: где-то недалеко от нищей таверны с величавым названием «Три топора и незабудка » разлагались лакомые полчища тел. В его голодном воображении они то раскачивались вдоль неизвестных дорог, то складывались в горы невообразимой вышины… И только сила воли держала сознание на коротком поводке: ни агрессивного сумасшествия, ни заметной глазу нервной дрожи. Прохладная ладонь сомкнулась на его запястье и рывком потянула за собой. Корона жёстких волос цвета небеленого льна, коньячно-рыжая кожаная форма наёмницы из простолюдинов… прежде пугающий, знакомый сладковатый аромат приятно дразнил обоняние, и только благодаря ему он понимал, кто перед ним. До битвы при Кидреде [12], о которой так живо повествовали менестрели, волос северянки был синим, как цветок дикого цикория, кудрявым и закрывал ей плечи, двигалась она куда проворнее, чем сейчас, и ростом была ниже на целую ладонь. Жажда прикоснуться к тайне торжества над Смертью вырвала его из объятий зверского голода. Человеческие тела, забившие залу и лестницы, тесно жались друг к другу, уступая им место, но пристальные взгляды по-прежнему были прикованы к менестрелям, которые теперь ко всему ещё и приплясывали. Под раскатистое четырёхголосие дворянин и наёмница скрылись в каморке для увеселений.Кто отдал бесстрашное сердце своё, Мо-ло-дость и кра-а-со-ту-у!
Северянка застыла у дверного проёма. Вид у неё был такой, словно она увидала кого-то знакомого, но по стечению обстоятельств окликнуть его не могла. И только когда музыка смолкла, а в зале раздался одобрительный рёв, коротким рывком задёрнула вход полотном мешковины, одновременно служившим и шторой, и дверью.***
Незамысловатая полумаска «Всадник» с прямоугольными прорезями для глаз покоилась на столе, изучая нобиля пустыми глазницами. — Мне стоило огромного труда найти хотя бы такую, — голос девы-охотницы из северных земель звучал глубоко и напевно, как раньше, но в нём не было той гибкости, высоты и дерзости, что очаровывали женщин и восхищали мужчин. — Твой… знакомец… тот чиновник, которого по лестнице понесли, резво штрафует за нарушение статута «О платьях» [13]. Но судя по тому, какая тут разруха, вряд ли эти деньги доходят до королевской казны… В тусклом свете сальных огарков её лицо казалось слишком вытянутым, прозрачным, неживым, и только невероятно зелёные глаза горели мощной, глубоко животной силой. — А ты здесь для какой судьбы, мой господин Каулед? Когда-то охотница переложила его имя на северный манер, потому что не смогла выговорить благоречивое «Койреннефрортрейр» и сиятельные имена его владык. — Ищу обречённых, — она опять его выследила, и лгать не имело смысла. — Голод возвращается раз в две декады [14], иногда раньше, и я ещё не научился этим управлять. Раньше было куда проще, пока ты не приехала в Барнуал [15], — ему хотелось и дальше винить её в том, что она намеренно перетянула его на сторону вечно голодных чудовищ, тем более что половина правды в этом была, но от пустых глазниц повеяло таким неодобрением, что он ненадолго замолчал. — И особенно мерзко, что теперь мне нужны только люди, мёртвых животных уже не достаточно… Полумаска смотрела на него пристально, пристрастно, печально. Другая половина правды была в том, что таким он стал задолго до неё, уже в одиннадцать лет, и если не она, так кто-нибудь ещё при иных обстоятельствах показал бы владыкам, чем на самом деле является их виконт из «Медвежьего угла». Но вряд ли бы ему сохранили жизнь и титул. — После твоего отъезда мне разрешили охотиться на таких, как ты и твой… меткий приятель — пришлых торговцев из северян, предельцев и ваших метисов, — сдержать пренебрежение чистокровный дворян «самого западного Запада» не смог, как ни старался. — Дважды в месяц. С соблюдением всех предосторожностей, чтобы ваша диаспора ничего не могла нам предъявить. Умершие — все сплошь жертвы грабежа, разбоя, несчастных случаев… Поступи мне такое предложение до нашего… знакомства, я не чаял бы радости — резал бы вас как овец. Но вы не скот. — Я польщена, — следуя традициям крайнего Запада, собеседница поклонилась, приложив правую руку к сердцу, а левую вытянув в сторону, — но ведь не в гуманности дело, а в сервировке — ставлю пять серебра: тебя вешают, пока кости на землю не осыпятся, коль скоро союз «пришлых торговцев» докажет твою причастность к убийствам? — Да. И это обстоятельство заставило меня пересмотреть моё положение и присягу, — он не лукавил: никогда прежде его не посещала мысль поставить серебряную цепь с фамильным гербом в один ряд с собачьим ошейником. — Ваши земли поманили щедростью: больше людей, больше естественных смертей… Но почти всё, что я встречаю — итог драки в занюханном кабаке, как этот, — и на ум помимо колбасок из дичи пришли другие, менее достойные, блюда. — Ты бы только знала, что они здесь едят! Хлеб из травы, жареные семена и цветы, пареные стебли, а мясо… Иногда мне проще залезть к ним в подвал и передушить дюжину другую грызунов, чем ждать, пока кто-то из этих двуногих недоразумений, наконец, окоченеет! Она засмеялась, и её смех распалил его злость. — А ещё эти «законы земли»! Убить за дерзость нельзя — надо идти к господину этого мерзавца и получить деньги. Убить за проступок нельзя — надо идти в суд и получить… деньги! Нельзя убить за кражу и убийство — мне снова полагаются отступные и вира, как будто это треклятое серебро даст мне желаемое! — Тебе стоило остаться дома, мой господин Каулед, и дважды в месяц из соседствующего поголовья достойных людей выбраковывать настоящих скотов, — на этот раз спутница была чрезвычайно серьёзна. — Наша диаспора была бы бесконечно благодарна тебе за эту милость. Нобиль отчаянно замотал головой: — Верная смерть! Я дурно тебя проводил, и мне с ними не сторговаться. С тех пор, как вы с приятелем покинули город, моим людям ваши так ничего и не продали: то товара нет, то за него уже заплатили вперёд и вот-вот заберут… И я не стал проверять, как быстро у владык притупится память о тебе и истощится терпение в отношении меня. Я ведь не калека, на титулы не претендующий, но к службе годный. Я — космач [16], пожирающий падаль. И если Аннанаринваиерторенн имела представление, как меня использовать, то наследующие ей — нет. Хотя, надо признать, они не так кровожадны и амбициозны. — Тогда… отчего же Ромерия? В землях Закрая [17], как это здесь называется, куда вольготнее: ежедневная поножовщина в портах, казни воришек сплошь и рядом — хоть за полоску льна, хоть за яблоко. — Я не могу есть детей, и мне не важно, какой они крови! Им по пять-шесть лет… Я видел в петле личинку лет трёх — как это вообще возможно? — Не будем об этом. Как они тебя отпустили? — Вотчину я продал Дому, чтобы найти лекарство или магика, который меня исцелит, снимет злочарие, — он поднял голову, — её реакция была ему интересна. — Владыки поддержали меня всецело. Ждут, когда я вернусь… И я сам верю — должно же быть что-то, какое-то средство от этого. — Это не болезнь, не злочарие, и ты зря расстался с землями предков, — с присущей ей холодностью охотница убивала его надежды. — Правда, теперь ты свободный человек. Свободный и непредсказуемый, как большая вода. Он не услышал её, потому что не хотел верить: — Если нельзя исцелить, неужели нельзя подправить? Как-нибудь изменить меня? — Запечатать Голод, а вместе с ним и вещие сны о чужих судьбах, — спокойно продолжала она за него, — или… запечатать только Голод, а сны оставить? И с ними тайное знание о болезни тела по одному лишь вдоху, о гибели — по одному только взгляду… Что ещё тебе сейчас доступно? — помедлила, странно всматриваясь в его глаза. — Мне рассказать, на что ты способен, если не остановишься и… не ужаснёшься? Её лицо засветилось, как огромная бледная луна, и отводить взгляд ему не хотелось. — Позволь напомнить, господин мой: тому, кто носит две шкуры, даны способности и мощь, недоступные местным магам, даже тем немногим, кто использует звериный облик для маскировки и бегства… Они полагаются на игры разума, и за свои таланты расплачиваются головой — теряют рассудок. Мы, ошибаясь, расплачиваемся телом и, если оно нам ещё позволяет, учимся всему заново. А пока здравствуем, терпим некоторые неудобства: ты — только голод, я — голод, гон… и с недавних пор кое-что ещё, но эта безделица смешна и не заслуживает внимания. Она впервые задумалась о чём-то своём, но поделиться этим не пожелала. Наконец, тонкие, цвета горной фиалки губы пожелали ему улыбнуться. — Так неужели ты не способен немного потерпеть и подобрать себе лучшую долю? Не как торговец… этот навык недооценён, но бесценен… а как воин? Наёмник, государев маг, в конце концов? Новые корни, новый дом и что тебе там надо… титул? В этих землях до маркграфа [18] — золотая середина для местной знати. Только нужно взять себя в руки и немного подучиться. — Пойти в подмастерья? — взревел высокородный дворянин. — Мне? И х хому ше етта-а-а? — верхнюю челюсть свело от гнева и боли: невольно он скидывал одну шкуру и облачался в другую. — Его имя Дрогморон. Он обучает там, где казнят детей, — буднично повествовала северянка, постепенно увлекаясь, — опытный практик широкого профиля. Помог мне встать на ноги на чужой территории, когда я больше всего в этом нуждалась… Безопасно для нас обоих и моего каравана. — Заговаривающий?[19] Или кто-то на вроде… тебя? — он по-прежнему гнушался этих слов: чужеземное «Зверь» и академическое «звероморф», подслушанные сразу после «изобличения», будили одинаковую неприязнь на грани с ненавистью. — Специалист по смерти и разного рода искажениям. Мне лестно быть его ученицей — он знает удивительно много и до боли честен, в отличие от местной гильдии [20], — она протянула руку раскрытой ладонью вверх, демонстрируя светлую упругую кожу, покрытую едва заметной белой опушкой у запястья. — Прикоснись. Я живая, тёплая, кровь по венке бежит… — загадочно повела выцветшей, редкой бровью, — чувствуешь? Интонация кошки, поджидающей мышку. Он прислушался. Маленькие босые ступни шуршали рогожей, приближая нежный запах ребёнка, облитого дрянным пивом. Занавеска из мешковины вздулась горбом, потом неуклюже смялась с одного бока и слегка отъехала в сторону, пропуская знакомую девчурку в платье цвета обожжённого кирпича. — Лю-ю-би-те-ся тут, да-а? — начала она по-деловому размашисто, но, разглядев, что к чему, фыркнула от разочарования и кисло завершила заготовку. — А за партаменты не плачено. — Посчитай нас, — предложила охотница примирительно. — Мы пробудем здесь до вечерних сумерек. — А потом? — Потом нас ждут в гости, — самым скучным тоном объявила его спутница, поправив полумаску. — На ужин. — С ночёвкой? — и на этот раз помимо любопытства в юном голосе улавливалось заметное беспокойство. — Что ещё за расспрос? — возмутился виконт, по-прежнему сохраняя осторожность. Босячка в перешитом платье важно подбоченилась: — Вы ж иностранцы и, небось, не знаете, что у частников за деньги ночевать нельзя. Если отец про это узнает, то расскажет кому надо. А у нас можно — у нас лицензия есть. — Этот хряк в собачьей шапке не скоро протрезвеет, а дева молний, которую так обхаживает твой папаша, способна заинтересоваться, по какой-такой лицензии вы осмеливаетесь подавать гостям тушки кротов и кошек вместо дичи, — вкрадчиво промурлыкала наёмница и, насладившись тем, как вытягивается от изумления детское личико, приказала, — а теперь уйди куда-нибудь подальше. Мы хотим побыть вдвоём. — С вас пятак за партаменты, — грубая широкая ладошка потянулась к нобилю, — и ещё двушка за новые свечи… Дочка трактирщика помедлила, набираясь храбрости. — А с вас, с-с-сударушка, ещё п-пятак за работу, — подрагивающий от нехороших предчувствий голосок постепенно креп и становился звонче, выводя взрослое: «По вам сра-азу видать, чем вы на деле промышляете — я ещё у-у-утром заме-е-етила…» Но протягивать руку женщине девочка поостереглась. — Свечей не нужно, — сообщила наёмница и, шумно выдохнув, затушила огарки. — Высокородный господин Каулед вздремнуть изволит. И пресекая любые возражения и вопли, запела:Пти-цы спят на-а вет-вях, Зме-и пря-чут-ся в кор-нях [21], Зве-ри ры-щут у-у ре-ки — Дни-и пусты и но-очи злы. Но ты спи-и, гла-за-а за-крой, Хлад ноч-ной уйдё-ёт с за-рё-ё-й…
Сколько прошло времени, он не сумел понять. С песней северянки сон не пришёл, зато Голод отступил, а вместе с ним отступила и надоедливая, пожалуй, даже слишком взрослая для ребёнка …младшая… дочь трактирщика. Призванная насильно, тьма умиротворяла, расслабляла, и виконт, наконец, решился: — Я правда тебе рад, несмотря ни на что, но… Пусть твой учитель — странный гений от магии, а ты невесть кто ещё — местные утверждают, ты умерла. — И что ещё они говорят? — от занавески из мешковины повеяло любопытством — девчонке из трактира его эскортесса не доверяла. — Всякое… Что ты вмешалась в бой с невлингами по своей воле как свободный [22], а не государев маг… что погибла, защищая корпус ромерцев, как до тебя магика… не вспомню имени… от чар этого менталиста… Вигамора… Он почувствовал… почуял, что существо у занавески напряглось, как будто перед прыжком… или от хлёсткой пощёчины. «Всё одно, всё одно….» зазвенело в ушах, но северянка хранила молчание. — … который чудом избежал смерти и на поле боя, и дома на суде… и что… — он почему-то знал, что об этом она знает наверняка, что сразу же почует его заинтересованность и азарт, но всё-таки продолжил, — тела обеих старшие маги [23] найти не смогли… Вот в чём они убеждают чужаков. — Вот как… — медлило уязвлённое существо во мраке, выдавливая из себя по слову, — интересно… устроена… память людская, но ты же иностранец… , — опасно мурлыкала тьма, — куда тебе помнить имена славных героев битвы при Кидреде… Пьянь на лестницах и та помнит — спроси кого угодно! — Слухи редко правдивы и часто не полны, — он попытался её успокоить и позволил себе лишнее, — кое-кто из гильдии магов полагает всерьёз, что вы дезертировали, а простой люд верит, что ваш пепел по полю разнесло… Романтическая история — с какой стороны ни глянь. Ты расскажи лучше, как смогла обмануть Смерть? Странная… темнота прекрасно передавала звуки: незнакомую мелодию снизу, мышиную возню за спиной и чёткий, приближающийся пульс, который прежде он почему-то не слышал. — Дрогморон, — прошелестел её голос совсем рядом, поддразнивая. — И его личное изобретение. Передашь ему мою благодарность, господин новый ученик. Он всё тебе объяснит, как когда-то мне. А теперь спи, ужин ещё не скоро, — и от этого приказа на виконта навалился самый глубокий, самый спокойный сон.***
— Кто-нибудь… люди-и-и, — государев чин бился в судорогах, как выброшенная на берег рыбёшка, — воды мне! Нет, одеял… Его бросало то в жар, то в холод, а в утробе под сердцем что-то заворочалось, раскрываясь, как цветок, упрямо просясь наружу. — Целителя, — чуть слышно выдохнул он, чтобы унять боль, — знахаря… медика… лю-ю-ди! Но рядом с ним никого не было, только темнота. В дальнем углу едва теплился свет, и господин архивариус инстинктивно потянулся к нему, словно мотылёк-мохнатик. Его снова скрутило — да так, что он предпочёл постучать кулаком в дощатый пол, чтобы его, наконец, заметили. — Я здесь, хозяин, — пробасил бывший вымогатель колбасок, влажной тряпицей очищая чёрную шапку из собачьего меха от рвоты, — а Тапи сейчас вернётся. Это был крепкий рыжий детина с квадратной челюстью, надутым брюшком и мощными руками. — Бездна да приютит громобоя, — каркнул он хрипло, обмакивая тряпицу в тазик с мутной водицей, — из-за её прихоти всё заведение под замком… А здесь глаз ненужных поменьше будет. — Больно мне, Трир, — с надеждой на понимание потянулся к нему «хозяин», показывая на себе, — вот здесь больно… и не от-пу-ска-ет, — и тут так захотелось в нужник, что от рези в животе колени подскочили к подбородку. Рыжий чуть повернул голову и тотчас вернулся к своему занятию: — Что сердце, что совесть — поболит, пошалит да пройдет, как матушка говаривала… Иного способа занять это место у вас не было, а кто сильный, тот и прав… Зря мы, что ли, с Тапи для вас местных прижимали? Ловили на всяком… изобретали, ежели чего не было, а кому надо — ломали, что надо… и домишки жгли? — Трир отбросил тряпицу, повертел мокрой шапкой в руках и довольно кивнул, — вот и я думаю, что не зря… И только теперь он смерил трясущуюся тушку в заблёванном платье внимательным взглядом, покачал головой и двинулся навстречу: — А вы когда нас с Тапи нанимали, чего хотели? Чтобы мы эту работу делали аккуратно и тихо, вот и не надо теперь лошадь жопой на дорогу ставить… А слабость… слабость-то простительна, когда дурью не оборачивается… Все люди, всех жалко бывает, — забормотал он под нос, пытаясь избавить хозяина от грязной одежды. Хозяин взаимностью не ответил, а тихо засучил ножками, свернулся клубком, как не рождённый младенец, и издал резкий клокочущий звук, выпуская наружу не то слюну, не то жижицу. — Ничего-ничего, — Трир успокаивал, как умел. — Вывернется да на благо. Но больше никто не должен вас с нами видеть. Как до этого самого дня ходили порознь, так и надо, а не то… — широкая натруженная лапища вцепилась чину в плечо, заставляя поднять голову от совершенно иной боли. — Вы ж государев человек, вас повяжут и бросят туда же, куда вы сами начальство ваше, господина Субета, упекли. Он-то вам рад не будет, но даже во сне не убьёт, а нас с Тапи и повесить могут, и помучить изощрительно — делов-то. Государев человек ответил невнятным «э-э-рл» и глубоким стоном — мерзкий «цветок» под ребром зашевелился снова, до конца раскрывая лилеобразные «лепестки». Шторка всколыхнулась, и гибкий юноша с сальными вихрами и в такой же сальной куртке болотного цвета метнулся к старшему товарищу. — До сих пор воют, — посетовал он, — громобою нравится, а Колода перечить не смеет. — Скверно, — помрачнел Трир. — Ему все хуже. — Так может того… похмелиться ему? Я в академии певческой только так и лечился от загулов дерзких, но абы что не подойдёт. Из-за пазухи Тапи выудил глиняный соусник с деревянной палкой в носике вместо пробки и навис над архивариусом. — Господин милостивый, — потряс он его за плечо, — вам лекарство принять надо… пейте, — зубами юноша откупорил соусник и выплюнул деревяшку на пол. — Всё сразу, ну же! Мутный взгляд лишь на несколько секунд задержался на соуснике и, случайно скосив в сторону — туда, где сидел бывший сотрапезник, высокородный дворянин чужих земель с глазами цвета воронового крыла, — надолго замер. — Турри…[24] — залепетал архивариус так тихо, что Тапи пришлось наклониться. — Прости меня, Господин мой… За всё на свете прости… и за кол… кыл-ба-а-ски… — Ему и вправду тяжко, — согласился Тапи с Триром. — Но мы это сейчас поправим! Содержимое соусника медленно потекло в перепачканный слюной и желчью рот. Так же медленно сердце отбивало последнее — тяжело, гулко, прерывисто. Широко раскрытые, безумные от боли и страха глаза навсегда запомнили молчаливого нобиля с жёлтыми усами и глубокими чёрными дырами на месте глазниц. — Трир! — взвизгнул юнец от ужаса. — Он сейчас захлебнётся! — Доверни ноги! — рыжий детина ухватил чиновника за плечи, развернул и всем весом прижал того боком к доскам, несмотря на обильный поток жижи, исторгаемый бедным телом. В рассеянном свете она ядовитой гадюкой тянулась по натруженной руке — чёрная, как уголь, и густая, как жаркое из птичьих потрошков. — Чтоб мне сдохнуть, это что за дрянь? Архивариус наищедрый конвульсивно дёрнулся, закатил глаза и пустил длинную тягучую слюну. Трир резко побледнел, подхватил хозяина под мышки и поволок из подсобки на лестницу: — Пусть откроют двери! Как угодно, — пропыхтел он взволнованному напарнику. — Воздуха! В ту же минуту пространство вытянулось в струну и, лопнув, затопило переливчатым бордовым светом всё, что прежде мог видеть виконт. Стены, несущие балки и прочие преграды исчезли, и только звёзды величиной с кулак пульсировали вокруг него, каждая в своём ритме. Он потянулся к ближайшим. — Я когда напряжён… я совсем не могу расслабиться, — сетовал зрелый мужчина, — может, на конюшню? Там людей меньше-эу… Речь его, поначалу неразборчивая и гулкая, под конец обрела чёткость, а голос — объём, но фраза оборвалась, как только интерес нобиля к нему пропал. — Ну, скажите мне что-нибудь дерзкое! — шутливо требовал высокий женский голос у другой звёзды, пульсируя чаще и ярче, — поднимите мне настроение-эу… Всё не то… Всё не так! — У него, смекайте, две псины на осине, — каркнула ворона в толще воды, — обряженный кобель да сука с волосами цвета удавки. Тот у ноги пасётся, а сука кругом несётся. Корову доить боязно, а без молока каши не сваришь… — Да пропала сука его, не видать нигде, — сухой, плоский голос без возраста обретал тёплые грудные нотки. — Ошмётку подселю, как ветер выпустят. И погляди-и-эм, — неожиданно глухо заявила звезда и тускло засветилась. Тонкие чёрные нити выстрелили у неё из центра, развернулись, как рыбацкая сеть, и сложились в чёрную повязку на левом глазу, в дерзкий смоляной чуб, в небритую щёку, размалёванную сажей. Бордовая дымка взволновалась и после секундных колебаний поглотила почти осязаемый человеческий образ, отдавая взамен робкую дорожку газовых пятен чернильного цвета, исходящих от пары далёких резковатых пульсаров. К ним и потянулся зверодворянин всем своим естеством. — Дорогу! Дорогу! — кряхтел крепкий Трир, согнувшись под непростой ношей. «Мать его, сколько же он весит! А вроде и не толстый совсем… " — удивлялся Тапи, поддерживая два отекших столба в сапогах из вощеной бычьей кожи. С этой задачей он справлялся плачевно — уже после пары метров у него заныли кисти, а потом, как назло, вспотели ладони, и сапоги по очереди норовили выскользнуть из рук. — Выше возьми… — хрипел Трир, с упрямостью быка набиравший скорость. — Пшё-ол вон, живо! — боднул он плечом какого-то не вовремя подвернувшегося пьянчужку, и бедолага, припав лицом к бревенчатой стене, хрустнул носом и тихо осел. — Ай! — вскрикнул Тапи вместо него, разом ослабив хватку, отдергивая руку. Выпуклая металлическая пряжка вспорола ладонь у основания большого пальца, и кровяные струи поспешили обернуть пострадавшую кисть алой тканью. — Ты меня покалечил! — Ногу! Держи! — рыкнул Трир, вынужденно притормаживая, чтобы не упасть в пролёт. — Всё окупится, потерпи только, — тут же попросил он, пытаясь отдышаться перед очередным препятствием. — Сейчас, — согласился Тапи, сделав над собой чрезвычайное усилие. — Только возьмусь… — повреждённой кистью он вцепился в отворот сапога, — покрепче… — потянул вниз и дёрнул изо всех сил, лишая отёкшую ногу зубастого сторожа, — пошли! Трир почуял неладное. — Ты аккуратней там! Он своё спросит [25], когда в себя придёт, а я — на мели. Тапи присел и, хныкнув от боли, закинул обе ноги себе на плечи. Работать руками он больше не мог. Второй сапог слетел случайно минуты три спустя, когда они покоряли лестницу из четырёх ступеней. На последней Тапи чуть не упал, подвернув в потёмках стопу. Вечерами трактирщик экономил на свечах в коридорах с беседками под сомнительные удовольствия. — Помощь нужна? — вынырнула из темноты фигура в шляпе с круглыми полями и под окрик Трира «Пшё-ол!» исчезла. Нечто похожее зашевелилось за спиной Тапи, но до конца так и не показалось. Сколько бы ни стоили эти треклятые сапоги, всегда можно наплести, что их славный отряд раздели и ограбили. Они преодолели ещё пролёт и петляли бы предостаточно, если б их не окликнул детский голос. — Ну-ка за мной! У нас за стойкой дверь для тех, кого видеть нельзя. Умученный Трир встрепенулся, ощущая внезапный прилив сил, а искусавший губы Тапи не смог сдержать счастливой улыбки. — Но я в доле, — прошипела босая бестия по-взрослому зловеще. — И отцу лучше об этом не знать, поняли? — Нет, Скюли, ты петь не будешь! Сейчас пойдёт Гобра, и на этом мы сворачиваемся, — полушёпотом дирижировал бородатый менестрель как-бы-нобиль. — Она нам благоволит — надо только успеть красиво попросить у неё милости к Субету, и я уверен — всё получится! Огромная, как мир, обида сверкнула в глазах седовласого парня с тимпаном. Он даже рот открыл, чтобы сказать, что именно сейчас его слова когтистой лапой пройдутся по сердцам людским и едким дымом выжгут глаза размякшей от лирики чиновнице в рясе громобоя… — Я пошла, парни, — выдохнула медноволосая дева в длинных пёстрых юбках, поправляя лютню, — Надеюсь, она не изжарит меня на месте — текст-то сырее некуда… — напоследок стрельнула огромными глазами, зеленовато-жёлтыми, как у кошки. — Ромри, я не забуду попросить, как надо… если понравлюсь. А потом были оглушительные аплодисменты. Ноги их благодетеля превратились в свинец, и при нажатии, даже слишком сильном, ни один нерв не отзывался. Согнувшись под чужим весом, Тапи несмело притормозил, осознавая самую страшную за свою короткую жизнь новость. А где-то впереди забряцала лютня, и женский голос с богатыми верхами принялся вкрадчиво выводить речитатив:С рож-де-нья и до сме-е-р-ти Ты но-сишь име-на-а. О-ни нич-то не зна-ачат, По-ку-да жизнь пу-ста-а… Ах, чтоб та-кое сде-лать, Ах, как бы стать та-ким Все-веч-ным и ве-ли-ким, Под стать бо-гам бла-гим Чтоб в пол-ный рост вста-а-ть…
Её голос зазвенел, как колокол, по телу поползли мурашки, а Трир упал на колени, неловко увлекая за собой и Тапи.И в за-ле сла-вы мес-то по пра-ву за-ня-а-ать, Чтоб в па-мя-ти доб-рой, па-мя-ти дол-гой жи-и—и-ить!
— Тащим, давай! — от напряжения у Трира жилки набухли на висках, на лбу выступила испарина. За его спиной маячил угол барной стойки, разделявший пространство на сцену и закулисье. Бэрр, девочка в платье кирпичного цвета уже стояла рядом с затаившейся троицей менестрелей и деловито указывала пальчиком в сторону чёрного-пречёрного хода. — Ну же! — рыкнул Трир, отталкиваясь пятками, и по его взгляду Тапи стало ясно, что тот пока так ничего и не понял…Ты мо-жешь бро-сить вы-зов И мо-рю и гря-да-ам И вмес-те с ка-ра-ва-ном Прий-ти к и-ным кра-я-м…
Тапи послушно обхватил руками свинцовые конечности их бывшего хозяина и пополз навстречу Триру.Ты мо-жешь стро-ить вер-фи, До-ма и го-ро-да, Ко-вать, па-хать и се-ять, Прясть се-ти и тог-да Тво-и бо-ги сра-зу уз-на-ют те-бя-а-а…
Менестрели — всклокоченный бородатый мужик в потешном дублете, пепельноволосый парень с разбитой губой и дева в жёлтом платке, прижимающая к груди флейту, как самое большое сокровище, — молчаливо проводили их под завершающие строки:И бу-у-дет до-ол-гим, Да! Бу-дет доб-рым твой век, Че-е-ло-ве-е-ек!
У неё был дар, без сомнения! Тапи обречённо тащился вперёд, рыдая: если б только не то ненавистное чувство голода… и не та сверкающая цепочка… и не внимательные наставники, он бы никогда не стал убийцей.***
Свежий воздух обжёг лёгкие — захотелось закашляться, упасть ничком в мокрую от вечерней росы траву и лежать так до тех пор, пока не надоест. Буркнув радостное «привал!», Трир насколько мог аккуратно сгрузил хозяина наземь и, опустившись перед ним на колени, попытался распрямить затёкшие лопатки. На Тапи он старался сейчас не смотреть. — Вот мы и свободны, — начал он глуховато. — Сейчас надышится, доблюёт своё и заснёт. Сдадим его Бэрр и Орри, там пусть сами разбираются. А мы домой. Холодное мясо, сыр, квас, пироги… Я тебя перевяжу… Тапи как сидел на корточках, так и не шелохнулся. И Трир заволновался: — Хочешь завтра на ярмарку в Киман? Или на денёк-другой в Обессию? Он позовёт ещё не скоро, тем более что государев маг здесь околачивается, — похлопал чина по щеке, ожидая хоть какой-нибудь реакции. Но её не было. Трир рывком потянулся к лицу архивариуса, сдавил глаз с боков одной рукой, второй чуть приоткрыл веки — и, увидев кошачий зрачок, выругался в небо так, что, будь он чародеем, на землю посыпались бы звёзды. — Я не хотел… — услышал он отчаянный шёпот Тапи, когда пришёл в себя. — Оно всегда работало… Никогда не подводило, клянусь! — Никто не заставлял его столько пить, — Трир не скрывал своего презрения. — И помирать, не выполнив своих обязательств: это было наше будущее, Тапи. Деньги, покой, нормальный дом… Всё псу под хвост, коту на потеху! И, не сдерживаясь более, Трир со всего размаху засадил сапогом по рёбрам бывшему государеву чину. А потом ещё. И ещё. И остановился, только когда Тапи вцепился ему в ногу и всем телом на ней повис. — Стой, хватит! — в крупных, как у телёнка, васильковых глазах плескался невыразимый ужас. — Она нас на месте сожжёт! — Это ещё как посмотреть, — ухмыльнулся Трир, усмиряясь. — Подсоби-ка. Оставим его на конюшне, но прежде по нему лошадь как следует отобьёт. Пару-тройку раз. И всего делов-то, — улыбнулся он ободряюще. — Несчастный случай! Хотя, признаюсь, они меня порядком уже утомили… Ну, взяли!***
Тувер ещё раз проверил тюки на чужих лошадях и остался доволен — печати были целы. Покосился на свои — то же, вроде, ничего. Ничего подозрительного. Хотя народец тот ещё шастал: конюхи, попрошайки, ворьё, пара контрабандистов, охотники на бродячих собак для боёв, игроки в кости, проститутка, два менестреля — те ещё пройдохи, — дюжина мелких торговцев с худосочными мешками и огромной жаждой наживы в глазах… Всех и не упомнить. С приходом сумерек ознакомительные визиты закончились, а для деловых время ещё не подоспело, и Тувер мирно жевал пирог с мясом, пользуясь передышкой. Смена в назначенный час не пришла, чародейка хранила молчание, и по всему выходило, что ночевать ему в стойле и глядеть в оба до самой зари. Сбоку всхрапнули, потянулись мордой, принюхались — и торопливо боднули в шею. — Держи, Ягодка, — вчерашний мародёр скалился странной улыбкой, скармливая поджарой пегой кобыле остатки пирога. Такой лошади у него никогда прежде не было — собственной, приобретённой на законных основаниях, на все девяносто семь процентов честно. И ласковой. Чуть поодаль дремал коник чародейки. Тувер назвал его Огоньком, потому что тот был молод, ретив и чуточку рыжеват. Кормить его хозяйка запретила, но с именем спорить не стала. С ней вообще было странно — нелепо, непредсказуемо и непривычно свободно. Он промазал в который раз и опустил руки, не в силах более замахнуться, а она рассмеялась так, будто закашлялась или подавилась костью. — Я поняла: всё дело в лопате — она тебя перевешивает! Не могу я быть такой ловкой — я неведомо сколько провалялась в земле… Даже боюсь представить, какой сейчас год… Сенисед [26] всё ещё бессмертен или это имя теперь под запретом? Нет! Знаешь что? Скажи лучше, кто победил? — и такого азарта, такой боли в глазах Тувер прежде не видел. Выпустив черенок из рук, он с облегчением выдохнул «мы» и после не мог вдохнуть — дева обняла его так, что ещё немного, и из него потекла бы вода. — Значит, не зря… А ты… хорош, — истолковать эту улыбку он был бессилен, но на всякий случай отмахнулся от всего — только бы отпустила! — Брешешь! Я толстый, щербатый, гулящий прохвост! Пью, ленюсь, нарушаю закон — умеренно… Чародеек-метисов у меня ещё не было, и посреди поля я того… не могу… Она отпустила. — Честный харизматичный пройдоха… Мне такой нужен. Да очевидно же — хороших людей держат деньги. Давай так, — раскинула руки, как птица, сильно выгнув локти. Вся искривилась от боли. — Ох же… однако… Ты копаешь там, где я покажу. Память о павших героях вашего края священна, и ромерские доспехи, весенними водами обнажённые, можно продать законно. Дальше немного тратимся: одежда, оружие, лошади. Я — как бы наёмница, ты — как бы мой слуга… И у тебя будет всё, кроме меня… Соглашайся, — её голос поначалу сводил с ума, а под конец охладел и стал далёким и мутным, как слова почивших родителей. — Я не повторяю дважды и всегда держу своё слово. Щит невлинга Тувер закопал, потому что она велела, и об этом не пожалел ни разу. Но когда в таверне зажглись огни, а смена так и не явилась, он легонько шлёпнул Огонька по шее и сунул ему под нос припасённую морковку.***
Несмотря на профессиональную закалку и целеустремлённость, Тувер слегка поплыл. А после и вовсе задремал. И только неожиданное «шмофф», как будто кто-то большой упал, поскользнувшись на мокрой траве, пробудило в нём крючконосого филина. — Ух-ху-у? — поинтересовался он у гостя, на всякий случай вытаскивая из-за голенища нож. — Ух. Ху, — неправдоподобно ответили ему, переводя дыхание. — Свои. Смена. Наёмец купца. Точно свои. — А что за спешка? — нож он так и не убрал. — Стряслось чего? — В трактире народу как сельди, за всеми не уследить, — в проёме наконец-то показался силуэт, потирающий правый бок. — А у тебя как? Был кто? Крутился? — Никого не было, — другой рукой Тувер нащупал заготовку — бочонок без днища — и крепко перехватил. Не щит, но сгодится. — А хозяйка моя где? — Была на виду, потом исчезла, как дымка. Ни следа, ни запаха… Я уж было подумал, что пока мы менестрелей под прицелом молнии слушаем, вы наших лошадей с товаром гоните под весёлый свист. Извини, — сожаления в голос было хоть отбавляй, — я ошибся: вы — приличные люди, и с вами приятно иметь дело… Только лезвие убери или что там у тебя, — внезапно потребовал наёмец, приближаясь. — Мы ведь тоже не бандиты, а весьма узнаваемая контора в Обессии. Бавер Недогривок, купец. «Кожа, пушнина и плотная шерсть самого высокого качества». И Уард Двужильный, живая демонстрация вышеуказанного товара, — он снял маску и дружелюбно оскалился. — Телохранитель и витрина. Есть что пожрать? — Ну, осталось тут маленько… — как наседка закудахтал Тувер, аккуратно пряча нож в сапог, — от лошадок. Ты садись, — поставил он бочку, как ни в чём ни бывало. — На такой даже сытому не заснуть… Мы с хозяйкой пока не так известны, но все схемы ихние знаем. Ошмётку засветло никто подселять не будет. Ну, эту… шкурку браконьерскую без клейма гильдии. Только дикой ночью, вот как сейчас, или перед рассветом, когда сон особенно крепок. Если, конечно, кошмары не снятся… Ты ешь, ешь — это последний с мясом у нас. Телохранитель-и-витрина смотрел на него, сжимая в руке пирог, как на нового пророка. Не бандит. Бывший вояка, каких по дорогам полным полно. И Тувер продолжил: — Когда кто-то уводит твою лошадь и товар — ну так себе беда. Вот когда ты приводишь лошадь с товаром в город, и в твоих тюках находят такие шкурки, ты — браконьер и контрабандист. Ни имени, ни дела, а главное что? — присутствуя на сделках чародейки, он освоил парочку неплохих трюков. — Какие-то мрази пользуют твою лошадь и тюки, чтобы проверить канал сбычи… ну, получится ли слить через тебя краденое и на каких условиях. Одну шкуру пихают, чтобы втёмную через помощника нажиться…. Но ты ведь не такой! А партия идёт уже по согласию самого торговца, там ставки высокие, потому что риска больше, и это уже не на площади быть поротым, понимаешь же, да? Ты жуй, жуй — сейчас хозяйка заявится, сама всё слопает. Тувер философски уставился вдаль, с наслаждением воспринимая усердное чавканье за спиной, и стал невольным наблюдателем следующей сцены. Две тени — мощная и так себе — в свете полной луны почти дотащили какой-то тюфяк до изгороди метрах в двадцати от конюшни, но тут встретили их двое в шляпах и при ножах. Старшая тень, как и подобает опытному бойцу, выдрала из изгороди бревно и удачно провела атаку — одна шляпа скривилась и осела. Младшая, пользуясь сумятицей, понеслась окольной тропой обратно в трактир. Очевидно, за помощью. Но когда она прибудет? — А вот и они! Думают, другую жертву нашли, послабее, — пройдоха-Тувер одним движением вытащил из-за голенища нож и пошёл в атаку. Уард, запихав последнее в рот двумя руками, достал из-за спины стальной топорик и бросился за ним.***
Музыка с лёгкостью поглощала все посторонние шорохи и шаги, заставляя быть в сто раз внимательнее: эта наглая девка могла вернуться в самый неподходящий момент, и тогда Кьярн полагалось свернуть ей шею. Отпугивающий морок уже не выйдет убедительным — усмирение Кауледа, одичавшего, набравшего силу, истощило её. Дрогоморон был прав — «Вечный сон» излечивал тело от физических повреждений, но при этом калечил его на свой лад. Зверские сны сохранили тонкий нюх, острый слух, зрение, силу располагать к себе и подавлять тех, чья воля слабее. Естественные жидкости, следы и вещи рассказывали немного об обстоятельствах и многое — о носителях и владельцах. Всё, с чего она когда-то начинала. Возможности, прежде доступные в человечьей шкуре, возвращались к ней нехотя, неуправляемо, с физической болью и огромной затратой сил. Полгода сна поглотили десять лет мастерства. Проще было вспомнить, как управляться с коротким клинком, топориком и луком, и, чтобы добраться до Калеона, не околев с голоду, выйти на большую дорогу наёмницей — сопровождать караваны, чиновников, мелких торговцев и дворян. — Для такого у нас только одно слово имеется: способный. Ты либо способный, либо Зверь. Другого не дано. Зверь — свой. Способный — чужак либо метис, и шкура у него одна — человечья. — Боги всемогущие! Ты это серьёзно? — взвилась воздушным вихрем Элайя, сияя ярче огня в очаге. — Маг, магик, чародей и колдун — это четыре разных человека, их нельзя путать! Первый даёт воинам защиту, если не ищет их смерти; второй, кроме этого, закрывает раны и отгоняет болезни; третий чужую волю выявляет, рассеивает, а свою навязывает; четвертый охраняет важное, обманывая разум и чувства, играет тенью и светом… Она затихала, как море после шторма, осознавая сказанное, как после экзамена. И тут же засветилась ровно, выбрасывая в мир сверкающие, голубые нити силы: — Однажды я представлю тебя наставницам… я на это надеюсь. Уж, пожалуйста, не шокируй их подобным невежеством! — Представишь? С чего вдруг им до этого снисходить? Я же торговка… Ни лицензии чародейской, ни имени такового [27]. Магика взмахнула руками в поддразнивающем «да-что-ты-говоришь?» жесте. — Ты как мы… и, возможно, однажды всё-таки решишься присоединиться к гильдии [28]. — Не по мне. Пока ошейников больше, чем свобод — подчинение людям, о которых ничего не известно, наказания, которых ты так стараешься избежать… Не пойму никак, в чём экономический смысл этого предприятия? От улыбки Элайи не осталось и следа. Она вдруг посуровела, собралась и застыла, как земля в месяцы глада [29]. — Ты думаешь так, потому что у тебя всё есть. Когда нет ничего или доступно так мало… ты только начинаешь или не можешь работать в полную силу… только гильдии есть до тебя дело — никому больше. После пробуждения все мысли Кьярн были только о том, как поскорее вернуться в столицу — узнать, что сталось с лавкой «Кьярн и Мьёри» и их караваном. Попутно она подумывала вступить в гильдию магов, чтобы на правах покалеченного ветерана заполучить наибольшую выгоду, не вкладывая ровным счётом ничего — кров, стол, лечение и связи. Но беспардонность Кауледа заставила насторожиться: дело ли приходить добровольно, коль скоро её считают дезертиром? Из коридора потянуло свежей, молодой кровью, и Кьярн боязливо зажала ноздри пальцами. Боги, если б можно было дышать ушами! Каулед, в отличие от неё, вдохнул всей грудью, всхрапнул, как конь, и от души лягнул коленом по столешнице, второй раз за вечер выходя на тропу Знающего [30]. Мощный, одержимый… Настоящий. Прежде он лишь неясно ощущал беду, не представляя, чем всё может обернуться, и теперь она не спускала с него глаз, стараясь держать себя в руках. Но зрачки уже расширились и в висках застучало. — А-а-а-а! — взвыл Каулед чужим голосом, схватившись за живот обеими руками. Ей было жаль его и не жаль одновременно. Утром он проснётся сытым, свежим и сексуально-азартным, со смехом расскажет свой вещий сон… Падальщики никогда не запоминают ощущений. Мрут сотни раз — и всё как неживые: ни похвастаться, ни пожаловаться. — О-о-у-ух, — дворянин с Запада поймал такой удар, от которого печальной жертве сломало челюсть, а потом резко поднялся во весь рост и что-то беззвучно протрубил… —Разбой! Убийство! Конюшня! — молодой тенор обладал великой силой лёгких, вот только… среди менестрелей его не было. Кьярн недобро прищурилась, оставляя напарника на время без присмотра, по-своему вслушиваясь в происходящее, и знакомый запах юной крови ей ответил. — Чёрные нити, — забормотали за спиной, — сеть для рыбы… одноглазый… небрит… чумаз… всё рядом, рядом, никак не сдохнет! — Каулед, серый, как мышиный лён, обхватил стол руками и трясся вместе с ним на грани голодного обморока. — Любопытство не порок, а великий дар, — оскалилась Кьярн. — Веди!***
— Вша 'яженая, обешал же, што вше будут на 'авных! — бушевал Скюли, сверкая серыми, как волчья шкура, глазами. — Ни одной пешни шпеть не дали! В жопу таких това’ишей! — пепельноволосый парик полетел на пол, и менестрель, запустив пальцы в бледно-васильковые кудри, принялся исступлённо расчёсывать голову. — Гже моя доля? Я ухожу! — Зачем вы подрались, Ромри? — наступала на бородача дева с флейтой. — Боги благие, за ради чего? Что если б она это услышала? Я не хочу в тюрьму за дебош! Ни за Субета, ни за кого бы то ни было! Когда ты начнёшь держать свое слово? — Когда этот дятел начнет думать на два-три такта вперёд! — проревел бородач как-бы-нобиль, срывая фальшивую бороду. — Могу представить, что бы он ей исполнил. «Балладу о маге-казнокраде»? Или «Песнь о чине, берущем не по чину»? Или, может, «Колыбельную для палача»? — Годная песня, — прошелестев юбками, медноволосая подплыла к метису с разбитой губой. — Куда лучше моей водицы. — Гобра! Ну? — Ромри подался к ней, размазывая грим по бритому подбородку и тонким рыжим усикам. Сейчас его можно было убить одним единственным словом. — Я не успела, — она всех обвела взглядом. — Не успела сказать ей про Субета… Там кого-то убили, у вихрастого руки в кровь разодраны… Ромри отступил назад, не скрывая разочарования. — Не успела… да больше пары слов и не требовалось! Ты просто не постаралась… затянула, — он взмахнул руками, как подбитый селезень, — упустила момент! — Не постарался у нас сегодня только ты, Ромри. Полный зал, государев маг, а наш старший никого не потрудился объявить — ни труппу, ни солистов, — Гобра поклонилась ему в пояс. — Не мне тебе объяснять, что наши размалёванные рожи никто завтра не вспомнит, и денег с пивом по доброй памяти не поднесёт… Вот! — кошель тяжко шлёпнулся на дощатый пол. — Раздобыла. Успела. Дели поровну, и дальше пусть каждый сам за себя. — Вот так, да? — взвился обладатель зычного голоса и шёлкового дублета. — Ромри — обманщик, деспот и вша… А кто вас из Кимана вывел до того, как все отхватили кнута за «песенки про государей»? Кто нового покровителя подыскал, а? Я, может, никудышного патрона вам нашёл? А это выступление навязал насильно? Или мы все согласились выбить из трактира всё, что можно, чтоб залог за Субета внести? — Ромри тоже сбросил парик, и провёл по лысой голове рукой. Замер. Плюнул с досады. — Как подло-то, а? Имён не назвал, Скюли на сцену не выпустил! Но только в отличие от вас я думаю о будущем. А вы всё себе, всё для себя, словно голь сельская: выбили куш — и давай делить да разбегаться… у вас совесть-то есть? — С меня тоже хватит, — подхватила мастер флейты, полой дорожного плаща стирая белила, залепившие веснушки. — Мне всё это не нравится! Один чиновник под арестом, другого без чувств чёрным ходом унесли, третья во дворе жарит убийц… Я хочу заниматься своим ремеслом! Я ни во что не хочу впутываться, а благодаря вам именно это со мной и происходит! Ромри, мы ведь уедем утром подальше отсюда? — Шовешть… у тебя её никогда не было, — Скюли презрительно сплюнул в сторону бывшего товарища. — Для Шубета я жделал вшё, што мох, и шделал бы больше… но ты шамый умный, п’ажо’ливый и тактишный. Шам 'ажбе’ёшшя. — Гобра? — Ромри навис над ней, неявно поручая склеить разбитое. — Деньги, — струящаяся медь легла рядом с кошельком, и Гобра свободно потрясла чуть менее яркими, доходящими до плеч, волосами. — Слава богам, мне был голос попросить гонорар не серебром, а металлом Турри [31]. И Мари права — здесь околачиваться опасно. Подумай о своей женщине. Мы со Скюли о себе позаботимся. — Ладно, смотрите, — Ромри распотрошил кошель и проворней галки соорудил из медных монет четыре одинаковых по размеру кучки. — Считайте! Всё поровну? Никого не облапошил? Славно! Его благодушие неимоверно быстро иссякло. — Скюли! Гобра… — крикнул он вслед бывшим товарищам. — Не возвращайтесь. Я вас не знаю! — Зачем? Ну, зачем? — железной хваткой Мари вцепилась ему в руку, да так и повисла на нём. — У нас теперь ни лютни, ни тимпана, ни авторов! — Да какие они там авторы! — Ромри попытался освободиться как можно аккуратнее. — «Спи, палач, тревожным сном — ива гнется за окном»? — брезгливо скорчился, левую сторону свело от тика, — «…всё в себя как не в себя, а из себя — так сам за двух…» — это у нас искусство, достойное Ваальтарр [32]? — За это платят! — Конокрады да воры в кабаках, как этот! — гнев на Скюли возвращался. А с ним и зависть: северная помесь с плоским, как у вороны, голосом брызжет слюной в толпу, молотит в тимпан, будто зазывала на ярмарке, но каждый второй твердит, что он не по годам талантлив, по заслугам не вознаграждён. — В городе нас разве что в притоне примут. Ты о такой славе мечтаешь? — Я мечтаю играть для людей и не бояться, что снова нечего будет есть… А с этим, — постучала по обманчиво раздутому кошельку на поясе, — мы не скоро доберёмся до приличного стола. А когда доберёмся, примут ли нас как достойных? — Хватит! — Ромри взял её за плечи и, словно посвящая в великую тайну, тихо повторил, — хватит: будем есть раз в день, на ночлег попросимся не в комнату, а в сени, в сарай. И пойдём пешком — никаких подвод, никому не станем приплачивать… Она молча оттолкнула его и принялась собирать вещи: платья, пояса, нехитрую косметику. — Ты что? — изумился менестрель, опуская руки. — Беременна? Мари обернулась, пристально посмотрела на него и, не говоря ни слова, продолжила сборы. — Боги… как давно? — Ромри потер виски: эта процедура его успокаивала. — Почему я опять узнаю об этом не сразу? — А что это изменит? Я стану есть хотя бы два раза в сутки, спать на теплой овце, а ты заботливо понесешь меня на руках? — она потуже затянула ремень на заплечном мешке из кожи. — Выдохни. Я узнала о ребенке осенью… и поступила, как раньше, — приладила к поясу чехол с флейтой. — Планируй, что хочешь, но спать в сенях у серва [33] я никогда не стану. — Довольно здесь колготиться, — громыхнул над ними трактирщик, нервно вытирая руки половой тряпкой. — Разбирайте этот ваш засценок и на кухню оба. Ужин там подадут… Ромри заметно оживился. — Так госпожа маг здесь отужинать изволит? — У старосты она, — трактирщик задумчиво провёл тряпкой по высокой стойке. — И все, кто нашего архивариуса видел живым. По другим делам велела не беспокоить. Мари вздрогнула, и Ромри ей улыбнулся. — Отведи нас. Нам есть что поведать, и это чрезвычайно важные сведения. Орри Колода прервал своё занятие и обозлённо воззрился на мужика в потешном дублете. — Хочешь второй раз за вечер из меня дурня сделать, умник? Нет уж, ваши расфуфыренные делишки подождут до утра… — А я почему-то уверен, что за сказ о маленькой хозяйке потайной дверцы за твоей широкой спиной нас щедро наградят, — Ромри подкрутил ус, как будто речь шла о сущей безделице. — Дело-то государево. Подозревая неладное, трактирщик тихо поинтересовался: — Бэрр? И при чем тут она? — Его ж без обувки нашли? Без шапки… — продолжал Ромри, наблюдая, как глаза Колоды наливаются кровью. — Но если ты нам заплатишь вместо громобоя, мы уедем утром и беспокоить не станем. А ты доложишь ей по своему усмотрению. — Сколько? — он явно покупал ещё одного карпа для кухни, не более того. — Двадцатка серебром, — заломил цену менестрель, не поведя рыжей бровью. — Медью выдам, не бывает здесь серебра, — нахмурился трактирщик. Тряпку он мял с такой настойчивостью, с какой вымешивают липкое дрожжевое тесто. — И не возвращайся сюда больше. Я всё сказал. БЭРР!!! — разнесчастная тряпка улетела в угол, и трактирщик, топоча и причитая, устремился на верхние этажи. — Бэрр, пусть боги подымут из гроба твою мать! Шею свою сюда! Ромри с насмешкой проводил его неуклюжую фигуру. Пухлый кошель вязко чавкнул о дощатую стойку. — Я потрясена, — Мари и плечом не повела в его сторону. — Ты один выкупишь господина Субета… Честь тебе и хвала! Когда отправляемся в путь? — Это всё тебе, — Ромри улыбнулся, выразительно тараща фиалковые глаза. — Видишь, как всё меняется? Утром мы нанимаем самую быструю подводу до Обессии — уверен, такая найдётся и путь наш будет приятен. — А после… что будет после? — неожиданно вкрадчиво промурлыкала Мари, полностью исцелившись от смертного страха. Ромри обнял её настолько нежно, насколько был способен. — Там есть маг… чародей… целитель… Кто бы ни был, — зашептал менестрель на ухо возлюбленной, — они заговорят твоё чрево от беременности, и мы позволим себе всё, что захотим. Мари дёрнулась в сторону как косуля, попавшая в западню. — Дети… Неужели они так сильно будут тебе мешать? Неужели мы не сможем позволить себе хотя бы одного ребёнка? — Милая, путь менестреля суров… многие женщины, зная это, предпочли услуги чародеев, — он кружил, как хищная птица над не разорённым гнездом, и, наконец, решившись, камнем упал вниз. — Гобра доверилась им, и её теперь ничто не заботит. Она — свободная женщина. Может, и ты захочешь? Я оплачу… Мари, подобно загнанной лани, подняла голову, но в её взгляде он разглядел недовольство и вызов. — Откуда ты знаешь? Я не знаю, а ты — знаешь! — она отскочила в сторону и стукнула копытцем. — Ты не купишь мне нормальной еды! Ты не купишь мне тёплой одежды! — и от её копытца пошла лавина. — Ты просто хочешь трахать меня, и чтобы я не рожала… Тебе нужны только покровители… Пусть боги проклянут их вовек! И тебя тоже — сдохни собакой, — завопила она ранено, сбрасывая тяжесть его объятий. — Дочка и сын… у нас могли бы расти дочка и сын! Мари обернулась, и, чтобы не попасться снова, выставила перед собой руки в "не-смей-меня-трогать" жесте. Так и попятилась из закулисья в залу, не сводя с Ромри глаз: — Умри бездетным, умри одиноким! Без продолженья умри! Парочка пьянчуг, не испуганных убийством чина, синхронно кивнула рылами и, издав боевой клич, в едином порыве разбила глиняные кружки с элем, намертво скрепляя сказанное.***
Порыв ветра победил тьму: тучи рассеялись, и огромный жёлтый глаз неба повис над трактиром, излучая тёплую дымку, будто фонарь. Бояться было некого. Глухой, странный стук с конюшни навёл такую панику у селян, что до сих пор в каждом оконце убогих, наползающих друг на друга домишек мерцало по тусклому огоньку — наивная вера в Турри-повелителя тучных стад и сторожевых псов. Одноногий работяга, с разорванной штаниной у культи, лежал на животе, нелепо раскинув руки. Другой, одетый примерно так же, как первый, и такой же подранный, лежал поодаль, свернувшись клубком, как змей, и чуть ли не обнимал сапоги руками. Одноглазый приподнял повязку, чтобы получше рассмотреть обоих с семи шагов, но приближаться не стал. Поживиться и на обратном пути можно — уже не уйдут. Ветер задул снова. Беспокойно, резко. Налетели тучи и, мясными мухами облепив источник света, погрузили мир в хаос. Нога поскользнулась на круглой жердине и съехала в сторону, увлекая тело в траву. Жерди слева, жерди справа — надломанные, как после побоища, — вот и вся изгородь. А дальше и вовсе невидаль: ворота в конюшню заколочены досками поперёк, от самой земли и до ската крыши. Стык в стык. И ни души вокруг. Лишь только лошади мерно всхрапывали по ту сторону, проводя остаток ночи без людей. Залезть в денник через окно — изловчиться и не застрять — вот и всё, что сейчас оставалось. Больше-не-одноглазый обогнул строение и пустился трусцой вдоль стены, время от времени вскидывая голову и щурясь. Заблудившийся в кустарнике ветер невольно ему помогал, шумно перебирая листья. Усмехнувшись, вор сплюнул на руки и, покончив с трудовым ритуалом, подпрыгнул, как мог высоко. Мир затих — и перевернулся. Замер вдох, хрустнули рёбра. Луна предателем выпрыгнула из-за спины и печально проводила героя в объятия молодых трав. Лишь на миг перед его лицом зажглись два огромных глаза — зелёный и голубой. В шею впилась убивающая боль, и, уходя во мрак, он услышал, как захрустели, ломаясь, позвонки. ------------------------------------------------------------- [1] Калеон – город-порт, столица королевства Ромерии и центр одноимённой префектуры. [2] В провинции к простолюдинам обращаются «гаспадарь» и «сударушка». «Добрый господин» – вежливое обращение для мелких дворян: всадников и баронов. То есть снова – мимо. [3] По статуту «О платьях» шёлковую вышивку может себе позволить только высокородный дворянин старше барона. Государев чин поддерживает игру незнакомца и не выдает его сотрапезникам. [4] Дублет – длинная верхняя одежда с рукавами и острыми полами, обычно доходящими до колена. Здесь наряд комичен: шёлк носят только дворяне, а грубая шерсть полагается простолюдинам. За подобное платье актёра не оштрафуют, но посмел бы он надеть что-либо только из чистого шёлка, даже самого дешёвого! [5] Киман – город с населением около тысячи человек, входит в сельскую префектуру Мийред королевства Ромерия. [6] Обессия – центр одноимённой городской префектуры королевства Ромерии. [7] Пределы – местное название четырёх королевств и пяти княжеств, имеющих чёткие естественные границы с прочими землями. [8] Чародейское имя. Переводится как «Всполох севера» или «Северное сияние», от «эгигр» - всполох и «грен/грн» - север. [9] Элайя, Воодра – в именах благородных дам ударение падает на второй слог, у господ – на последний. [10] Чародейское имя, переводится как «Сотня сил» или «Многосильный» от «вига» - много и «мор» - сила. [11] Каре – построение в виде квадрата, где каждая сторона готова отразить нападение противника. [12] Кидред – центр одноимённой сельской префектуры. Вместе с тремя другими – Браредом (центр Брорада), Мийредом (центр Мийра) и Траредом (центр Трания) – административно подчиняется городской префектуре Обессия. Воображение подсказывало нобилю верный путь – от трактира до поля битвы было всего десять дней пути верхом. [13] Статут «О платьях» – закон королевства, разъясняющий, какие типы тканей и виды меха могут использовать подданные разных сословий при пошиве одежды и для её украшения. За ношение платья и элементов одежды не по статусу штрафуют – каждый должен знать своё место в обществе. [14] Декада (10 дней) – неделя. В году 10 месяцев, каждый в среднем по 36 дней. [15] Барнуал – довольно крупный город на границе с Западными провинциями. [16] Медведь-космач, или мауш, – самый маленький медведь Запада. Предпочитает идти по следу хищников и подъедать то, что осталось. Иногда охотится сам. [17] Автономные территории и города-полисы между крайним Западом и Пределами. [18] Титул и земли в Ромерии можно получить по праву рождения или по заслугам. Чем обширней земли, тем выше ответственность нобиля перед короной. Маркиз (для чародеев маркграф) управляет стратегически важными регионами у границ государства – с выходом к морю, к богатым торговым путям, мощёным дорогам на столицу и с исторически спорной территориальной принадлежностью. [19] Заговаривающий – природный магик, специализирующийся на животных (лечение, общение, дрессировка). [20] Гильдия магов действует на большей части материка: в полисах Закрая на западе, на территории всех королевств и княжеств Пределов и в городах Портовой лиги на востоке. Любой участник от школяра до гроссмейстера может рассчитывать на разнообразные льготы и преимущества. Одно из них – помощь в поиске наставника/учителя. [21] Она же северянка… переводит, как умеет. [22] Свободные люди, маги и ремесленники не состоят на государевой службе и в гильдиях, не являются слугами, крестьянами и отдавшими себя в залог сервами. [23] Архимагистры и гроссмейстеры – члены Совета гильдии магов. [24] Валтуррн (Господин достатка) – бог торговли, дорог, путешествий, ремесла, налогов и управления, ибо торговля и производство делают государство. В провинции его называют Большим Турри. [25] Государевы люди строго отвечают перед короной за сохранность казённого платья и оружия. [26] Сенисед II «Вдовец» Ромер – король Ромерии. [27] Практикующий маг, не состоящий в гильдии, является «свободным чародеем», но обязан иметь лицензию установленного образца и соответствующую репутацию. [28] Для боевых (государевых) магов, специалистов узкого профиля и советников правящих особ членство в гильдии является обязательным. У остальных «способных» есть выбор: присоединиться к гильдии Ремесла, уступив часть личных свобод в обмен на льготы и поддержку, работать по лицензии с уплатой налогов короне, во всём полагаясь только на себя, либо аккуратно применять свой талант в быту, не оказывая услуг населению и не нарушая законы земель. [29] В году 10 месяцев, по 2 месяца на каждый сезон: весна, лето, осень, зима, глад/голод. [30] Знающий – один из профилей падальщиков. Диагностирует болезни и отравления, ищет мертвецов (пропавших людей и скот). [31] Медь – металл Турри, используется для повседневных небольших расходов и мелких торговых операций. 1 серебряная монета равна 30 медным монетам. [32] Ваальтарр (Госпожа связей) – богиня побед (любовных, на поле боя и в песенных битвах) и страсти в Пределах, богиня гона и жизни у северян. Менестрели – особый класс людей, посвятивших себя одному из её искусств. [33] Сервы – некогда свободные крестьяне, ремесленники и горожане. Утратили личную свободу в обмен на аренду господской земли либо (временно) за уплату отложенного штрафа в пользу короны.
