Хроники Смерти: Искажения

      Выбирать было и правда не из кого, пока из кухонь не появилась наёмница-простолюдинка с подручным. Для свинопаса он был невероятно вынослив и послушен, а она…       В Гиллиарде осело немало чистокровных северян и их метисов. Северная культура и философия исподволь насытила быт приморской провинции, заложенной полтора века назад королём-чародеем, пришедшим по слухам из-за Великого моря.       Государь Сенисед, потомок короля Туурдала, не мог зваться метисом, ибо внешне не унаследовал ничего выдающегося, кроме глаз — серо-зелёные листья тополя, — и «отметины гордеца» — прямого, длинного носа с заострёнными крыльями. А эта…       Приморцы по ту сторону великих вод славились кудрями белыми, как морская пена, и чем ближе к воде, тем светлее был их ворс, а чем дальше от неё, тем насыщенней, от василькового до сиреневого, были и ворс, и опушка. Приморцы опушку на лицах выбривали в причудливые узоры и тонировали местными красителями в зелёный, жёлтый и красно-коричневый, а кисти, как прочие сородичи, не трогали. Этот образец поистине заслуживал самого пристального внимания.       Белёсый ворс приморцев, но жёсткий и прямой, как ни у кого из северян. Лицо и руки гладкие, как у ромерцев и метисов, но им не дано было унаследовать ни сиреневый контур губ, ни зелёный цвет глаз…       Вот им подали еду. Всего два блюда: шесть не прожареных яиц и самый простой тарт. Ни воды, ни травяных взваров. Судя по одежде, не бедствуют, а на трапезе экономят. Груз везут кому скорым маршем? Или контрактов нет?       — Наёмица пить не желают…[42]       Аваррна повернула голову и залюбовалась головой вепря, наблюдавшей, как и она, не менее интересную сцену.       — Отшучиваются, — доложила юная прислуга двум господам, по внешнему сходству и общему гербу с сорокой — братьям из семьи копьеносцев.       — А предложила ей как? Как товар или в дар? — расстроился один из них. — Ступай снова! А там я представлюсь. Оплачу всё, что выпьем.       — И чтоб никто не подсаживался, — добавил второй. — За это отдельно.       — Боюсь, заняты оне… — дева покачала головой, — на сумки их гляньте да на носильщика ея. Спробуйте сами: вас-то, может, и без стакана послушают.       Оба отчего-то призадумались, и от сердца отлегло.       — Милый Бейс, –погладила она его по плечу, стараясь перекричать тимпан, — кажется, нам улыбнулась удача и мы отсюда уедем целыми. Я на пару слов.       — Надеюсь, не в полночь! — крикнул он ей, салютуя пустым бокалом. — Это, поверьте мне теперь, бессмысленно!       Она усмехнулась.Теперь он перестал бояться и начал думать, как нужно.       Слегка нетвёрдой походкой Аваррна приблизилась к предметам интереса, завершающим трапезу:       — Постойте! — начала она. — Мы ищем достойных попутчиков, — чуть приспустила капюшон, чтобы они увидели её лицо, — нас трое: я, мой распорядитель и порученец. Вы заслуживаете доверия, — сосредоточила внимание на седельной сумке с клеймом местной кожевенной гильдии. — Назовите условия. Я назову наши.       Подручный из местных ромерцев перестал облизывать пальцы, а наёмница не спешила с ответом. Как-то странно она осмотрела её с ног до пояса и отстранённо произнесла:       — Вряд ли нам по пути, добрая госпожа. Мы скачем дальше, в провинцию.       — Представьте, — искренне усмехнулась Аваррна, — мы тоже.       — Госпожа, нам правда не по пути, — поклонилась наёмница, на ромерский манер прикрыв сердце обеими руками в знак глубокого сожаления, — мы преследуем друга. Он неверно истолковал маршрут и только чудом смог нас обогнать. Гость поневоле, местных законов и обычаев он не знает, и потому в опасности.       Узкие скулы, маленькие, почти круглые уши… Аваррна вскинула бровь: если верить трудам Пальфоски Пюст, перед ней была незадокументированная прежде помесь приморцев и диких племён глубокого севера. Как только она смогла добраться сюда?       — Ваш друг неописуемо удачлив и готов постоять за себя сам, — присела она за стол. — Наш же эскорт не явился вопреки договору. Предлагаем контракт: полный стол и ночлег, фураж для ваших лошадей… И ещё двадцать полновесных нобилей, если доставите нас целыми до одного города.       — Нам бы ношьку пелешпать, пледоблая ‘ашпажа, –промычал подручный[43], почесав короткую бороду, –этой шмелтоубийштвенная длака была: товаы Нида’лифка из Обешии отбивали. А там как хозяйка лешит.       «Хозяйка» замотала головой, не издав ни единого слова. И это было предерзко.       — Мы потеряли много времени и медлить не можем, — произнесла скороговоркой Аваррна. — Вы[44]принимаете контракт наёмника или мне нанять вас на других условиях? [45]— не теряя осторожности, она отогнула воротник плаща, демонстрируя герб Калеона[46] наёмнице.       Всмотревшись в эмблему города камня, северянка улыбнулась:       — Если госпожа к уже сказанному обязуется оплачивать услуги целителей и следовать нашим советам в дороге, я скреплю контракт за двоих чернилами и дам клятву на ближайшем алтаре Асфартля[47]. Если вы того пожелаете.       — Принято, — Аваррна вскинула руку и потрясла кистью, подзывая Берседера.

***

      Досчитав до ста, Гобра спрыгнула с кровати и расчехлила лютню: выступление состоится. Зачарованная свеча исправно отсылала лучи в потолок и мерно гудела.       Сегодня она будет петь, что пожелает. Так широко Турри не улыбается дважды.       — Трактирщик! — Гобра вернулась в залу. — Вещи братца — мои вещи. Прочее госпожа моя порешила, не иначе. А в остальном мы что дальше делать-то будем?[48]       — Госпожа госмаг какое-то заклятие на тело навела, выносить его из избы запретила, — зашамкал древний старик в кожаном фартуке, — в остальном госпоже сказительнице виднее. Мы люди тихие, убийствам не рады. Нож не наш, да жизнь такая, — костлявые руки изобразили не пойми что, — община горю госпожи сказительницы сопереживает. Ежели чем полезны быть можем, пусть госпожа слово молвит своё.       — Что братец носил и любой муж после него сможет, отдам недорого: братец долго по тракту хаживал, лишения разные претерпевал, но больше видывал… Тело-то и так заберут к погребению, а в обновках или без — вам решать… Кстати, трактирщик! Как насчёт небольшой тризны по тем, кто нам дорог?       Не дожидаясь приглашения, не оборачиваясь к Скюли, Гобра села на колченогий табурет и перекинула лютню под руки.       — Отец наш чтил Турри истово… как только мог, — начала она игриво, — надеюсь, вас же не смущает «вот это всё»…       В ответ беззлобно заржали, прыснули и захихикали, и она продолжала, перебирая струны.       — Ну так «вот это всё» было очень талантливым сказителем, какого Калеон ещё не успел увидать… Тяжело мне принимать его наследие, Боги свидетели, но я — у-сто-ю, — отчеканила, одаривая невидимую публику триумфальной улыбкой, — и к слову… чтоб вы знали… отец наш от правосудия пострадал как конокрад, но то официальная версия, и потому в память его и братца я исполню эту песню…       — Спи-и, па-ла-ач, спо-ко-ой-ным сно-ом -       И-ва-а гнё-ётся-а за-а а-кно-ом.       И-ва-а, ги-и-ибка-йя, ка-ак лу-ук.       Хоп! — ударила ладонью по струнам, — стре-елы-ы слу-ча-ай-ной зву-ук.       Сервы и работяги потянулись на звуки лютни как дети за толикой мёда: полумрак зашевелился, самые смелые подались вперёд, к пучкам робко тлеющего рогоза, и Гобра, ощущая свою власть над ними, перешла на грудной голос.       — Спи-и, усни-и, па-ла-ач, усни-и —       Круг то-о-чи-иль-ный бдит в но-чи-и.       То-о-чит он то-по-о-ор ли-хой: Ли-ху ро-вен све-ет днев-но-ой.       Скюли бы это одобрил, она не сомневалась. И больше, чем когда-либо прежде, ей хотелось досадить Ромри — живому или мёртвому… или справедливо превращённому в ничто.       — Спи-и, па-ла-ач, но бу-удь хи-и-тёр:       Нож ко-ва-а-рен и-и остё-ёр-р.       Струна отозвалась глубоким басом и тут же смолкла. Гобра довела с усмешкой:       — Ты-не-слиш-ком чти за-кон,       И тог-да… не тро-нет он!       Ей впервые никто не свистел[49], не бил в ладоши, не кричал «снова! повтори!», но столько горящих глаз она прежде никогда не видела.       — Знаю, что вы чувствуете, — подмигнула она, ущипнув истеричную струну. — Уж бывала я на таких представлениях… Держите ещё один правдивый рассказ… Давайте теперь о чародеях, что ли… они ведь всех волнуют. Но вряд ли вас так, как меня…       Эта быль о грозном маге[50]—       Мудром чародее.[51]       Важный пост был у него,       Но деньга — важнее.       Как ловчился, как он крал,       Вряд ли опишу я.       Но прожечь в казне дыруОн сумел большую       .       Эх-хе, э-хе-хе!       Липни, липни деньга к руке!       Ух-ха, ах-ха-ха!Больше, больше огня!       Потом была не менее язвительная «Песнь о чине, берущем не по чину», смешливая «Чересполосица» о буднях поющих бродяг и задумчивая «Чёрное молоко». В этот вечер она раскрылась Гобре как мрачное пророчество и прекрасно подходила для прощания с залой:       — Любезные, на этом — всё. Нет моих больше сил… И запомните автора этих песен, его звали Буйный Скюли, — перекинула лютню за спину, собрала пальцы в замок, потянула задумчиво, — достойная вышла тризна: ему нравилось, когда так внимательно слушают.       Полумрак одобрительно загудел, и уже хорошо различимые фигуры в первых рядах поснимали головные уборы в знак почтения к умершему.       Это придало ей смелости обернуться, посмотреть на тело «братца» ещё раз. Сняли с него немного: сапоги, пояс с оловянными накладками и штаны. У босых ног оставили горку медных монет и продукты: кусок козьего сыра, целый ржаной хлеб, крынку сливок и совсем мелкую — с маслом.       Новая одежда сервам[52] была не по карману, а городская, как у Скюли, и вовсе надевалась по большим торжествам. Но куртку отчего-то не брали… пусть она и была в крови… и сорочку, и нижние штаны из белого льна…       Так она до рассвета не управится, а путешествовать с вещами накладно.       — Трактирщик, — сказала она устало, — хорошие вещи пусть заберут у тебя поутру, за сколько сам отдашь сопереживающим моему горю. Я сама их сниму, раз уж так боязно… А пока ещё одна песня моего братца… сейчас он веселит самого Турри! Он никогда никого не боялся, чего и вам желаю.       Помани-и меня-я,       Позови-и меня-я       .       В бурю и-и в бе-еду       Я к те-бе-е приду-у       .       Просто знак по-о-дай       Или мо-олча стой –       В этой ново-ой тьме-е       Я всегда-а с тобо-о-ой!       Из всех его песен эту Гобра любила больше всего.

***

      Метиска-наёмница и свинопас», — удивлению Берседера не было предела, но перечить госпоже Аваррне при посторонних он не посмел.       Несмотря на количество распитого в галерее и у стойки (опытные мастера его профиля и не такие нагрузки выдерживали), из наплечной сумки он довольно ловко извлёк кусок телячьей кожи, гусиное перо и стеклянную чернильницу с крышкой.       — Имена, прозвища, звания? — произнёс строго по регламенту.       — Тувел Шелбатый[53], — просиял небритый детина в куртке из плотной бычьей кожи[54], которая, к слову, местным свинопасам даже в самых сладких снах не снилась. — Шподлушный, штал быть, — приосанился и поправил топорик в ножнах.       — Иис Наёмница, — тут же отозвалась его старшая. Берседер даже мысленно не мог назвать её «госпожой».       — Рилонна[55], — подытожила госпожа Аваррна, расписавшись в каждой копии, — название города я впишу после. Не здесь.       Метиска согласилась с ней кивком и поставила подпись: не то снежный вихрь, не то змея в прыжке.       — Бейс, рассчитай нас. И передай Вайну: мы выезжаем. Пусть готовит вещи и лошадей.       — Госпожа, — засомневался Берседер, — неужто сейчас, на границе ночи?       — Именно, — ответили обе, и метиска потупила взгляд.       — Ступайте на двор, а мне дайте пару минут, — неожиданно подытожила госпожа Аваррна. — Нужно кое-что уладить… Ожидайте!

***

      — Вот, — возвестила Гобра, выкладывая вещи на стойку. — Куртка по времени тёплая, отстирать умелой прачкой можно до бела и носить всю жизнь… у кого какая… нательное, всё белый лён и ни капли крови, — провела рукой по ткани, — уступаю сильно, хозяин[56], но в обиду себя не дам.       Трактирщик покачал трясущейся головой.       — Средств таких, чтоб госпожу сказительницу не оскорбить, чтоб госпожа госмаг не разгневалась, у нас нет, — честно ответил он, поставив перед ней глиняную кружку с хороший кулак. — Люди у нас выживать привыкли: то там заложишь что-то, то здесь одолжишь ко времени… но выкупить за вечер ваше добро никому не под силу. Полунобили к нам брезгуют и слуг своих не пускают. Не по чину… Воды вам, сливок или чего покрепче? Ягоды были давеча, да все плесенью пошли… тьфу!        — Ничего не надо, с вещами я поняла. Но есть ещё инструмент. С ним как мне быть? Тимпан проще других, знай бей ритмично, извлекай звуки. В тёплой зале он мощно гудит, — Гобра постучала пальцем по опалённой огнём рыжей глине, — а ночами долгими у костров хорош, когда звёздное небо в тебя всматривается…       — Госпожа пели трогательно, да отчего-то не представились, — мужской голос, тёплый, глубокий, зазвучал со спины.       Братья-сёстры по ремеслу так знакомств не искали. Гобра покосилась на трактирщика, но тот и бровью не повёл, меняя огарок на толстый пучок рогоза.[57]       — Хлеб сказителя[58] на дороге подобрать, лучшей доли не сыскать, — продолжал незнакомец ей в спину, — но попробуй его приручи. Маловато способных-то.       — Не расстраивай госпожу, бездельник, — цыкнул трактирщик, — лучше вещи ея пристрой. С дворовыми водишься — так, стал быть, может, они о чём-то своим господам случайно обмолвятся, соображаешь?       — Так госпожа и спеть в усадьбе может, если пожелает. Между нами, — подсел он на лавку, стараясь держаться тени, — это сильно всё упростит. Буду рад устроить правильное знакомство, — Гобра всматривалась в силуэт. Выше неё на голову и шире в плечах, чем Ромри. Видный парень, не иначе. — Но есть и ответная просьба… без обмена в наших краях никак, госпожа.       — И на что я должна согласиться, добрый человек?[59] — как-бы-удивлённо потянула Гобра, всматриваясь в получеловека-полутень.       — Небольшая доставка. Груз совсем лёгкий… почти пёрышко, — собеседник изобразил траекторию плавного скольжения левой рукой. Если б ему полагалась борода, он спрятал бы в неё усмешку, которую так выдал голос. — И время терпит, но ожидают в Обессии… по пути ли вам? Правда, не знаю.       Так похож на отцова собутыльника… имя его запамятовала. Тоже посмотрел в глаза Турри через петлю.       — Мы с братцем шли в «Горький мёд», он хотел меня местными изысками попотчевать забавы ради, — облокотилась Гобра на стойку. — А как изменилось всё… В столице местной любопытно было бы побывать, но маршрут мне в новинку, а на тракте убийство за убийством! Нет уж, — тряхнула она головой. — Не поеду. Трактирщик! Забирай себе имущество братца моего, не вьючная я лошадь и не торговка. А там уж — как распорядишься. Турри тебе судья… Мне надо выспаться, — отодвинула от себя пустую кружку. — Пусть не беспокоит меня никто!       — Госпожа зазря гневается, — незнакомец вынырнул из тени на свет. Так и есть: умеренно бородатый, местный, рано лысеющий прощелыга, каких свет только видывал. — И напрасно боится: лучший наш экипаж отрядим ей, попутчики обучены идеально. Хотите, — пошёл он в «обаятельное» наступление, — и лютню вашу понесут. Тоже, небось, что-то да весит.       — Этого ещё не хватало! — разъярилась Гобра. — Это — мой глас, господа специалисты[60]! Хотите лёгкую доставку? Пожалуйста! Обеспечьте мне достойное выступление, расчёт по лишним вещам и аванс за хлопоты. Остальное по прибытии плюс гарантии на тракте, — постучала пальцами по столешнице. — Грозовой маг была здесь: у неё свои гарантии. И если с этим вы готовы смириться, предложение ваше я приму.       — Громобой нас покинули часа два назад, — раскашлялся старик, дым с рогоза упрямо тянулся к нему. — Безрассудно подрывать ея доверие, нашей конуре оказанное. Тем более дело такое… грубые руки[61]… гляди и слух пойдет, что любителей кровь лакать привечаем[62]…       — Торгуетесь вы яростно, — поклонился незнакомец, не скрывая улыбки, — громобой вам судья. Условия ваши выполнимы, вы только в усадьбе постарайтесь спеть с «царапками», как здесь сегодня. Но только завтра с утра: господа — ранние пташки. И до самой Обессии ни один смерд не посмеет посягнуть на ваше внимание… не могу отвечать за нобилей и чародеев. Это ли не важно госпоже тракта?[63]       — «С царапками» спою, — согласилась Гобра наклоном головы, — а остальное… если документами подтвердить не в силах, возьму тройным серебром вперёд. И это не обсуждается.

***

      Гром бежал навстречу звёздному небу. Всадник[64] поприветствовал его серебристой Пряжкой, а Вепрь — тремя щетинками.[65]       Солнце давно потухло. Тёмно-синие облака промчались мимо, подмораживая тракт. Плащ менестреля согревал, сохраняя тепло Воодры. Её воля подпитывала Грома до первого часа[66]: в красном свете Амалидис[67] у громобоя закружилась голова, и Гром, осуждающе всхрапнув, перешёл с галопа на рысь, экономя силы.       Впереди полыхнуло белое бездымное пламя. Сначала робко, потом в полную силу. Гром фыркнул, осторожно переходя на шаг, и мотнул головой, взывая к вниманию наездницы.       Шар белого света стремительно вырос в объёме и, вытянувшись в конус, пробил синюю мантию небес, соединяясь с Песчинкой[68] — единственной жёлтой звездой весеннего неба до праздника первых всходов.       Громобой пришпорила коня: стелла Омиррета, невероятно редкая![69] Фиалы-ориентиры всегда указывали на святилища, но у божества без пола, добродетелей и границ их не было. Только безлюдные камни и жертвенники при служителях-странниках: заглянуть в колодец времён мог каждый, кому хватит дерзости.       Воодра спешилась, успокаивая Грома перед ночёвкой.       — Не трусь, — погладила ноздри. — Поешь, пока вздремну, — ослабила подпругу, сняла уздечку и хлопнула по шее, отсылая от себя. — Подыми, как будешь готов.       Вопреки её ожиданиям, конь не уходил. Он вопросительно помотал головой, боднул её в бок и отступил на расстояние вытянутой руки.       Стоило ему это сделать, как Воодра почувствовала, что замерзает. Соблазн воспользоваться огненным хворостом[70]был велик, и только расшнуровав седельную сумку, она опомнилась: сильный тёплый свет их сдаст, а отбиваться нет никаких сил.       Ветер швырнул ей горсть известковой пыли и тут же стих. Воодра оставила в покое сумку. Плоский жертвенник был весь покрыт песком и сухой каменной крошкой, но в небольшой нише для особых даров, выдолбленной у самого подножия стеллы, она заприметила сокровище — несколько кусочков горючего «камня огня».[71]       Крохотное пламя вырвалось из полуприкрытых ладоней громобоя, не причиняя вреда. Сила горючего камня перетекала в неё, подпитывая волю и согревая тело. Но любоваться огнём ей пришлось недолго: пламя быстро ушло в камни, и, раскалившись до красна, они отдали ей знакомый жар — мощный жаржертвенника господина достатка и блюстителя клятв.       — Мы не согласны! — прервала окончание обряда племянница Сениседа. — Ещё ни-че-го не решено! — она хлопнула рукой о песчанник, и Теиссера спешно одёрнула руки, сторонясь клокочущего пламени. – Мы потеряли всех наших чародеев… Левардия обескровлена. Кто возместит нам это? И как скоро? — её голос слился с рёвом священного огня: Дальмарр признавал за ней правоту.       Желание Воодры разглядеть княгиню получше успехом не увенчалось: принципиальная Морра и подозрительный Реновар лишили её даже этой возможности. Миэлет говорила, госпожа Левардии выросла на руках своих магов: Тиолии-огнебое из Беницеи, Рене-Сновидце из Эрнады и его ученике-колдуне Диорете, тоже из чужих краёв.       — Поддерживаю всецело, — отозвался гроссмейстер Левардийский. — Наши податливые[72] соседи боевых потерь не понесли, только репутационные, а неуступчивые никаких потерь не имели! — потекла желчь на «костёр истины».[73] — Кто знает, какие амбиции они лелеют. Случись что сегодня, ваши маркграфы[74] со всеми своими отрядамине поспеют к нам на помощь! Это только маги могут быстро перемещаться, да и то не все… А солдатиков ваших с лошадками разорвёт до единого.. Теиссера, прошу, донесите до государя ограниченность наших способностей!       — А чего желает т’аль[75]? Заполучить раненых и побитых[76] магов, если от них откажутся корона, номы и нобили? — дипломатично отбивалась Теиссера, пытаясь отстоять интересы гильдии.       — Корона не откажется, — Сенисед принял вызов. — А остальные помнят, что впереди у них посевная и всеобщий ранний мор… — он потряс кубком с кровью громобоя. –Здесь все всё воспринимают верно: разбитые ветераны не могут быть равноценной заменой потерям. Мы э-то приз-на-ём, — и признание стоило ему усилий. Выпустить жертвенный кубок из рук король-жрец не имел права. — У княгини есть предложения?       — Право на первого чародея без контракта[77], — не задумываясь молвила Авареска. — Многие обязательства нам надлежит исполнять… по вассальной присяге обязаны мы гарантировать защиту наших границ на подступах к вашим, государь, а по закону левардийских земель — обеспечить нашим подданным безопасность имущества и свобод, — пламя рыкнуло и оскалилось, как голодный пёс[78]. — Кто бы ни присоединился к гильдии, будь то свободные мастера или выпускники школы, и вместе с ними гильдийцы со стажем, у кого закончился контракт, — все до единого должны обратиться к нам в первую очередь. И мы рассудим.       — Очаровательная атака в мирное время, — не медлила Теиссера с оценкой. — Левардия прекрасно подготовилась.       — Покровители мои, это справедливая мера, — отозвалась Воодра, ощущая, как жар жертвенника отступает, запечатывая пламя в терпеливые угли, и закончила изречением Миэлет. — Закон должен проявить себя сам.       — Он проявится, но вряд ли присутствующие будет рады, – отозвался Сенисед резче, чем стоило ожидать. — Желаем Левардии достойных чародеев, скольких она пожелает принять взамен! — кровь громобоя зашипела в пламени жертвенника. — Громобой Воодра останетсямагом короны и отправится защищать те земли, которые не приняла в управление! Судьбу Эгигрена-отступника мы решим лично королевским судом.       Угли полыхнули белым огнём, начиная остывать.       – Возразите, кто может, и идите до конца! — усмехнулся правитель, простирая ладони над жертвенником, но сопротивления не встретил.       Все узнали всё, что хотели знать. Никто не в обиде.       Сенисед позволил ей навестить Миэлет, но дал ясно понять обеим, что лишает Воодру своей милости в воспитательных целях. Задание она получила не лично из его рук и уст и даже не от подмастерья короны из магов, а конным курьером. «Через три дня в хозяйстве «Горький мёд» префектуры Оберин надлежит тебе встретить важную для дел короны персону и сопроводить всех в Обессию, «–нацарапал кто-то из его секретарей, но размашистая подпись и глубокий отпечаток коронационного перстня на сургуче указывали на короля. — «Всем указаниям будешь следовать беспрекословно, силу проявлять избирательно и весьма искусно, а дело содержать в тайне. Указанная персона предоставит тебе дальнейшие наши распоряжения.»       Две смерти — нелепая и странная–требовали немедленного возмездия, пока след не остыл, но Воодра без колебаний выбрала живых. Теперь она понимала: независимо от решения, ей не справиться — тракт не мог обеспечить связь и необходимую помощь…       Если всё идёт «не так», неужели так надо?       На стелле, украшенной отпечатками ладоней, не было ответа. А желающих «заглянуть в колодец времён» до неё тут побывало немало: основание надломленного конуса посинело от вайды, а выше островками пятен на белом блестящем камне синий сменялся ярко-голубым, как весеннее небо.       Воодра запрокинула голову и от изумления чуть было не опустила руки. Бурый след,не забитый вайдой, тянулся пальцами в шар белого света, в бесконечное звёздное небо… К их ритуалу присоединился чужак.       Миэлет говорила, дикие маги холодного континента[79] способны врачевать раны и творить себе защитников, подчиняя воле кровь — свою и иную другую. Но на своей территории и прибрежных землях Ромерии они чтили только своих богов, не распространяясь об обрядах и символах. А этот чтит законы земель, чтит традиции…       Член гильдии.       Громобой присела на землю и, облокотившись о стеллу, закрыла глаза. В ладонях потрескивали камни огня, неподалёку всхрапывал Гром.       Чтобы ни случилось дальше по тракту, всё будет, как должно.

***

      — Ну нет у нас мест сегодня, добрая госпожа! — отбивался служка постоялого двора. Судя по запахам, детина страдал недержанием и зубной болью, а на ужин ел похлебку из хлеба с луком и сушёной рыбой.       — Погоди, — не сдавалась Кьярн. — Разве для благородных господ не найдётся комнаты? Их у вас сколько?       — Все четыре сегодня заняты… ещё одна хозяина, но и ему надо где-то спать!       — Как заняты? — удивилась наёмница со смехом. — Кем же? Для охоты ещё рано, а сбор налогов только осенью… Цену набиваешь? — подколола и перешла на суровый тон. — Нам просто комнату. Одну. Господин Бьясс[80] выспятся стоя, а остальные во дворе переночуют — огорожено у вас хорошо. Сено есть?       — Никак не возможно! Гуляют у нас сегодня, заплатили за двое суток вперёд. Приехали б раньше, добрые господа! А так не могу помочь, ничем не могу помочь… — расстроенно забормотал служка и замолчал, выжидая.       Захлопнуть окошко на воротах простолюдин не мог, пока благородная кровь не отступит с миром, и Исса вовсю пользовалась этой лазейкой при торге.       — Уныло гуляют, — усомнилась она. — Ни смеха, ни визга задорного… Даже песен не поют! Таланту господина Бьясса здесь явно будут рады! Мы к месту, мил человек. За игру не возьмём, да и хозяин, коль скоро он хозяин достойный, завсегда благородную гостью с уютом разместит у себя, а сам менее почётным гостям компанию составит.       — Госпожа, — взмолился служка, — поезжайте уже мимо! Турри — свидетель: сделка сделку не бьёт! И не будьте в обиде.       Тувер зашёлся неожиданным кашлем: самое время завершить торг.       — И вам хороших гостей на тракте, мил человек, а хозяину — здравствовать!       — Чуть что, — она понизила голос, но служка мог её слышать, — сразу «Тьёрри, Тьёрри»… а как в глаза ему посмотреть, так и язык отнимется.       Поднимался ветер. Жестяные фонари, заправленные маслом, скрипуче запели. Большие, уродливые светляки… Берседер втянул голову в плечи. Смерил недоверчивым взглядом наймитов: до них было не больше пяти метров, но его натренированный слух ни слова не мог уловить. Только жесты высокой и конвульсии толстяка говорили о дотошных, но предсказуемо бесплодных переговорах.       — Долго мы будем мёрзнуть? — поинтересовался он у Аваррны, пользуясь тем, что лишние уши его не услышат. — Эти танцы у ворот не дадут нам безопасного ночлега.       — Но и от опасного отвадят, — ответила она и запахнула плащ плотнее.       Её секретарь отмолчался. Молодой. Берседер приосанился.       — А что, госпожа, в Гиллиарде так же ветрено?       — Не то слово, дорогой Бейс, — ответила она совершенно серьёзно. — Иной год и летом может пойти снег… Как улов?       — Столица близко, будут ещё предложения, — наёмница рывком поднялась в седло. — Это место не стоит внимания госпожи.       — Во’льё клу’хом, — подытожил её подручный. — Жаношуишь, а на утло беж шапох оштанешьща. Хиблое дело.       — Не самая приятная перспектива, — согласилась Аваррна. — Не правда ли, Бейс?       — Сколько ещё нам скакать? — возмутился он. — Через полчаса мы друг друга видеть перестанем! Где нам бродить по темени? Вы в своём уме? — последнее было адресовано наёмнице с помощником.       — Сложно нас будет преследовать, это верно, — кивнула та, выезжая на тракт. — В темноте легко ошибиться целью.       — Целью! — не унимался Берседер. — У меня от холода артрит разыграется… И кто будет делать мою работу, позволь спросить?       — Я подниму вас, — внезапно обернулась наёмница, — про холод и суставы мой народ знает всё.       Вайен первым послал коня следом, Аваррна последовала за ним.

***

      Трир потоптался у резного столика: пшеничный хлеб, овечий сыр и запечёная курица к вечеру сморщились, взялись коркой, а ОН так и не поел…       По внутреннему укладу не кровожадный, Тапи привыкал ко всему быстро, но с той ночи осунулся, даже одичал как будто… И возмужал: раньше жрал всё, что приносят, а теперь в окно смотрел ястребом, будто набег на соседей готовил. Добрый знак, рассудил Трир: матереет по-своему, но и переживает при этом тонко, как другим не дано. Особенный.       — Колода чаровнице нас не сдал, — курица хрустнула, приоткрывая потрошка, — живаем дальше, только теперь покойнее. Кого ни зашлют в Вилан, мы на хорошем счету и доказать им нечего, — из-под твёрдой корки поманило хлебной мякотью. — Ни-че-го на нас нет! Поэтому, — Трир благостно ухмыльнулся, — сегодня мы ещё тут, а завтра — домой.       Под давлением ножа сыр прильнул к ломтю и отправился в голодный рот с рыжей щетиной на подбородке.       — Я же говорил: всё окупится, потерпи только. А эта дрянь заживёт. Уж меня и ножом резали, сколько раз не помню… и вилами в бок пырнули полтора раза, — Трир куснул куриную ляжку и, проглатывая мясо, завершил триумфальный монолог, — а я все жив, и кто со мной тягаться вздумает, тот не жилец, верь мне!       Он всегда был похож на быка. Мощного, дикого, израненного быка, который почему-то мнил себя медведицей с потомством. Тапи быстро смекнул, что от него требуется, и без лишних слов накинулся на еду.       — Вот это дело, — одобрил Трир, — еда в желудок, и рана закрылась. А ты сейчас — наша надежда. Если новый чин — лопушок, раздолье нам полное, — мощная челюсть с упоением перемалывала мясо, хрящи и пареные кости в тягучую массу. — Заделаешься к нему в подмастерья и пойдёшь в рост по закону. А пришлют побитого ветерана, уж найдём, как обставить его кругом. Мнят себя особенными: цапли белые на болотах! А колупни маненько: кто на деньги падок, кто на людей, кто на власть… Никого чистого нет. Ни е-ди-но-го.       — Я понял. Я смогу, — свою половину курицы Тапи разделывал зубами не менее яростно, стараясь не пачкать бинты. — Работа-то плёвая, если посмотреть. Да и отчего бы не помочь смотрителю внешнему?       — Мой парень! — Трир сгрёб его в охапку. — Через полгодка в архивариусах будешь, а там такая карьера! На самый верх! Я тебя завсегда поддержу, ничего не пожалею, верь мне! Слушай…       Другим этот взгляд не сулил ничего хорошего, но для него эта озорца была предсказуемой.       — Отпразднуем? Орри нам должен на несколько жизней вперёд. Я принесу, — Трир вытер пальцы о скатерть, нисколько ни о чём не беспокоясь. — Это он с виду не уступчив и хозяин весь из себя крепкий, но ведь нравится тебе его комната, а?       Тапи потряс головой. И как только Трир отвернулся, сунул нож для резки хлеба в сапог. Боги — свидетели, отныне каждый сам за себя…

***

      — Так вы из Обессии или куда там ещё путь держите? — в который раз переспросила подслеповатая владелица приличной по областным меркам гостиницы. Десяток комнат, не считая хозяйской, почти два десятка кроватей, и обшитые деревянными панелями теплые стены: камины заложены исправно. Аваррна поёжилась, привыкая с дороги. — Не гневайтесь, гости мои дорогие, память… беда, совсем беда… Так вы из Обессии?       — Нет, госпожа хозяйка, — встряла в разговор наёмница. — А у вас там родня?       — Да было дело, ухаживал один, — улыбнулась дородная женщина с приятными чертами лица и, несмотря на преклонный возраст, широкими крепкими косами, оплетающими голову. — Замуж звал истово, а как отказывала ему — женился от отчаяния на других… Четыре раза приходил!       — Настойчивый, — одобрила наёмница. — Я б в крайний раз взяла.       — И я б тоже, — хозяйка повернула ключ в замочной скважине и плечом протолкнула дубовую дверь внутрь. — Да позавчерашнего дня пожар у него в квартале, каб знать живой ли? За целого уж молчу, — хихикнула и всплеснула руками, — возраст-то что? И мы пожить хотим! — махнула прислужке с фонарём, чтоб зашёл первым и осветил комнату. — Молодым-то нам жизнь мало что отдала, считай сами по крохам у ней оторвали, как смогли. Вы проходите, проходите… тут кроватей две, стол с окружением, цельный шкаф и сундук[81]… горшки ночные… ширма для удобства… Располагайтеся, как удобно, — гостеприимно улыбнулась. — Да и тихо у нас, буйные всё мимо скачут, — довершила она, уставившись в пол.       Берседер закатил глаза.       — Пожар в столице? И целый квартал? А что же префект?! — Аваррна бросила плащ на резную спинку кровати, показывая сопровождению, что они остаются здесь.       — Жив, чего ему станется… А бумаги есть у вас какие или я зря рискую?[82] — хозяйка покосилась на подручного наёмицы, груженого набитыми сумками.       — Бейс! Вот, — она протянула свиток с королевской печатью, пожалованный Сениседом на такой случай. — Я вступаю в наследство… ни я, ни мои люди никогда не были здесь. Вполне вероятно, есть и другой маршрут, но мы заплутали на тракте и даже не знаем, как скоро окажемся на месте…       — Дня четыре, — исторгла женщина, всматриваясь в диковинный герб. — Даа… тут были такие… когда-то… — она ушла в себя и замолчала.       — Заносите вещи, — повелела Аваррна, затем обратилась к хозяйке, — мы берём эту комнату, добрая женщина.       Та молча поклонилась в пояс и, безмолвно шевеля губами, проплыла прочь.       Кровати с пуховыми матрасами и соломенными тюфяками для ног без сомнения принадлежали ей самой и Берседеру. Вайен торопливо набросил одеяло на длинный деревянный сундук с плоской крышкой, накрылся другим и тут же засопел, оставляя наёмникам дощатый пол, прикрытый свежей соломой, но северянка откланялась, не переступая порога:       — Мы на двор[83] пойдём, госпожа. Лошадей[84] посторожим. Место людное, город близко — за нами тоже кто-то приехал, да и комнату эту недавно освободили.       Аваррна жестом отпустила обоих и устало присела на кровать.       — Госпожа желает приодеться с дороги и отдохнуть? — расположившись по другую сторону ширмы, обитой раскрашенной тканью без сюжета, Берседер выудил из чехла малую лютню. — Что прикажете вам сыграть?       Она не сдержала улыбки:       — А вы как будто бы и не устали, милый Бейс. Что ж… пусть будет что-нибудь с нотками севера, и откройте форточку — душно.       Берседер озадаченно крякнул, но пальцы быстро вспомнили мелодию. Плеск, и взлёт, и медленное падение, и долгий вопрос в конце… он с надеждой всматривался в мутное стекло.       Аваррна снова улыбнулась: неужто пытается представить себе пейзажи Гиллиарда? На самом деле, ей хотелось сделать приятное «дочери-земель-за-Великим-морем».[85]       — Ночь без страха, звезда без слезы,       Спят дома с открытыми ртами.       Видно, видят странные сны -       Сны о том, что сталось с нами… Она замерла. Голос Берседера, когда он пел, звучал моложе, приятно — не слишком высоко, не слишком низко. Без дрожи, нажима и хрипов… И кто егоэтому обучил?       — А с не-еба-а струится смола,       Как воры невинна, как уголь чиста.       Кто-о ты-ы? На-лей молока-а[86]       Цве-ета-а вороного кры-ла-а…

***

      Чёрно-белые силуэты подрагивали, детали скрывались из виду… Крупный мужчина и две женщины — судя по осанке, моложе него. Сколько Кьярн не прикасалась к дверному косяку в попытке узнать больше, видение не менялось.       Во дворе было проще: служки искали с кем поболтать – в кои-то веки примчал курьер из Калеона! Женщина… Остановилась в отдельной комнате. Лошадь доверила гостиничной прислуге, и на этом всё. Даже ужин не взяла!       Наверняка важные депеши при ней. Странно, что госпожа Рилонна не отдавала на этот счёт никаких распоряжений… Кьярн прищурилась, обдумывая происходящее. Так пряли ткань только в Гиллиарде,[87] чтобы носилась легко, сдерживала ветра и дольше хранила тепло. Она самолично проложила торговый путь из Будлинна[88] через Гиллиард в Калеон[89] для караванов Мьёри,[90] но ни лица, ни титула местной силы с отлитым в металле гербом города камня знать не знала. И теперь этот государев человек, скрывая государев знак, мчит из одной глуши в другую, чтобы вступить во владение неизвестными землями, а бумаги предъявляет только по требованию и дорогу не спрашивает…       Каулед, будь он рядом, предложил бы дать дёру налегке, и поступи они так сейчас с Тувером, навлекут на себя большие подозрения, а ещё порку, штраф и тюрьму. «Нужно быть ближе к зверю: узнавать его, маскируясь, копить свою силу за его счёт»,— заключила Кьярн. — «А там посмотрим, что за игры такие…»       На внутреннем дворе загалдели-забегали: пожаловало ещё три всадника и целый экипаж из Обессии. Лошадей распрягли, расседлали и тут же привязали на улице в открытых стойлах под скошенной крышей. Без глаз да ушей не обойтись, и Кьярн что смогла, то пометила.       У ворот под засовом из строганного бревна дремали двое; среди сотни следов людей и ездовых животных, до которых им не было дела, один был особым. На притолоке[91] общей залы висел, запав в трещину между досками, её волос. Напротив комнаты господ она сплюнула на пол, а к седлу кобылы госпожи Рилонны привязала пропитанный потом шейный шнур из кожи.       После пробуждения, когда они с Тувером продавали «копанину», оказалось, что территорию она может контролировать только так,через выделения и вещи. Земля отозвалась сразу — низким, утробным гулом. Потом подтянулась природа— всё, что было дикого в людях и свободного в вещах, отвечало тут же. Вода как жидкость тоже была управляема, хоть и слегка капризна, а воздух подчинялся ей огромной ценой, и только ради сбора слухов она к нему прибегала…       Этой ночью слухи были нужны позарез, а воздух пригнал бы всю пустопорожнюю муть, поэтому Кьярн решила вспомнить искусство светотени.[92]       — Побудь у лошадей, там тепло, — попросила Тувера. — А я присмотрю за госпожой…       — Как скажете, — согласился тот озадаченно. Сверху из окон лилась мелодия, господа и не думали ложиться. — Вам кипятка на остаток ночи принесть?       Кьярн не ответила: она колдовала. Нависающий козырёк второго этажа с комнатами для гостей скрывал её от посторонних глаз: настороженный человек не разглядит то, что не движется. Ухватив пальцами темноту как живое существо, Кьярн потянула её к поясу, сгущая теневой морок вокруг себя. Ощутить чужое присутствие никто на дворе не должен. Три шанса из пяти — она узнает, с чем и куда едет курьер из Калеона до утренних сумерек.       — Ночь без ливня, луна без обид.       Тихо льется музыка ветра:       «Тот утонет, а этот сгорит.       Ваши корни мучают недра»…       — Точно, корни! — Тувер схватился за голову.       — Передашь хозяйке своей на тракте, как возможность представится, — скотий лекарь протянул кулёк из бересты. — Лесникам дар. Куль пусть потом на любом пне оставит.       — А ты сам не ходячий, что ли? — не разобравшись, рассерчал Тувер. — У хозяйки моей забот — ртов не хватит! Лесников тебе каких-то выискивать.       Проситель смерил его снисходительным взглядом.       — Людской облик и духи чащи носят. Такое на моём веку дважды было: перед тем, как я охромел, и перед битвой за Кидред. Ты ей отдай и посмотри, что будет, — продолжил лекарь, теребя левую штанину. — И если ты болван, то она точно знает, что с этим делать.       – Я того… извиняюсь, забыл! – Тувер выудил из-за пазухи берестяной куль и протянул дрожащему мороку. Ни ног, ни тела у чародейки совсем не было. Огонёк восхищения промелькнул в его глазах. — Скотий лекарь дали, велели передать на тракте ещё, да я оплошал. Где теперь этих пней взять с… с теми из леса которые, когда господа кругом… Эх!       Она не стала его бранить.       — Не сейчас, — прикрыла глаза, улыбнувшись. А когда открыла, Тувер с испугу всем телом шарахнулся в сторону. — Я позову сама.       На него и вправду смотрел лес — выжидающая глазастая темнота чащи.

***

      Этой ночью все страхи умерли. Духи разбойников не явились мстить, а бывший благодетель — изводить невыносимыми рыданиями. За спиной надрывались собаки, а захмелевший Трир беззаботно дрых в комнате трактирщика…       Больше у Тапи никого не было. Нажитое за пару лет с Триром осталось в Вилане и заслуживало забвения: как ни выискивал Тапи возможности забрать хоть что-то полезное, а после попытаться дать дёру, всё одно над сундуком призывно раскачивалась петля – достойная награда за соучастие «во всяком таком».       С ножом в сапоге, с забинтованными руками он перелез через изгородь, отделяющую поселение от тракта, и озадачился.       Это только в песнях лунный свет освещал путь героям и путникам, а звёзды выводили заблудших на широкую дорогу. Без факелов, фонарей и тускло освещённых окон всё оказалось чёрным, с блеском или без, – как уголь, смола и оперение ворона.       Привыкнув, наконец, к кромешной тьме, Тапи воочию убедился, что под взглядом ночных светил тракт приобретает неровные очертания. Прикинув, который из «рукавов» дороги ведёт в Киман, он зашагал настолько уверенно, насколько ему позволяло зрение.       — И с не-еба-а струится смола,       Как воры невинна, как уголь чиста.       Всем-всем подадут молока-а       Цве-ета-а вороного кры-ла-а…       Из еды он прихватил остатки двух трапез — сыр, хлеб, готовое мясо; тряпичная сумка с каждым шагом отбивала по бедру. Куда он дойдёт? Кто приютит его, калеку без денег? Тапи мотнул головой. Он найдёт себе место и пригодится по-честному, а Трир когда-нибудь простит эти нелепые бега, где передвигаться только и можно что шагом…       — Так сгорают костры,       Так слетает звезда,       Так от зимнего хлада стынет вода:       До белой золы,        До земли        И до самого дна-а-а… __________________________ [42] Уважительная манера к простолюдинам, причем не только в провинции. [43] Вы же помните, что Тувер пришетепывает? Благородным это очень по ушам ездит. [44] Она имеет в виду их вдвоем, а к Кьярн обращается как к старшей. Как господин несёт ответственность за слуг, а мастера за подмастерьев, так наёмники отвечают за своих подручных. Если бы Кьярн была одна, ей бы “тыкнули”. [45] Статут “О наёмниках”, пункт “о призвании наёмника в охрану чиновника при особых поручениях государя”. Наёмник в этом случае получает рацион и амуницию солдата либо стражника и становится полностью зависимым, как они, до особого распоряжения. Мера чрезвычайного характера. [46] Как вы могли догадаться по громобою, такой герб могут носить только чиновники государя определённого ранга. Почивший архивариус к ним явно не относился. [47] Асфартль – Тот-кто-умеет-торговаться. Под таким именем Валтуррн известен у северян. [48] А это уже воровской язык. [49] Тоже знак одобрения на тракте [50] Та самая “Баллада о маге-казнокраде”, которую в страшном сне Ромри Скюли мог бы исполнить громобою. [51] Как правило речь о советнике особы королевских кровей либо города-полиса. [52] Это полностью зависимые от местного землевладельца земледельцы: самый бесправный, тяжело работающий социальный класс. [53] Все помнят, что у Тувера были другие, менее изящные, прозвища? В новой жизни он всё равно “палится” с непривычки: у тех, кто действует по закону, – “подручные”. У остальных – “сподручные”. [54] Не всякий в его положении позволит себе плотную бычью кожу, как у низших военных чинов. Помните ополченцев? Повезло тем, у кого из мягкой свиной что-то сделано. [55] Назваться чужим именем в сложной ситуации на тракте – обычное дело. Здесь имя соответствует статусу, поэтому никаких вопросов у Кьярн не возникает. [56] Она ему льстит: несвободный крестьянин не может быть владельцем трактира, только управителем. [57] Знакомство клиента с громобоями ввергает институцию в лишние расходы... [58] Хлеб сказителя – иносказательно “музыкальный инструмент”. [59] Обращение к серву. Она действительно выше его по положению в обществе. [60] Гобра импровизирует, отталкиваясь от воровского жаргона “большой специалист” – продавец краденного, сбытчик. [61] Воровской жаргон: о разбойниках, бандитах, склонных к насилию. [62] Воровской жаргон: помните присказку? Любители выпить – убийцы. Трактирщика просто бомбит, и он почти прямым текстом негодует. [63] Считается, что сказители и музыканты есть истинные господа тракта. Он просто троллит. [64] В созвездии Всадника 3 ярких звезды: серебристая Пряжка, Глаз и Шпора. [65] Три звезды созвездия Вепрь появляются на вечернем небосклоне, остальные - сильно позже. [66] Примерно полночь-час ночи. Ориентир зыбкий, связан со звездой, посвящённой Ваальтарр. [67] Одно из прозвищ Ваальтарр, “Госпожи связей” – “дарующая сердце другого” (пределы), “дарующая пару” (сев.). Богиня побед, любви, эмоций, красноречия и тактических манипуляций в Пределах. Божество Жизни и Гона у северян. [68] Речь о созвездии “песочных часов”. Стелла Омиррета поставлена не просто так. [69] Ещё бы: цвета божества – жёлтый, белый и тёмно-синий. Здесь полная комбинация. [70] Огненный хворост – артефакт, изготовленный мастером природных сил и огнебоем для путешествующих соратников по ремеслу. По факту это хворост. Но если его разломить с применением воли, огонь будет сильнее и ярче, а гореть будет дольше. [71] Название каменного угля в Пределах. Углём местные называют то, что осталось от сгоревшего дерева. [72] Речь о Сарии, соседнем княжестве. Во время конфликта между Фарсидией и Ромерией вынужденно приняли нейтралитет, чтобы сохранить своих магов, и позволили невлингам пройти через свои земли к границам Левардии и Ромерии со стороны Кидреда. Это при том, что всех своих чародеев Левардия отдала Сениседу. [73] Костёр истины – так называют самые крупные, важные жертвенники, посвящённые Валтуррну. [74] Нобили в ответе за приграничные земли. Им подчиняются нобили помладше. И Реновар прав – пока пустят клич, пока подтянутся все конные и пешие, Левардия сгорит в огне или утонет. [75] Титул княгини в Пределах. Авареска добилась своего. [76] Побитый маг – маг-ветеран, в чём-то инвалид, но не безумный. Ещё может быть полезным и опасным. [77] К закону “О чародеях” прилагаются подзаконные акты, в них описаны интересные практики и решения некогда спорных вопросов об использовании магов. Редко о них вспоминают, а зря. [78] Псы, собаки – священные животные-спутники Дальмарра-Турри, помните? [79] Маги-обёртыши, но для Воодры не это важно. [80] Специально перекладывает его имя на северный манер, чтоб было сложно сосчитать количество слогов. [81] Сундук – это целое спальное место для младшего по статусу. Всё лучше, что не пол. [82] По закону владелец гостиницы отвечает за безопасность гостей, а потому сделает все, чтобы предотвратить воровство, насилие и другие преступления на своей территории. [83] Окна комнат обычно выходят во внутренний двор. Не везде есть конюшни, поэтому животные и слуги могут находиться там. [84] Лишиться сейчас лошади – ужасная перспектива. У нашей компании их пять, и это сильно привлекает внимание на тракте. [85] Отсылка к популярной в Гиллиарде песне “Дочери земель за Великим морем”. Тут игра чисел. Оригинал “Дочери земель за Великим морем Холодны как лёд, печалей не знают: Знай себе живут под жестоким ветром, Гнутся, как рогоз, под луною полной, Пахнут резедой, молоком и мятой. На губах росой остаются прохладной.” [86] Да, это то самое “Черное молоко” Буйного Скюли. [87] Изначально торговое поселение северян, которое потом влилось в ромерскую провинцию Гиллиард. [88] Крайний северный город на территории северян к общему материку (основан переселенцами с Запада), рядом с Закраем. [89] На северном диалекте Кайольн буквально “город камня”, а у ромерцев Калеон – это “город городов”. Это очень длинный торговый путь из северо-западных земель до столицы Ромерии. [90] Для внимательных: вывеска лавки в Калеоне гласила “Кьярн и Мьёри” (глава 1). Не каждый чужак может держать лавку в столице. [91] Это верхний брус в дверях. Выше нет смысла. Она сейчас выше любого ромерца. [92] Управление светом и тенью позволяет обнаружить либо скрыть объект.

***КОНЕЦ ГЛАВЫ***