Хроники Смерти: Искажения

      Взмокший от напряжения, измотанный бегом, Гром пытался подарить хозяйке отнятое у неё время: подлые люди что-то врали, унылые — клянчили, и беспокойная ночь переметнулась в тяжёлое утро. Хозяйка уснула на скамье в конюшне, наблюдая, как его седлают. Никто не посмел её окликнуть — не то, что потрясти за плечо или прикоснуться к подолу плаща.       Очнувшись к полудню, она повела питомца скорым маршем и переходила на рысь, когда от натуги и жажды он начинал задыхаться. Но родников в этих местах не водилось, сочная зелень проглядывала в неполную силу, и оставалось только терпеть.       К вечеру сухой тракт вывел их к пустоватому подворью и постоялой избе — средоточию увеселений для сёл двуногих рабочих, имеющим наглость называть себя «лошадками». Пара нетёсаных столбов при деревянных кадках намекали усталому путнику о четырёх копытах, что из кадки можно попить, а специально обученный человек немедленно расседлает усталую спину и принесёт овса…       Воодра огляделась. Резная вывеска невеликого мастерства: «Свеча», берёзовая рощица за оградой, двускатные крыши простых жилищ поодаль — без дёрна, как в Белых росах, без краски, как в небольших городках, но по-своему достойных…       К ним не вышли. И это на государевом-то тракте — «для курьеров, маршей, торговли и магов».       Она сама привязала его к коновязи. Гром нырнул мордой в дубовую кадку, но тут же обиженно выпучил глаза, и, всхрапнув, опрокинул её носом. Порожняя посудина, стуча, откатилась прочь. Шевеля пересохшими губами, он уткнулся в хозяйкин локоть и отвёл взгляд.       И это называется «следить за трактом», «быть готовым помочь государеву человеку денно и нощно»? Что ж, она готова вернуть всё на круги своя.       — Потерпи, Гром, — Воодра погладила его по плечу, — это дело пары минут.       Без скрипа распахнулась дверь, обитая брусом[29] вместо кованых накладок, и в затхлой темноте почуялись тусклые огоньки от вымоченного в жире рогоза[30]. Она потянулась к ним волей и, замкнув на себе незримую людскому глазу «сторожевую цепь», вошла.       Зал встретил её грядой спин и подозрительной тишиной — только рогоз пощёлкивал, и из-под пола доносилась мышиная возня.       — Государев маг на тракте, — Воодра повысила голос. — Кто здесь в ответе?       Спины расступились в едином вздохе: люди прильнули к стенам, стараясь слиться с сумраком, и блюститель тракта — муж древний и, по многим признакам, едва живой — прошаркал навстречу, неуклюже заслоняя собой подход к столам и стойке.       — Не виноваты мы, добрая госпожа… не уследили, — он неловко упал на оба колена, демонстрируя глубокое раскаянье, — как же теперь разберёшь, кто руку-то поднял? Омиррету, разве, ведомо…       Из-за трактирной стойки торчала нога в рыжем сапоге.       — Не разберёшь… — заново потянул старик и, поймав её взгляд, тут же опустил голову.       — Как же! — раздался звучный женский голос из-за стойки. — Не виноваты! Я вам братца оставила на полчаса. Было? Было! Так он крысы[31] вовек не обидел! А мне стоило только отлучиться… Трактирщик! — тёплый грудной голос переметнулся в колокол Турри и звонко запел в ушах. Как же знакомо… Не приближаясь, государев громобой заглянула за стойку.       — Ты мне в глаза глянь! — вчерашняя актриса смотрела на старика со страшной решимостью. — Гонишь затемно за едой, а сам любителей выпить обхаживаешь?       На бледно-васильковых кудрях метиса начинала схватываться кровь. Левого глаза не было — он вытек. Миэлет бы сказала: «Убили разум».       Ножом.       Воодра воззвала к нему через пламя, но в «Свече» уже его не было.       — На сказителях нажиться хочешь? Ну что ж… — менестрель перестала раскачиваться и хлопнула почившего товарища по грудине. — Знай: на тракте — мой[33] государев маг!       Воодра подняла бровь.       — Изжарит на месте, дайте повод. «Белые росы» надо-о-олго запомнили! — если можно было в таких обстоятельствах издать радостный клич, то это именно он и был.       Трактирщик задрожал, не поднимая головы. Не смея раскрыть рта.       — Хозяин, — повелела Воодра, как обычно, — коня растереть сеном, накрыть попоной и напоить. Еды не давать! — она сделала шаг навстречу, зная, что следующие приказы запомнятся верней всего. — Тело не трогать, пока не скажу. А тебе…       Мышиная возня стихла, как любая другая перед грозой. И только бездушный рогоз потрескивал без умолку.       — Сочувствую, — маг поднесла ладонь ко лбу в жесте скорби[34] и тут же поманила сказительницу. — Пойдем-ка, потолкуем.       — Не беспокойте нас, — предупредила Воодра негромко, но холодно. — Никто.

***

      Спешно она отвела их туда, где не так давно они со Скюли бросили вещи. «Сгодится, сестрёнка», — присвистнул он. — «Далеко до вчерашних хором, да? Зато заплатят. А вперёд по течению всё на роскошествах и просадим! Кабаньи яйца[35] … ммм… всё отдам за кабаньи яйца!» Даже в затхлом клоповнике полтора шага на полтора он смеялся и готовился к лучшему.       Гобра поёжилась, по-новому оценивая временное пристанище. На единственной кровати, занимавшей практически всю комнатушку, лежали их инструменты, пара сумок и пыльный плащ братца, свернутый в кулек — под голову. И ладно бы это… Ничего больше в этой подсобке не было — ни окна, ни стула, ни воды на ночь. Одна только сальная свеча в глиняном подсвечнике на изголовье кровати намекала на уют без роскоши и свет без тепла…       Щелчок — и она вспыхнула ярко-ярко, а пламя, развернувшись лепестками, загудело. От неожиданности Гобра присела.       — Что тебе известно? — громобой не стала пускаться в прелюдии.       — Ничего… моя госпожа[36].       — На тракте два тела за сутки, а тебе ничего не известно? — она стояла напротив и смотрела на Гобру сверху вниз. Вот только в этот раз за капюшоном не было видно лица, сколько ни вглядывайся, а голос прозвучал так ровно, что отчего-то сделалось жутко.       — Скюли язвил, как дышал, но это не тот повод! Ничего другого за ним я не знаю…       — Другого?       «Девочка моя, будь осторожна! Турри любит тех, кто чует чужой след и путает свой, ” — прошептал ей на ухо отец, поигрывая полуистлевшей верёвкой на шее.       Настоящая свеча зашипела бы, приветствуя родного покойника, но только не эта, полностью зависимая от чародейской воли.       Гобра собралась:       — Он не впутывался во всякое… — подразнила плечами, изображая бурную жизнь на тракте, и сразу же ссутулилась, обхватив руками колени: первое правило путника — не говори больше, чем нужно; второе — притворись естественным.       — По губам он не сегодня схлопотал.       Молчать не имело смысла:       — Это Ромри вчера… во время моего выступления, — этого ей было не жаль: пусть получит своё. — И наша труппа распалась.       — Ромри… и Ромерт — один и тот же актёр? — полюбопытствовала громобой.       Гобра замерла:       — Что? И он… тоже?       Холщовая штора забилась в суетливой агонии, но в сторону отъехала лишь на робкую четверть:       — Еды, напитков… ещё свечей, одеял, может, каких… госпожа маг не пожелает ли?       Две трескучие молнии спрыгнули с расшитого воротника и с угрожающим хлопком рассеялись перед носом у дерзкого плута.       — Я ведь попросила нас не беспокоить. Теперь я запрещаю это делать кому-либо… Меня хорошо слышно?!       Штора так и не посмела сложиться обратно: плута как ветром сдуло.       — Госпожа, — взмолилась Гобра, поднимая ладони над головой, — я скажу, что видела, но не вините меня ни в чём! Скюли обмолвился ночью, что в прежний вечер, когда я пела вам, государева чина в беспамятстве пронесли из трактира… с полного ведома хозяйской дочери. А потом на конюшню разбойный люд напал, — осмелев, она подняла голову. — Ромри тогда ещё был за старшего. Он должен был вам доложить, что стряслось…       — Он доложил, — согласилась маг, раскручивая запылённый плащ Скюли. — Но солгал, — примерила его на себя. — Если не хочешь кормить крыс в канаве, поезжай в Калеон. Изыщи возможность утром: одной это несложно устроить, верно?       Гобра не нашла чем возразить.       — Сегодня тебя никто здесь не тронет, — непривычное ярко-малиновое пламя озарило комнатушку и, пришепётывая на своём языке, вытянулось в узкий гудящий стержень до самого потолка.       — А как же Мари? — ощущение невозместимой утраты вновь охватило Гобру, но только теперь под натиском глубинного, животного страха чувство скорби съёжилось в горошину и, зарывшись глубоко под левое ребро, отозвалось короткой болью, — она ведь тоже теперь сама по себе…       Покровительница нетерпеливым жестом откинула холщовую занавеску, зажимая под мышкой чужой шерстяной свёрток.       — Я не могу спасти всех.

***

      — Я уж подумала, тебя на жаркое пустили, — усмехнулась хозяйка, когда увешанный сумками Тувер выполз из людской. — А ты удачлив и пьян.       — Да я так, — он замялся, смахивая пот со лба, — сочинительством решил… того. У господ рифм много, а сюжетов-то и нет. Помогаю, чем можно.       — История с огоньком. В тавернах, как эта, зайдет, — потянула добытый рюкзак за ремешок, — гони половину: героев ведь двое.       Тувер уступил.       — Что здесь? — удивилась она, взвесив в руке, но распаковывать не стала. Коснулась пальцами кожи, — солома… керамика… сургуч…       — Горячительного дали в дорогу, из зимних запасов. Ночи тут так себе. До медовых трав и снег заявиться может.       — Добро. Сгодится для лагеря на тракте. На господской конюше немало голов, почти все местные, — повела их наверх. — Пара приезжих непонятно куда путь держит. Если в большую столицу, то нам не по пути. Калеон мне сейчас не под силу, не обессудь.       Тувер замедлил шаг.       — Лучше всего сегодня заночевать в полях без огня. Хочу понять, чем тут живут и кто здесь власть, — она обернулась. — Есть что обсудить за тарелкой горячего.       Солдаты уже ушли, и галереи загудели. Вкруг у стойки расселись полунобили[39] — молодые, старые — хозяйка, приветливо улыбаясь, подливала им пухлыми руками то, что недавеча он пробовал сам. Была среди них и женщина — задорная настолько, что многие молодые тушевались, а седоватый муж, судя по стоячему воротничку внук благородного всадника, ржал, как конь, над овсяным полем.       — Я прямо тебе скажу: что обещала, получишь со временем, — хозяйка нарезала открытый пирог с куриными потрошками. — Это не большая роскошь для моего слуги. И нам неделю, если не дольше, придётся выпаривать соль из этих подошв и ночевать под шкурой. Поедем в Обессию, поищем работу там. Станет туго — попросим Бавера помочь, вдруг подкинет чего…       Хлеб она весь отдала ему. Себе из своей доли оставила только мясную жижу на куске бекона, два не прожаренных до конца желтка и кусок коровьего масла.       — Что выручил, оставь себе — твоя добыча. Захочешь уйти сейчас, обиды держать не стану. Тебе все дороги открыты. А решишь остаться, знай: будет непросто, но я верну себе Калеон, — под маской и без того дикий взгляд чародейки казался безумным, — и когда станет совсем опасно…       — Внимание, я требую полного вашего внимания!       Господин местный сказитель неистово хлопал в ладоши, привлекая внимание гостей.       — Достопочтимые слушатели наши! Именно сегодня вам посчастливится услышать правдивую историю одного автора, с которым ваш слуга имел честь беседовать вживую! — молодой мух помахал галереям и поклонился могучей кучке у стойки. — Неожиданный сюжет, скажете вы, однако имел место быть в наших краях!       — Дикий пёс! — не сдержал восторга Тувер, налегая на роскошный пирог с потрошками. — Хозяйка зря печалится: зарезать живого цыплёнка не каждый двор решится. В яйце вся жизнь! А в остальном я привычный. Давайте лучше сказку новую послушаем, — он подмигнул как сумел. — Историчное, можно сказать, событиЁ!       Оскалившись, она кивнула.       Господин местный сказитель тем временем извлёк из-за стойки тимпан, уселся на табурет и под одобрительные хлопки горделиво нахохлился. «Бумм-тадатада-бумм-тадатада-бумм» — запел инструмент под ловкими руками.       — Хэээй! — рявкнул сказитель и повёл свою мелодию:

Мне один грэ[40] рассказал, Как Турри куртку проиграл. А в подкладку вшита карта: Где-то рядом клад зарыт. Грэ тяжко дышит на луну. Раз — дева выползла к нему. Здесь богато (взмахнул руками), там — отрадно (закончил мысль), Только мёртвая — и всё! — Я давно лежу одна. Вот услышала тебя. Милый, ты хорош собою — Подари мне поцелуй! — Я готов, но вот беда: Ты немного… холодна. — Милый, дай свою одежду — Я согреюсь в тот же час!

      — Ну как так можно было наврать? — запыхтел Тувер обиженно. — Я же не всадник! Докажи теперь людям, что автор — я.       — Зато про сиськи не забыли, — засмеялась чародейка. — Он тоже мастер торговли, учись.       — А вот кому пива местного разлива? — проворковала дева из челяди, вся в веснушках, с рыжей прядкой из-под льняного чепца. — Славное пиво — Кидреда[41] слава! Хозяйка повернула голову.       — Есть с мятой… в обиходе «Стерва-холодок», вызов умелому воину. И покрепче есть кое-что.       Северянка покачала головой и закрыла тарелку руками:       — Если это действительно то, о чём я думаю, то лучше не стоит, не стоит!       Дева со смехом промчалась мимо, но Тувер вдруг увидел, как выражение лица хозяйки в один раз переменилось. ___________________________ [29] Дерево всегда было самым дешёвым строительным ресурсом после глины. И потом, кто станет тратить столько железа на постройки сервов? [30] Самое дешёвое сырье для производства лучин. Горит очень быстро, свет производит самый тусклый — хуже сальных свечей, как вы могли уже догадаться. [31] Знает дева, чей притон. [32] Любитель выпить — убийца. «Он из тех любителей выпить, которые больше льют, чем пьют. И пить с ними противно и допивать горько». Воровское арго. [33] Подобная фамильярность указывает на очень близкие отношения и любовную связь. [34] Ладонь правой руки, поднесенная ко лбу, прикрывает глаза в знак скорби и траура. [35] Превосходный белковый деликатес, доступный любому сословию за деньги. Кому повезло родиться в благородной семье, тем пристало наслаждаться запечённым кабаньим рылом, тушёной печенью и вяленым сердцем. [36] Обращение «моя/мой» к малознакомым представителям любого социального класса говорит о желании оказать услугу и выдаёт попытку установить доверительные отношения. [37] Кьярн проснулась во время первых трав, это ранняя весна. Время медовых трав — наши май–июнь. [38] Это часть фамилии и официальное обращение в документах к всаднику, самому младшему нобилю. [39] Среди нобилей самые младшие - всадники. Всадники-со-штандартом и всадники с копьем могут передать свой титул детям и внукам, а всадники с гербом не могут. Дети последних получают герб, усадьбу и землю, а внуки - только усадьбу с землей, поэтому в народе их величают “полунобилями”, а в официальных записях “досточтимыми потомками благородных” до тех пор, пока поступками или родственными связями не заслужат собственных титулов. Благодаря статуту “О платьях” их легко опознать среди простолюдинов и сервов всех мастей. [40] Это часть фамилии и официальное обращение в документах к всаднику с гербом. Господин сказитель беспощаден к публике. [41] К слову о том, как бойня стала брендом.