Бисквит

      СССР выглядел подавленным.       Они сидели в гостиной небольшой лондонской квартиры. За окном накрапывал ночной дождь, мягко постукивая по стеклу и немного разбавляя тишину в помещении. Великобритания не решался даже коснуться чайника с давно остывшей заваркой, продолжая держать в руках пустую чашку с чаинками на дне. Между ними повисло долгое молчание после неловкого приветствия и банальных вопросов о самочувствии и делах. Бритиш взглянул на Союза, сведя брови к переносице. Он развернулся торсом, неловко выронив трость, до того зажатую между колен. Коммунист вздрогнул, моргая, словно только проснулся. Великобритания вздохнул, положив руку на его колено: — Что тебя так мучает?       Советы сжал руки в кулаки, отводя взгляд. Он словно помолодел — у него был вид совершенно растерянного подростка, которого одновременно душила гордость и давила потребность в помощи со стороны. Поведя плечами, неспешно произнёс настораживающую фразу: — Проблема с детьми.       Бритиш недоуменно приподнял бровь. Все же, ему казалось, что такое не должно волновать СССР, исходя из его воспитательных методов и подхода к детям в целом. — Объясни, — англичанин чуть сжал ткань чужих брюк.       Советы поджал губу, поморщившись, словно ему предлагали выпить горькое лекарство. Великобритании не хотелось давить, вытягивать из того слова. Он даже не понимал, имеет ли право так волноваться о коммунисте. Ведь то, что между ними — лёгкость. Отношения, не обремененные ответственностью за сердце другого. Англичанин чувствовал, что просто должен разговорить холодного красавца с военной выправкой и самой привлекательной ухмылкой в мире. Иначе тонкая и невесомая льдинка в хитро прищуренных глазах надломится, оставив лишь пустоту. — Один из моих сыновей, — он говорил медленно, старательно подбирая слова, чтобы скрыть совсем личное и уязвимое. — Чуть не убил другого. И под «чуть», подразумевается… Не будь рядом меня…       Англичанин все понял. Невольно придвинулся ближе, уже не зная, как ещё больше показать свою расположенность и желание выслушать всё. — Знаю, — Советы грустно ухмыльнулся. — Я не лучший отец. Далеко не лучший. Но у меня сердце болит. — Понимаю, — бритиш переложил руку с его колена на всё так же нервно сжатый кулак. — С детьми сложно, особенно когда они взрослеют. Чем старше, тем больше секретов и недомолвок. Не думаю, что ты как-то виноват в этом… конфликте. — Дело не в том, — СССР, подсознательно или нет, чуть отстранился. — Уж, что парни злятся друг на друга и грызутся, как волчата, привык давно, такая у нас порода. Но никогда дело не доходило до того, чтобы... — он спрятал лицо в ладони и совсем тихо закончил. — Чтобы брат пытался убить брата. В его глазах горело что-то такое, что я не могу забыть.       Монарх чуть осунулся. Так тяжело подбирать слова. Это как искать ключ в своей связке к двери чужого дома — подобрать можно, но щёлкнет ли замок? Ему правда хотелось помочь, утешить, снять тяжелую ношу с его плеч. Смотрел на посеревшее лицо, опущенные уголки губ и залегшие глубокие тени — и сердце обливалось кровью. Бритиш выпрямился, уверенно начав: — Поговори с ним. — У нас не такие отношения, Бисквит. — Такие, не такие, — он раздраженно махнул рукой. — Хотя бы попытавшись, даешь сыну понять, что тебе не всё равно и ты готов его услышать. Понимаешь? Мы… мы не люди, Союз. У нас нет матерей, мы не понимаем что это такое: быть с кем-то нежнее и добрее, просто потому, что в этом нет ничего неправильного. Привыкли ждать везде удара в спину, тщательно пряча всё за железный засов. Всё, лишь бы не сказали «слабак», «слюнтяй», «неженка». Ради чего? Чтобы потом смотреть, как маленькое и слабое создание, которое видело в тебе героя, повзрослев, замкнулось и просто погибало под давлением тысячи и одной проблемы. Просто потому, что никто не сказал в своё время: «Поговори со мной».       Советы слушал его внимательно, почти не мигая и даже не думая перебивать. Но его лицо ни капли не посветлело. Не разгладились морщинки у уголков губ, не просиял взгляд. Слова он слышал, но не принимал. Бритиш внутри ходил между двумя дорожками: закончить разговор или рассказать нечто очень личное. К чему приведет путь по любой из них — не предскажешь наверняка. Англичанин решительно ступил на самую каменистую: — У нас с США довольно тяжелые отношения, — он тихо улыбнулся. — Но пока он был маленьким, я для него был всем. Я поступал нечестно, выделяя его среди остальных воспитанников, вкладывая так много надежд и сил в его судьбу. Очень тошно наблюдать, как все усилия идут псу под хвост и невероятно выбешивает его отношение ко мне! Но несмотря на то, что диктуют нам люди, как мы ведем отношения «на публику» — я люблю его. И я уверен, когда будет нужда — он обратится ко мне за помощью.       СССР нахмурился, в глазах виднелись ясные оттенки непонимания, к чему такой монолог. Монарх виновато поднял плечи, осознавая, что начал слишком издалека. Но по-другому, его слова, которые он собирается сказать, не имели бы смысла. — Я к тому, что как бы твой сын внешне не демонстрировал свои чувства и отношение к тебе, в душе — он воспринимает тебя как отца. Воспринимает, как покровителя и защитника. Тебе просто нужно не бояться быть более чутким.       Советы хмыкнул. Лицо просветлело, морщины разгладились. Бритиш ощутил, как тяжелый кулак разжался и узловатые пальцы легко сжали его руку. — Я всегда огрызался на отца, — Союз повернулся к нему лицом. — И мне казалось, что это нормально, что мои дети не близки со мной. — У вас с РИ тяжелые отношения, — Великобритания пожал плечами. — Но он тебя тоже любит. По-своему просто. — Верю, — саркастическим тоном протянул коммунист. — Особенные у него акты любви были, когда заставлял два часа кряду коленями на горохе стоять. — Ну… — О, эти нежные касания розгами спины… — Бог ты мой! — И, конечно, воспитательные ночевки на сеновале. Зимой. В Сибири.       Вопросы у бритиша о том, почему СССР такой своеобразный, отпали разом. — Знаешь, — он кашлянул и тихо добавил. — Из вашего родового звена¹ его никто не воспитывал. До нас доходили слухи, что долгое время его прятал Речь Посполитая и был… неласков с ним.       Советы вдруг засмеялся. Великобритания недоуменно покосился. — Так если посудить, — коммунист хохотнул. — У нас у всех есть свои причины быть мудаками.       Англичанин возмущенно вздохнул. Но затем тоже засмеялся: — Да, как ни крути у каждого! И почему люди нас почитают и дают такие возможности? — Суеверие и глупость, — Советы расслабленно откинулся на спинку дивана. — Незыблемое! Как расовая ненависть, голод и загрязнение. Глупости, следующие из века в век.       Великобритания хмыкнул, тоже расслабленно устроившись. — Спасибо, — СССР толкнул его плечом. — Кто-то должен наставлять вас, молодых.       Коммунист посмеялся, закрыв глаза и покачав головой. Англичанин, повинуясь внутреннему порыву, чуть приподнялся и обнял Советы. Тот затих, но не оттолкнул. Деликатно вынырнул из его объятий.       «Идиот», — обругал себя Великобритания, сконфуженно пряча взгляд и делая вид, что ищёт свою трость. Которая лежала прямо на его тапке.       СССР присел на колени перед ним, и обхватив, прижался щекой к груди: — Так удобнее, — широкие ладони мягко сжали ткань шёлкового халата на спине. — Тебе с твоей ногой так неудобно было.       Бритиш растерянно осматривался, пытаясь скрыть глупую улыбку. Внутри сердце утонуло в нежной молочной пенке. Он обнял широкие плечи, ласково прижавшись к жёстким волосам. Нежность — как виды чая. Поцелуй — крепкий чёрный, с цветами или фруктами, игривые касания — насыщенный бергамот, а объятия — нежнейший зеленый чай с мёдом и молоком. От объятий раскрывается душевная теплота, которую невозможно подстроить. Она не возникает, как искра от случайного взгляда, она не пылает опасным пламенем от нескромного словечка или действия. С поцелуя — начинается страсть, с искреннего объятия — любовь. — Останешься у меня? — спросил англичанин.       Старые напольные часы глухо и ворчливо отбили двенадцатый час ночи. Союз зевнул, подняв усталый взгляд, через улыбку ответил: — Если ты не против, что такая образина будет пачкать дорогие перины своей неблагородной тушей.       Бритиш фыркнул, покачав головой. Осторожно подняв свою трость, провёл ладонью по острой скуле. Советы прикрыл глаза, подавшись навстречу. Они поцеловались тихо и умиротворенно. Как уставший дождь за окном, их сердца не хотели обращать эту встречу в бурю. — Одну ночь переживу, — прошептал англичанин.       Только ночь была не одна. Великобритания и сам не понял, как дома появилась вторая пара тапок, зубная щётка в стаканчике и бритва. Как стало нормально просыпаться с чужой рукой, по-хозяйски обнимавшей талию, слушать пение из ванной и просто постоянно ощущать второго человека рядом с собой. Советы, если приезжал, то как минимум на неделю. И неделя была наполнена страстью, душевными разговорами под поздний чай и, совершенно интимными, взглядами и касаниями.       СССР познакомил его с детьми (после того, как разобрался в проблеме между братьями), те восприняли его прохладно, но явно вздохнули с облегчением, что отец с них переключился на кого-то постороннего, дав им больше свободы. Великобритания был очень удивлён, застав РИ в полном здравии и даже чересчур бодром расположении духа. Старый чёрт жил на квартире у РФ, который окончательно покинул отеческий дом. И у англичанина были подозрительные мысли на счёт русского императора и его внука, но решил, что уж Советы бы подобное на раз -два пронюхал и устроил кровавую расправу. Что-что, а за своих детей коммунист и не такое устроить мог и на родственную связь бы не посмотрел. Пускай и не демонстрировал никогда своё беспокойство. Великобритания то знал, что у этого железного атланта нежная сердцевина.       Шло время, Великобритания уступил место своим младшим наследникам, уйдя целиком и полностью на пенсию. Он перебрался в йоркширскую резиденцию, ведя уединённую жизнь, которую изредка разбавляла компания Советов. В какой-то момент в стране коммуниста начали происходить волнения и он пропал.       Бритиш ждал его. Только молчал телефон и не скрипели приветственно половицы в коридоре от крадущегося шага.       «-…государство, некогда именуемое Союз Советских Социалистических Республик сегодня официально прекратило свое существование.»       Эти слова словно убили бритиша. Прямой выстрел в сердце с неизмеримой разрывной силой. Он звонил, писал. Никто не знал, где Союз. «Простите, — голос РФ был учтив и холоден. — Отец ушёл. Не сказав куда и когда вернётся. Он… вам стоит забыть о нём». Великобритания пытался. Но как гласила мудрая мысль: «Дьявол — джентльмен, он никогда не входит без приглашения». Англичанин отворил ему дверь в своё сердце и не мог уже выгнать оттуда.       Что же, на каждую дьявольскую проделку находится божья благодать.       Великобритания кутался в плед, сонно взирая, как лучи заходящего солнца потоком заливали равнины и небольшие рощицы. Кресло-качалка слегка поскрипывало, отчего молодой пёс корги недовольно открывал один глаз и косился на своего хозяина. Англичанин протянул руку к кружке с чаем, звучно зевнув. — Не зевай так, — насмешливо произнёс голос. — А то муха залетит.       Бритиш выронил кружку. Пёс подскочил на короткие лапки и начал заливисто лаять на незваного нахала на ступеньках дома.       Союз виновато развёл руками: — Извини.       Англичанин поднялся со своего места и одновременно зло, любовно и совершенно счастливо произнёс: — Ах ты, дрянной мальчишка.       Он бросился к нему в объятия, крепко сжимая пыльный, заношенный китель. СССР поцеловал его, нежно обхватив ладонями английское лицо. — Где тебя черти носили?! — бритиш чуть ли не задыхался от возмущения. — Я… — Советы потёр обросший подбородок. — Ушёл в плаванье и мы, ну, слегка заплутали. Вынырнули у Нью-Йорка, там что-то все так перепугались! Мол, «Дрянные коммунисты! Военная угроза!». Взяли нас в крендель и того… скажу так, в американских тюрьмах кормят очень хреново. Особенно, когда ты лишаешься своего статуса и никто не почешется тебя вытащить. — Почему ты не позвонил мне?! — Как сказать… твой сынок очень, очень, очень не хотел, чтобы я куда-то вышел. — Ах он мелкий засранец! — бритиш сжал кулаки и побагровел от злости. — Ничего, я ему таких розог всыплю, ничто меня не остановит! — Брось, Бисквит, — Советы легко чмокнул его в лоб. — Мелочи. Детей надо прощать за шалости. — Посадить невиновного в тюрьму — это по-твоему шалость?! — Я просто не хочу тебя потерять… я так соскучился.       Англичанин внутри растекся, как подогретый кусочек масла на свежем тосте. Союз добавил, чуть сощурившись: — Люблю тебя. Стоило сказать об этом раньше.       Бритиш вздрогнул. — Меня? — Кого ещё? Вот эту половинку от нормальной собаки? — СССР кивнул на не унимавшегося на крыльце корги. — Е-мое, как будто буханка хлеба лаять научилась. — Это — Бисквит, — англичанин фыркнул, крепко поцеловав его в губы. — Помогал мне коротать вечера в одиночестве. — М, упрёки? А как же ответное «Люблю»? — Ночью. Может быть, — англичанин подмигнул. — Если ты не растерял задор.       Погладив пса, Великобритания широко распахнул дверь своего дома: — Входи, мой любимый дьявол.       Советы ободренно вскочил на ступеньки, заходя в свой новый дом и новую жизнь. Но: —Ноги! Коврик для кого, варвар?!