Любимый немец

Война. Это слово витало в воздухе уже несколько лет, и никто не хотел верить, что подобное может произойти. Советские власти до последнего держали в секрете, что не могут по мирному решить все вопросы. А теперь уже нечего жалеть и вспоминать. Хорошего времени, которое было когда-то, больше не будет. За окном гремели снаряды, люди в панике бежали по улицам. Они не знали, куда им бежать. Смертью пахло даже там, куда еще не упали бомбы. Я стоял перед большим лакированным столом и вдыхал едкий дым уже выкуренной сигареты, что тлела в пепельнице. Чувствуя на себе пристальный взгляд командующего, я пытался сосредоточиться на маленькой струйке дыма. Сейчас я думал только о семье, которую отправил к родственникам еще в самом начале этого ужаса. Мне в голову лезли самые разные версии продолжения истории, но большая часть заканчивалась трагично. Эти мысли забивали мне уши, и заслоняли собой все внешние факторы. Я пытался слушать то, что говорил человек передо мной. Спустя минуту мне все же удалось выбраться из ловушки собственных мыслей. Командир сидел в своем большом кожаном кресле и, не сводя с меня взгляда, вещал монотонным голосом: — Ваша задача защитить мирное население — с этими словами он перевел взгляд на рядом стоящего и добавил — жертвы должны быть минимальными. В принципе, задание не сверхсложное. Надо всего лишь помочь горожанам найти убежище и обеспечить их всем необходимым. От этой мысли стало даже как-то спокойней. Но все же есть одна проблемка — город бомбят. Никто не знает, куда и когда упадет следующий снаряд. И, тем не менее, это было намного лучше, чем стоять на линии огня. Совсем забыл представиться. Зовут меня Антон Иванович Полозов, 24 года. Думаю, этого пока будет достаточно для описания картины. Вернемся к нашим барашкам. Меня и еще нескольких солдат погнали на улицу, там построили и дали команду выполнять приказ. Как я уже говорил, ничего сложного не происходило. Мы по несколько человек просматривали все щели в городе, чтобы найти выживших и доставить их в безопасное место. За несколько часов поисков я и Саня, (мой напарник) нашли только пару детишек, которые прятались под какой-то бетонной плитой и парнишку контуженного, очередным ударом. Если бы все кого мы видели, были живыми, можно было бы целую делегацию устроить. Горы трупов и среди них лишь единицы могли двигаться, их даже живыми назвать нельзя было. Тот парень, которого мы нашли, пытался что-то сказать, но язык сворачивался в клубок, и ничего не выходило. Глаза то и дело закатывались, а тело трясло, как будто кто-то внутри специально это делал. Мне было жалко на него смотреть, поэтому я оглядывался по сторонам, высматривая хоть какие-то признаки жизни, но все напрасно. Только руины и трупы. Наконец мы притащили живой труп в убежище. Саня грустно посмотрел на него и аккуратно уложил у стены, рядом с такими же покалеченными. Ребята санитары понимающе посмотрели на нас, намекая на то, что парню уже ничего не поможет. Мы почти синхронно кивнули и опять отправились на поиски. В такие моменты лучше ничего не говорить, можно просто кивнуть или посмотреть в сторону, хотя тебя и без этого поймут. Мы с Саней шли молча. Но мы молчали не, потому что нечего было сказать, а потому что, наконец-то за долгое время, шум, издаваемый снарядами и самолетами, стих. Хотя бы несколько минут побыть в тишине, для нас было как бальзам на душу. Но блаженство длилось не долго. Мимо пробежал парниша из нашего поискового отряда и сказал, что мы собираемся. Саня и я поспешили. Все уже собрались, но еще стояли одной большой кучей, а не ровненькой шеренгой, это радовало, так как опоздание на построение жестоко наказывалось. Гул разговоров заглушило рычание турбин самолета. Все сразу же подняли головы. Командующий не успел дать приказ, как что-то рядом взорвалось. Дальше я все помню очень смутно. Еще один взрыв, он был очень громким, в ушах ощущалась резкая боль. Щека проехалась по грязному асфальту. А перед глазами белена. По второй щеке стекала теплая капля крови, наверное, какой-то обломок попал. Сейчас было уже все равно. Вокруг была суматоха. Кто-то даже пару раз наступил на меня и наверняка сломал ребро. Тогда исчезли все ненужные мысли, что мешали трезво размышлять. Была только одна мысль — это все? Помню, как открыл глаза, а вокруг все было разрушено, и я совсем не узнавал это место. Рядом со мной лежал окровавленный труп Сани, но тогда я еще не понимал что это он. Где-то совсем близко послышался низкий голос и шаги. Еще мгновение и я понимаю, что говорят по-немецки. Я быстро лег обратно и притворился мертвым, сейчас главное было не начать кашлять, от пыли, в которой я лежал. Прямо у меня перед глазами было лицо Сани. Его мертвые глаза смотрели прямо в мои, еще живые, и как будто говорили: «Тоха, почему ты не умер?!». Голос был уже всем близко. Я не мог сдержать волнения и страха, поэтому дышать тихо получалось с трудом. Еще шаг, и вот немецкий ботинок прямо у меня за спиной. Снова слышится тихий голос, я ничего не понимаю, он говорит по-немецки. Так спокойно и размерено, что кажется, ему совершенно наплевать на то, что он стоит в луже чьей-то крови и вокруг лежат полу разорванные тела. Немец сделал шаг и намеренно задел мой бок. Как же было больно! Сломанное ребро ныло и постоянно напоминало о себе. Наверное, он заметил, что я вздрогнул, поэтому вернулся на место, и пристально смотря на меня, повторил движение. На этот раз я не выдержал. Я издал какой-то странный звук, что-то среднее между стоном и хриплым, тихим всхлипом. Ну, все, попал — пронеслось у меня в голове. Я все еще пытался не двигаться, чтобы показаться этому немцу контуженным. Убьют, точно убьют — эта мысли не покидала меня. Но потом произошло непредвиденное. Немец перевернул меня на спину и уставился в мои глаза. Я закатил из пару раз для приличия, но потом мне это дело надоело. Знал же терять уже нечего, поэтому я неподвижно смотрел на врага и ждал своей участи. А он не слабо пихнул меня ногой в бок, в тот самый, где было сломано ребро. Этого мне хватило, чтобы потерять сознание от болевого шока.