Седьмое чувство

      Чонгуку снилось, что он плывёт.              Он плыл неторопливым кролем — руки по очереди рассекали воду: одна рука вперёд, вторая следом. Снова и снова. Вода была тёплой, но странно плотной — она не давала скользить, она утяжеляла его, обволакивала, заставляла прилагать усилия. Руки уставали неимоверно.              И вокруг не было ничего.              Только вода. Бесконечная, спокойная, без единого волнения. Чонгук не мог понять, что это — озеро или океан. Берегов не было видно, над водой не летали птицы, не было волн. Но вода определенно была солёной — он чувствовал её йодистый привкус на губах, её тяжесть, которая отнимала слишком много сил. Непозволительно много.              Но зачем он вообще плыл? Зачем? Он ведь мог просто остановиться.              Разве он куда-то торопился? Разве его кто-то ждал?              Нет.              Чонгук перевернулся на спину и полностью расслабился, позволяя воде удерживать его на поверхности. Руки свободно раскинулись в стороны, ноги едва шевелились, поддерживая равновесие. Небо над головой было голубым и чистым, ясным, как в летний день, которого сейчас быть не могло.              Он почувствовал тёплое и крепкое прикосновение: кто-то сжимал его пальцы — осторожно, но настойчиво, будто пытался забрать его из того места, куда он провалился. Он открыл глаза, хотя смертельно хотелось спать. Веки были тяжёлыми, словно их залили клеем.              Взгляд тут же врезался в чей-то — пронзительный, взволнованный, напуганный.              Воздух был серым и тусклым — ночь растворялась в скупом утреннем свете. Но даже так узнать человека не составило труда.              Над ним нависал Чимин. Когда он успел прийти?              Чонгук попытался пошевелиться — тело не слушалось. Оно занемело, стало чужим, тяжёлым, налитым свинцом. Ему потребовалось слишком много секунд, чтобы сориентироваться в пространстве.              Он всё ещё в библиотеке. Лежал на полу. Спину грело что-то мягкое и тёплое, похожее на куртку, мягкий плед укрывал его до самого подбородка. Чимин принёс ему плед? Но даже так Чонгук чувствовал, как холод пробирается под накидку, не давая теплу задержаться надолго.              Чимин сидел рядом в тёплом шерстяном свитере с высоким воротником. Это он держал его за руку. Его пальцы были такими тёплыми...              Чонгук на пробу пошевелил своими конечностями — ворсистое покрывало защекотало чувствительную кожу.              Он всё ещё голый?              Он голый.              Он голый!              Чонгук дёрнулся, пытаясь приподняться, но Чимин мгновенно накрыл его грудь тяжёлой, уверенной ладонью и мягко, но безоговорочно прижал обратно к полу.              — Не крутись, — сказал он тихо. Голос звучал ровно, но в нём чувствовалась усталость. — Лежи смирно.              — Где. Тэхён?              Чонгук не узнал собственный голос: он прозвучал как звук рвущейся бумаги — сипло и надрывно.              — Лежи спокойно, — терпеливо повторил Чимин, поправив на нём плед. — Уже всё хорошо. Ты в безопасности.              Да при чём здесь вообще он?              — Где, — снова прохрипел Чонгук, пытаясь приподнять голову. — Тэхён?              — Не пытайся пока разговаривать — у тебя обожжены голосовые связки.              Чонгук обомлел, услышав совсем близко нежный женский голос.              Он отрывисто повернул голову — в двух шагах по другую сторону от него на полу сидела Юджин. Она выглядела измождённой и… встревоженной? На ней была домашняя пижама, волосы затянуты на затылке в небрежный высокий хвост, на бледном лице виднелись веснушки и полное отсутствие макияжа, словно её только что выдернули из кровати, не дав даже умыться. Какого чёрта она здесь делала? Чимин её притащил?              Грёбанная Ан Юджин. Если она знает, что здесь произошло — узнает и Соён. Без вариантов.              Зачем? Зачем?              Соён дала им время разобраться со вспышками до двадцать второго декабря при условии, что за это время Тэхён ни разу не потеряет над собой контроль. И сейчас Юджин была прямым свидетелем того, что Тэхён всё-таки сорвался. Это было очевидно, однозначно и понятно. Потому что место, в котором они находились, было буквально уничтожено. Испепелено и намертво стёрто огнём. Стеллажи валялись у стен скрюченными скелетами, всё, что могло сгореть — выгорело напрочь, а окна, которые Чонгук думал, что вылетели в самом конце под давлением силы, были не окнами даже. В кабинете отсутствовала целая стена. Чонгук не смог сделать так, чтобы его срыв прошёл без видимых последствий, и Соён не увидит в произошедшем ничего, кроме доказательства того, что была права. Что Тэхён ненадёжен. Что его магию нужно вытравить, вырвать с корнем, как опасную для общества заразу.              Она вгрызётся Тэхёну в шею и не отцепится, пока он не откажется от своих сил. Она будет давить, угрожать, манипулировать — любыми способами, любыми средствами.              Так ради чего тогда так нелепо разоблачать их перед Юджин?              — Что ты. Здесь делаешь? — выдохнул Чонгук, с трудом подавляя приступ паники. Слова вылетали из него со свистом, как из пробитого мяча. — Зачем ты. Её позвал? — повернув голову, он коршуном зыркнул на Чимина. Он был так сильно расстроен и разочарован, что ему было плевать, что Юджин слышит, как он говорит о ней в третьем лице.              — Чонгук, пожалуйста, полежи спокойно, — рука Юджин легла ему на плечо успокаивающим жестом. — Дай мне вылечить твоё горло. Не разговаривай сейчас. И не пытайся встать. Позволь нам помочь.              — Где. Тэхён? — слабо просипел Чонгук. Им очень везло, что он был не в состоянии повысить голос.              И с чего они вообще взяли, что ему нужна какая-то помощь? Какое ему дело до голосовых связок, если они всё равно не отвечают на его вопросы?              — Дома.              Чонгук замер, готовясь слушать, но никаких дальнейших объяснений от Чимина не последовало. Просто «дома». Это и весь его ответ? Тэхён дома? Почему он дома? Что с ним? Он пришёл в себя? Он ранен? Он помнит, что произошло?              — Тэхён дома, Чонгук, — недовольно повторил Чимин в ответ на его требовательный взгляд. — Где ему ещё быть?              Чонгук открыл рот, чтобы ответить. О, ему было что ответить!              — Может, выйдешь позвонить? — вдруг осторожно предложила Юджин, многозначительно взглянув на Чимина. — А я пока закончу здесь сама.              Чимин помедлил секунду, но потом, словно опомнившись, растерянно закивал.              — Да, ладно, — вздохнул он. — Я быстро.              Он тяжело поднялся, отряхнул колени и, не оглядываясь, направился к выходу, хрустя по стеклу подошвами ботинок.              Чонгук проводил его взглядом и только тогда заметил, как близко склонилась над ним Юджин. Её тонкие прохладные пальцы невесомо коснулись его шеи, чуть выше ключиц.              — Постарайся расслабиться, — сказала она тихо, заметив, как напряжённо Чонгук вздрогнул. — Больно не будет, обещаю. Восстановление займёт минут пятнадцать, не больше. Если сможешь, пытайся глотать слюну. Так тебе будет легче.              Чонгук почувствовал, как от её пальцев начало исходить волнами мягкое, глубокое тепло — не разрушительное, как жар Тэхёна, а целительное, текучее, проникающее под кожу. Горло, которое ещё минуту назад казалось выжженным изнутри, начало понемногу отпускать.              — Соён. Знает, что ты здесь? — прохрипел он, не в силах промолчать.              — Не разговаривай, — мягко попросила Юджин, но всё же добавила, не отрывая взгляда от его шеи: — Конечно, знает. Как бы я по-твоему узнала, что ты здесь и что я тебе нужна?              Чонгук горько усмехнулся про себя. Ну конечно. От Соён никому ничего не утаить. Она всегда на шаг впереди, всегда знает больше, чем должна.              Он попробовал собрать во рту хоть немного слюны, чтобы смочить горячее, пересохшее горло — но это было бесполезно. Язык казался чужим, слизистая спеклась, и каждое движение давалось с трудом. По всей видимости, у него было сильное обезвоживание. Выдавливать из себя слова было больно, но Чонгук не мог молчать.              — Тот парень, — прошептал он, делая паузу, чтобы набраться сил. — Который был здесь. Со мной. Ты его. Видела?              Юджин не торопилась с ответом, словно не понимала, насколько Чонгуку важно об этом знать. Её пальцы продолжали лежать на его горле, слегка двигаясь в поглаживающих движениях, и чувство облегчения медленно разливалось по шее, снимая спазм.              — Видела, — ответила она наконец.              — Как он? — голос Чонгука сорвался, и он снова сухо сглотнул.              — Думаю, он в порядке.              — Он тоже. Ранен?              Юджин еле слышно хмыкнула — почти про себя, но в этом звуке Чонгук уловил то, чего не хотел слышать: тихую, сдержанную укоризну.              — Насколько я знаю, на нём ни царапины.              Чонгук закрыл глаза, откинув голову назад. В голове пульсировала эта мысль, но она отчего-то не принесла долгожданного облегчения. Но это же... хорошо? Нет, это лучше, чем хорошо. Это замечательно: Тэхён дома, он не ранен, с ним всё в порядке. Чонгук должен радоваться. Это ведь лучшее, что могло произойти в их обстоятельствах.              Почему тогда в груди так болезненно щемило?              Дверь библиотеки снова скрипнула — вернулся Чимин. Он прошёл по хрустящему стеклу, и каждый шаг отдавался в голове Чонгука глухим, неровным стуком. Чимин опустился на колено рядом с ним.              — Как он? — шёпотом спросил он у Юджин.              — Всё хорошо, я почти закончила. Только вот эти пятна... — она убрала руку от его горла и невесомо провела кончиками пальцев по коже, — синяки, но они не сходят. Должно быть, они не магического происхождения.              — Ладно... Чонгук? — Чимин наклонился ближе, осторожно потормошив его за плечо. — Ты слышишь меня?              — Да, — равнодушно произнёс он одними губами. Он не собирался объясняться перед ними по поводу этих синяков.              Но Чимин и не стал ничего спрашивать. Вместо этого он сказал:              — Я принёс пить.              Послышался звук открывающейся банки — и умопомрачительное шипение газировки приятно заласкало слух, как мелодия небесной арфы.              — Воды в автомате нет, — пояснил Чимин. — И я не нашёл, во что её можно набрать.              Чонгук распахнул полные жадности глаза. Чимин держал в руке банку колы. Тёмную, холодную, с капельками конденсата на жестяных боках.              — Дай, — только и смог выдохнуть он.              — Давай, я помогу тебе.              Чимин аккуратно подложил ладонь ему под затылок, помогая приподняться, второй рукой поднося к губам банку. Холодный металл коснулся нижней губы, и Чонгук сделал маленький глоток сладкого, колючего, обжигающе-холодного напитка. Жидкость скользнула по пересохшему горлу волшебным эликсиром, и на секунду ему показалось, что он снова может полноценно дышать.              И в этот момент он понял, отчего тянуло в груди.              Не от ран, не от усталости, даже не от чувства опустошённости.              От того, что после всего случившегося рядом с ним остались посторонние люди. Что о нём, таком беспомощном и уязвимом, заботились чужие. И это жалкое, почти детское чувство брошенности и ненужности скребло в груди острыми осколками стекла.              Он перенял банку у Чимина, присосался к горлышку и пил, пил, пил, пока не вытянул всё до последней капли.              Это ведь не противоречило их договорённости. Чонгук не отказывался от своих слов, от своих высказываний. Он говорил искренне. Он знал, на что шёл, когда обещал Тэхёну, что будет рядом без какой либо взаимности. Он честно не ждал ничего взамен, не требовал ответных поступков.              Но это не значило, что ему не может быть больно.              Чонгук сжал опустевшую банку, чувствуя, как жесть хрустит под пальцами, и подумал о том, что Тэхён, скорее всего, очнувшись, вообще не помнил, каким образом они оказались вместе. Не помнил ни того, как Чонгук держал его, ни того, как они стояли обнажённые друг перед другом, ни того, как Чонгук говорил ему всё это — о своих намерениях, о свободе выбора, о том, что даже если он не захочет его подпускать, он останется рядом. Ничего из этого не осталось. Просто ещё одна ночь, которую нужно пережить. Ещё один день, который останется только в его воспоминаниях.              — Где твой телефон? — вдруг спросил Чимин, оглядываясь по сторонам. — Он был здесь?              Чонгук моргнул, возвращаясь в реальность. Солёные капли стекли по вискам, теряясь в волосах. Господи, какая же он размазня.              — В машине, — прохрипел Чонгук дрогнувшим голосом. — Я оставил его в машине.              — А ключи от машины?              — Там же. Я их не забирал.              — Хорошо, — Чимин выдохнул, и в этом выдохе послышалось облегчение. — Намджун сейчас привезёт тебе одежду и потом отвезёт тебя домой на твоей машине. Сегодня не напрягайся, ничего не делай и постарайся хорошо выспаться, даже если ничего не будет болеть и тебе будет казаться, что ты в порядке. Никаких физических нагрузок, тебе нужно восстановиться. Договорились?              — Да, — коротко ответил Чонгук.              — Сейчас где-нибудь болит?              — Нет.              Чонгук не хотел разговаривать, не хотел говорить о себе. Он хотел, чтобы все ушли. Чтобы он остался один хотя бы ненадолго.              — Хорошо, — Чимин снова поднялся, — я тогда спущусь, встречу Намджуна.              Чонгук остался лежать, равнодушно глядя в потолок на пыльную, обугленную штукатурку. Он уговаривал себя, что всё хорошо, что он всё сделал правильно, только от этой правильности внутри разливалась такая пустота, что хотелось выть.              Юджин по какой-то причине осталась с ним.              — Кто-нибудь пострадал? — спросил Чонгук, повернув к ней голову.              Это было важно: возможно, если вспышка Тэхёна прошла без жертв, с Соён будет возможность договориться, отсрочить её безоговорочные требования. Если никто не пострадал, если огонь не вышел за пределы школьной библиотеки и ничего не разрушил — это не катастрофа, значит, с этим можно будет жить. Это просто всплеск, и если им удалось подавить его один раз, значит, удастся и в дальнейшем. Заговаривая об этом с Юджин, Чонгук в первую очередь рассчитывал донести эту мысль до Соён.              Но Юджин не отвечала. Чонгук смотрел на неё,чувствуя, как внутри всё натягивается от её затянувшегося молчания. На её усталом сером лице читалось упрямое осуждение, и это пугало не хуже неутешительного ответа.              — Никто кроме тебя, — ответила она наконец, заглядывая ему в глаза.              Чонгук не понимал: он ведь в порядке. Он даже вскинул руку и проверил голову — даже волосы были на месте. Он чувствовал только слабость, но это было неудивительно. Почему тогда она так враждебно реагирует? Из-за того, что он упал в обморок? Соён не должна думать, что Тэхён опять ранил кого-то.              — Я в полном порядке, — уверенно заявил он. — Если всё дело в том...              — Чонгук. — Юджин перебила его, сочувствующе склонив голову и поджав губы в остром осуждении. — Ты в порядке, потому что мы с Чимином лечили тебя в четыре руки последние два часа.              Чонгук застыл в шоке. Она явно преувеличивала.              Но Юджин продолжила, глядя на него с усталой жалостью:              — У тебя были ожоги по всему телу. Но это ерунда, учитывая, что произошло вокруг, — она вскинула подбородок, с ужасом оглядев обстановку. — Только у тебя были не просто ожоги. То что я увидела, когда сюда пришла, невозможно описать таким словом. У тебя здесь, — она легонько коснулась низа его живота и провела пальцем вверх по пледу, — всё сгорело. На твоём животе не было не только кожи, здесь не было мышц. Вообще. Я не знаю, как ты продержался до моего прихода, Чимин никогда бы не вытянул тебя в одиночку. Я даже, кажется, видела, как пульсирует в животе твоя печень.              Чонгуку показалось, что его окатили ведром холодной воды, предварительно рывком перевернув вниз головой. Его затошнило от ужаса, и одновременно с этим он не мог в это поверить. Он судорожно схватил себя за шею и провёл ладонью вниз вдоль солнечного сплетения, пока рука не оказалась на бугорке члена. Всё было нормально, всё было как всегда.              — Не переживай, все твои жизненно важные органы в порядке, — Юджин сквозь дрожащую улыбку влажно шмыгнула носом. — Но это зрелище... уверена, оно ещё долго будет мне сниться. Ты был очень ранен, Чонгук.              Чонгук молчал. К внутренней обиде добавился стыд и новое, теперь уже хорошо знакомое чувство вины. Он чувствовал себя никудышной бездарной обузой.              Соён точно будет в бешенстве.              — Тебе очень повезло, что их феникс оказался настолько сообразительным, — тем временем продолжила Юджин. — Если бы он замешкался и не сразу бы помчался к Соён за помощью...              Чонгук ошалело уставился на неё. Слова застряли на полпути к сознанию — мозг отказывался воспринимать суть услышанного. Их феникс… Помчался к Соён… Она говорит о Тэхёне?              — Что значит «помчался»? — глухо переспросил Чонгук.              — То и значит. — Юджин вздохнула, пригладив ладонью выбившиеся из хвоста пряди и зачесав их за ухо. — Он примчался к её дому в самый разгар ночи, барабанил в ворота, перебудил пол улицы. Требовал целителя круга, ничего толком не объясняя. Соён, конечно, догадалась, что могло случиться. Он выглядел совершенно невменяемым. Кричал на фоне, пока Соён мне звонила, чтобы я назвала свой адрес. Его друзья потом приехали за мной, и один из них, Хосок кажется, перенёс меня сразу в школу. Удивительная слаженность, потому что, как только я переступила порог библиотеки, он уже был тут.              — Тэхён?              — Да.              Чонгук обомлел, визуализируя её рассказ, рисуя в голове наиболее вероятные варианты развития событий, возможные реакции, диалоги, панику, страх, пока он валялся в отключке. Чонгук хотел знать всё, хотел на грани истерики впитать каждую, даже самую крошечную эмоцию, которая была связана с Тэхёном, которая была вызвана у него им.              Боже, Тэхён не бросил его, пока не убедился, что он в надёжных руках.              — И когда ты пришла, он уехал домой? — осторожно спросил Чонгук.              — Не сразу. — Юджин опустила взгляд, отвлёкшись на то, чтобы поправить его плед, хотя в этом не было никакой надобности! И только потом продолжила: — Чимин еле его выпроводил. Он не хотел уходить, но рядом с ним невозможно было нормально работать! Он постоянно нас отвлекал. Требовал ускориться, поторапливал, будто это могло на что-то повлиять! Он будто не понимал, что нам, чтобы сосредоточиться, нужна полная тишина! Не знаю как, но Чимину всё-таки удалось сторговаться с ним на условиях, что он уедет домой, а за это Чимин позвонит ему сразу же, как только ты придёшь в себя. И раз он до сих пор здесь не объявился, значит, Чимину снова удалось достучаться до его благоразумия.              Чонгук попробовал представить эту картину:, взволнованный Тэхён, мечущийся по библиотеке, растерянный Чимин, уговаривающий его уйти, и этот странный торг между ними, в котором Тэхён соглашается уехать, только когда получает обещание, что ему позвонят.              Чонгук был вне себя от этой картины: ему будто впрыснули в кровь тройную дозу чистого концентрата счастья. Тэхён не бросил его. Он боролся за него. Он остался бы, если бы его не выпроводили за дверь, как балованного школьника.              — Не понимаю, чего ты такой довольный, — в голосе Юджин смешались неподдельное недоумение и укор. — Как по мне, то, как он поступил — мельчайшая компенсация за весь нанесённый ущерб, учитывая, что ты ради него едва не пожертвовал собой.              — В этом нет его вины.              Юджин скептично поджала губы:              — Ну конечно.              Чонгук не мог не улыбаться. Глупо, неуместно, вопреки всему пережитому — но улыбка сама расползалась по лицу, и он ничего не мог, да и не хотел с этим поделать.              Юджин смотрела на него с усталым неодобрением, но Чонгук не обращал на это внимания. Внутри всё трепетало, и он чувствовал себя так, будто только что узнал, что во всём мире наступил мир, все болеющие люди выздоровели, а все обездоленные нашли семью, дом и покой. Тэхён пошёл к Соён, чтобы спасти его. Это же… с ума сойти можно.              Но сквозь эту лёгкую, почти эйфорическую дымку пробивалась и другая мысль — более приземлённая, прагматичная, но от этого не менее важная.              Он знал Тэхёна: тот никогда бы не стал обращаться за помощью к Соён, если бы был способен справиться сам. Если бы его магия работала — если бы в нём осталась хоть капля сил, чтобы вернуть Чонгука самостоятельно — он бы сделал это. Он бы не побежал к врагам. Он бы просто добил Чонгука и воскресил, как делал это раньше. Магия феникса требовала огромных затрат магии, но Тэхён, если бы мог, выбрал бы именно её. Потому что это значило, что он контролирует ситуацию, что он никому и ничем не обязан, что он справляется сам.              Но он не справился. И поэтому пошёл к Соён. Потому что его магия была опустошена. Потому что в нём не осталось сил даже на то, чтобы испепелить и возродить одного человека.              Чонгук закрыл глаза, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и тягучее — не только восторженная радость, но и тихое, глубокое успокоение.              Если Тэхён был так истощён, что не мог воскресить его сам — значит, они выжгли его досуха. У них получилось. Их объединённая магия забрала всё, что накопилось у Тэхёна внутри. Всю ту силу, которая месяцами мучила его, не находя выхода.              Чонгук не знал точно, что это значит — но в груди затеплилась надежда. Если они выпустили магию Тэхёна до конца — может быть, его вспышки прекратятся?              Может быть, больше не будет этих тревожных ночей, не будет разрушений, не будет невинных жертв?              Может быть, Тэхён сможет жить спокойно, без вечного страха перед собственным огнём?              Может быть, он сможет остаться собой?              Чонгук открыл глаза и посмотрел на Юджин, ища в ней понимание. Но она всё ещё смотрела на него с тем же непоколебимым скептицизмом:              — Даже не вздумай его выгораживать, — предупредила она. — Моё мнение на его счёт ты не изменишь.              Чонгук не сразу нашёлся с ответом. Он колебался, стоит ли об этом говорить сейчас, думал о том, что, может быть, его умозаключение неверно. Но молчать было нельзя.              — Я уверен, что всё сделал правильно, — сказал он. — Если он сам вам не сказал — скажу я. Если бы Тэхён мог, он бы воскресил меня и не просил бы ни у кого помощи. Для него это унижение. Это значит, что его магия, пусть и на короткий промежуток, но иссякла. До этого ни одна из его вспышек не опустошала его настолько. Может быть, это и есть единственный способ справляться с его огнём.              Юджин выслушала его, но ничего не сказала. Только вздохнула и, покачав головой, отвернулась.                     

*****

                    В понедельник, переступив порог школы, Чонгук сразу окунулся в тяжёлую, гнетущую атмосферу печали и скорби.              Он ожидал, что все вокруг будут говорить о пожаре. О сгоревшей библиотеке, о разрушенной стене здания, о том, что занятия могут перенести в другие корпуса или вообще отменить. Он готовился к этому, потому что Намджун, когда отвозил его домой, предупредил, что они планируют поджечь школу, а затем он внушит охраннику, чтобы тот вызвал пожарных и сообщил о возгорании, вызванном неисправной проводкой. Таким образом они собирались прервать череду загадочных пожаров в городе.              Намджун тогда повернулся к нему, вероятно ожидая похвалы или слов благодарности, но Чонгук был не в состоянии выдавить из себя хоть какую-то позитивную реакцию.              На нём был чужой колючий свитер, чужие спортивные штаны, чужие носки и чужие домашние шлёпанцы — Намджун переживал, что его обувь окажется не по размеру, поэтому взял то, что не могло не подойти. Чужая одежда пахла кондиционером и чистотой, хорошо грела, но от этого не становилась источником комфорта. Всё, что Чонгук смог — только вяло кивнуть, делая вид, что увлечён видом из окна.              Но в школе говорили совсем не о пожаре.              Оказывается, все эти выходные город сотрясала другая новость — более страшная, более близкая, более реальная, потому что она касалась тех, кого все знали.              Ещё до начала первого урока Чонгук узнал, что Ким Марк лежал в больнице. Выпал из окна второго этажа собственного дома — то ли вывалился, то ли неудачно перегнулся, то ли сорвался с подоконника. Никто не знал точно. Зато что знали абсолютно все — при падении Марк повредил спинной мозг. По словам врачей, бедолага до конца жизни проведёт в инвалидной коляске. Встать он уже не сможет никогда — и никакая операция в его случае не поможет.              Чонгук слышал это из каждого угла. Обрывки фраз долетали до него, когда он шёл по коридору, когда стоял у шкафчика, когда садился за парту.              — Ты слышал про Марка? Говорят, он не чувствует ничего ниже пояса...              — Вроде же говорили, что ничего, что ниже шеи?              — Боже, бедная Дженни!              — Так Дженни не пострадала.              — Да, но Марк её брат близнец. Разве один близнец не чувствует всё, что происходит с другим?              — Ну и фантазия у тебя, Чеён.              — А Югём? Ты слышала, что он утонул в их бассейне? В тот же день. Зачем вообще лезть в воду в декабре?              — Я тоже не понимаю. Как это вообще возможно? Югём ведь отлично плавает.              — Плавал.              — Господи, Мингю!              — Так они были вусмерть пьяными. Соседи говорят, у них была вечеринка...              — Там был не только алкоголь. Мой дядя работает в полиции, я конечно не имею права ничего разглашать…              — А про воскресный пожар в библиотеке вы в курсе?              — Господи, Йери, кому это вообще может быть интересно?              Чонгук сидел за своей партой, слепо глядя в полированную столешницу, и слушал, как вокруг него фоном жужжит встревоженный улей. Кто-то шептался, кто-то говорил громко, кто-то, хихикая, молча пересылал сообщения в телефонах. Не все обсуждали это с грустью — для большинства случившееся было не более чем свежим инфоповодом, поводом позлорадствовать или просто убить время перед уроком. Лишь для малой части студентов произошедшее воспринималось трагедией или радостным событием. Чонгук ни с кем не заговаривал, не вступал в диалог ни с одной из групп. Он просто старался не вникать в слухи, которые сыпались на него со всех сторон.              Они всё равно никогда не узнают правду.              Правду о том, что Югём утонул не потому, что решил поплавать пьяным — Чонгук сам держал его под водой, пока тот не перестал дышать. Он помнил, как тело обмякло в хватке его ног. Как пузырьки воздуха редели, пока полностью не перестали подниматься на поверхность. Как он отпустил его безвольное тело и смотрел, как оно медленно всплывает лицом вниз.              Что Марк — это тоже он. Это он потянул его за собой, когда тот навалился на него на балконе. Это он заставил их обоих упасть. Он не хотел, чтобы Марк умер или остался инвалидом. Он просто хотел выжить. Но Марк упал на спину, и Чонгук, теперь ему так казалось, даже слышал, как хрустнул при падении его позвоночник. Он мог воспроизвести этот звук в голове даже сейчас.              Он должен был чувствовать вину. Должен был чувствовать стыд, отвращение к себе, панику. Но внутри была только пустота. Онемевшая и холодная, как декабрьская вода в том бассейне. Он убил человека. Он покалечил другого. И он не чувствовал ничего. Никакого сожаления.              Его одноклассники продолжали галдеть, но голоса их звучали глухо, будто из-за стены. Чонгук смотрел на них, но не различал лиц. Он слышал их голоса, но не разбирал слов. Он находился здесь, в одном с ними классе, но одновременно где-то далеко — в той ночи, в том доме, в том бассейне.              Он поправил высокий ворот водолазки, которую позаимствовал из шкафа отца, чтобы скрыть бурые синяки на шее, и перевёл пустой взгляд на окно. За стеклом падал снег. Крупные, белые хлопья кружились в воздухе, медленно опускаясь на землю. Чонгук смотрел на них и думал о том, что снег — это вода. Замёрзшая, превращённая ветром в узор, но всё та же вода. Вода, которая исцелила его, когда он умирал. Вода, в которой он отнял жизнь у Югёма. Вода дала ему жизнь — и она же забрала другую. И Чонгук не знал, как теперь с этим жить.                     

*****

                    В воскресенье, ближе к ночи, когда за окном уже давно стемнело, Чонгук позволил себе признать то, что отказывался признавать с самого утра: он ошибся насчёт Тэхёна. Целый день, бесцельно валясь в постели по наставлениям Чимина, он тешил себя иллюзией, что между ними что-то изменилось, сдвинулось с мёртвой точки. Что Тэхён пересмотрел к нему отношение, что у них появился шанс сблизиться после всего, через что они прошли вместе.              Но за весь день Тэхён так и не пришёл, не позвонил и не написал.              И Чонгук понял: то, что произошло накануне, не было о нём. Тэхён переживал и паниковал не из-за Чонгука. Он испугался собственной слабости, собственной пустоты. Собственной беспомощности. Его магия иссякла, и это был единственный страх, который толкнул его на поиски помощи. Чонгук был всего лишь напоминанием — живым доказательством того, что Тэхён больше не может чувствовать свой огонь.              И в этом, как бы ему ни хотелось, не было ни капли заботы о нём, а только ужас перед самим собой.              Единственный, кто поинтересовался его состоянием, был Чимин. Он написал поздним вечером, и только одно слово: «Порядок?» Порядок? Серьёзно? Словно каждая буква была платной. Ни вопроса о том, как он себя чувствует. Ни слова о Тэхёне. Просто сухое, дежурное «Порядок?»              Он даже не стал отвечать. Если Чимин не потрудился написать ему сам, как там Тэхён, он не имел права спрашивать и о нём. Это было справедливо.              Чонгук стоял в столовой у ленты раздачи, время от времени сканируя взглядом зал. Они так и не пересеклись с Тэхёном — ни на переменах, ни в туалете, ни теперь здесь. Его не было среди тех, кто пришёл на обед пораньше.              Может быть его вообще не было в школе?              Стол в самом центре столовой, за которым обычно сидела компашка Марка, зиял пустотой. Никто не осмеливался за него сесть в отсутствии хозяев. Чонгук мог бы. Ему было не принципиально, тем более, он бы с радостью предпочёл поесть в одиночестве. Но он не успел сделать и шага в ту сторону, как заметил вскинутую вверх руку.              Юна махала ему из дальнего угла — она сидела одна. Чонгук замер на мгновение, взвешивая, но потом всё же направился к ней.              — Привет, — поздоровался он, ставя поднос напротив.              Юна улыбнулась. Устало, но по-настоящему, понимающе.              — Я думала, ты не подойдёшь.              — Разве Соён не запретила тебе со мной разговаривать?              Чонгук опустился на стул, взял коробочку с банановым молоком и начал распаковывать соломинку.              — Как ты? — спросила Юна тихо, пропустив упоминание сестры мимо ушей.              Чонгук молча пожал плечами. Молоко оказалось прохладным, и это на один процент улучшило паршивое настроение.              Юна не стала давить с расспросами. Только с сожалением поджала губы, а после опустила глаза в свой поднос.              — Если захочешь поговорить — я рядом, — сказала она, перекладывая с места на место кусочки маринованной редьки.              Чонгук поднял на неё взгляд исподлобья. Впервые за весь день ему захотелось вступить в диалог, только о чём говорить?              Юна начала есть, давая ему пространство.              Чонгук снова посмотрел на пустой стол Марка.              Потом перевёл взгляд на место, где обычно сидел Тэхён.              Там никого не было.              Ему следовало смириться и перестать наконец принимать желаемое за действительное.              Чонгук отвернулся, взял палочки и начал ковыряться в еде.              — Спасибо, — произнёс он негромко через некоторое время. — Если бы не Соён, меня бы, скорее всего, здесь не было.              Юна тут же замерла, перестав жевать.              — Если бы не Соён? — переспросила она растерянно.              Чонгук и сам растерялся от её реакции.              — Соён тебе не рассказала, что произошло вчера?              Юна быстро дожевала то, что успела закинуть в рот, и торопливо проглотив, проговорила:              — Ты о пожаре?              Чонгук покосился по сторонам, проверяя, не подслушивает ли их кто.              — Да, я знаю, что это доставило вам много хлопот. По хорошему, мне стоило бы поблагодарить твою сестру лично, но не думаю, что банального сообщения в моей ситуации будет достаточно. Так что передай ей от меня: я очень ей благодарен. Если бы не Соён…              — Если бы не Тэхён, — с нажимом перебила его Юна.              Чонгук виновато кивнул. Если бы не Тэхён, то он бы не оказался в таком положении, это она намеревалась сказать?              Но Юна смотрела на него во все глаза, удивленно вскинув брови.              Так. Стоп. Чонгук запутался. О чём вообще речь?              — Юджин тебе не рассказала, что он устроил? — возбуждённо зашептала она.              Ах, это. «Устроил».              — Рассказала, — Юна с подозрением прищурилась, отчего Чонгук засомневался в собственной уверенности. — В общих чертах.              — И что она сказала?              — Что он вас разбудил и вёл себя… — Чонгук замолчал, подбирая подходящее слово. — Крайне невоспитанно.              — Невоспитанно, — Юна скептично хмыкнула, убирая палочки в сторону.              — Мне жаль, я приношу свои извинения за него. Я хочу сказать, что Тэхён не плохой человек, — Чонгук наклонился чуть ниже над столом. — И он не стал бы вас беспокоить посреди ночи, если бы не сложившиеся обстоятельства. Так что извинись за меня перед Соён и перед бабушкой, конечно.              — Не буду я ничего никому передавать, — вдруг заявила Юна.              Теперь она выглядела раздражённой.              — Почему? Они настолько сильно злятся?              Юна поджала губы, будто собираясь с силами, а потом выпалила тихо, но твёрдо, сложив перед собой руки:              — Это я злюсь, Чонгук.              Он опешил, не понимая.              — Что? Почему?              Юна отвела взгляд, схватила со своего подноса молоко, оторвала соломинку и начала варварски пробивать ею коробку. У неё получилось только с третьего раза. Отпив, она начала говорить: быстро и сбивчиво, будто если остановится, то уже не сможет продолжить.              — Тэхён пришёл к нам ночью, когда мы уже спали. Бабушка на ночь отключает звонок — у неё многолетняя привычка, чтобы соседские мальчишки не баловались. Так вот, он барабанил по калитке. Настойчиво и громко. Я проснулась первой от шума. Потом я разбудила Соён, потому что её комната выходит на другую сторону дома, потом проснулась бабушка. Мы были очень сонными и неслабо испугались. Соён посмотрела по камере наблюдения и увидела человека в длинном чёрном пуховике и капюшоне. Он выглядел пьяным. Или больным. Ну или явно нездоровым. Мы не понимали, зачем он к нам ломится и чего от нас хочет. Сначала Соён хотела позвонить в полицию. Она вышла во двор, чтобы его прогнать, и когда вернулась через минуту, велела нам возвращаться в постель, запретив нам с бабушкой выходить к нему.              Чонгук молчал, не дыша.              — Он, как ты понимаешь, не ушёл, а начал колотить в дверь ещё сильнее, — с чувством продолжала Юна. — Он кричал, что сожжёт наш дом. Что это последний день, когда мы живём. Что он выследит нас всех по одному. Я по голосу узнала, что это Тэхён, твой феникс. Я не понимала, почему Соён не захотела впустить его и выслушать. Он пытался перелезть к нам через забор, но у нас по верху идут высокие штыри, он бы не смог этого сделать при всём желании. Потом он начал бить кулаками по воротам и вопить на всю улицу: «Тут живёт ведьма. Тут живёт ведьма». Он, оказывается, может быть очень громким, если захочет. Наши соседи, естественно, попросыпались от криков, во многих домах зажёгся свет, кто-то выбежал на улицу, бабушке начали звонить знакомые и спрашивать, что у нас происходит. Соён пришлось признать, что игнорировать его, когда он кричит на всю улицу, что здесь живут ведьмы, больше не получится, что, если он так вызывающе себя ведёт — значит случилось действительно что-то серьёзное. Только тогда она впустила его.              Юна перевела дыхание.              — Я выбежала, конечно же, следом, как только Соён вышла во двор. Мне было страшно за себя, за сестру, за бабушку, мы же по сути были перед ним беззащитны. Мы думали, что он в ярости. Мы же ничего не знали. Соён распахнула калитку и он забежал к нам, словно был готов всех нас поубивать. Он выглядел таким отчаянным. Я бы даже сказала обезумевшим. Он был босиком! Его руки тряслись, и вряд ли только от холода. Я никого и никогда не видела в таком состоянии. Это было очень страшно. Соён спросила у него только одно слово: «Чонгук?». Он кивнул и сразу начал просить целителя нашего круга. «Скажи мне её адрес. Просто назови адрес». Он повторял это снова и снова, как человек, который находится на грани истерики. Соён, конечно же, ничего ему не назвала. Она начала звонить Юджин, а он всё это время повторял, как заведённый: «Просто назови адрес». Снова и снова. То шептал, то кричал. Я думала, что сойду с ума. Мне казалось, что он её ударит или начнёт душить. Я очень сильно испугалась. Я сама хотела её ударить, за то что она видит, в каком он состоянии и специально медлит. Мы все понимали, что ты, скорее всего, сильно ранен, — Юна наконец подняла на него глаза, и они блестели, переполненные виной и жалостью, — но Тэхён не говорил ни где ты, ни что с тобой произошло.              Юна замолчала, и повисла тишина. Чонгук не мог осознать то, что только что услышал. Это было...невообразимо. И совсем не стыковалось с тем, что сказала ему Юджин. Они точно говорили об одном и том же Тэхёне? Всё, что рассказала Юна... Это было так на него не похоже... И вызывало такое сильное чувство удушения, что Чонгук потянулся к шее и слегка оттянул ворот водолазки, чтобы сделать нормальный вдох. Страшно было даже представить, каким одиноким и беззащитным Тэхён себя тогда чувствовал.              За соседними столиками парень и девчонка перекидывались скомканными записками, сбоку и справа смеялась компания, наперебой обсуждая, что их отпустили с последнего урока, потому что их кабинет химии, где должен был бы проходить урок, залило после вчерашнего пожара. Все вокруг ели, пили, шумно общались. Жили свою простую, нормальную жизнь.              Пока Чонгук был вынужден держать себя за горло рукой, чтобы не задохнуться.              Юна смотрела на него с болью в глазах.              — Я ещё удивилась, — сказала она, — как это ему хватило выдержки сдержаться и не выдать себя. Он же свободно мог как минимум поджечь в нашем дворе деревья.              — В нём не осталось магии, — глухо, на автомате отозвался Чонгук, бездумно уставившись в одну точку. — После вспышки он был полностью опустошён.              — Да, мы поняли это. Но уже потом. — Юна замолчала и, сделав глубокий вдох, произнесла: — После того, как Тэхён от нас ушёл, Соён рассказала мне о вас, рассказала, что на ту сделку с Ваалом, из-за которой все на ушах, ты пошёл из-за него.              Чонгук метнул в неё дрожащий, уязвлённый взгляд. Расползшиеся слухи явно уже было не остановить — их история грозила постепенно превратиться в дурную игру в испорченный телефон, где правда терялась с каждым новым пересказом.              — Я просто хотела сказать, что понимаю тебя, — быстро затараторила она. — Понимаю, почему ты так поступил. Понимаю, почему из-за него...              Чонгук разбито замотал головой.               — …То, как он переживал за тебя, мне казалось, что если бы в тот момент...              — Это не то, чем кажется, — прервал он её. — Хватит, пожалуйста. Не забивай себе голову. И никаких «нас» нет. Просто. Забудь об этом.              — Что? — Юна непонимающе свела брови к переносице. — Почему?              Почему.       Почему?       ПОЧЕМУ?              О, да она была настроена весьма серьёзно, не отводя свой немигающий кукольный взгляд.              — Тэхён так вёл себя только потому, что испугался, что его силы исчезнут навсегда. Из-за того, что мы сделали. Только из-за этого.              Произнести это вслух оказалось нелегко. Признать и принять — невыносимо сложно.              Юна же посмотрела на него так, будто он только что сказал, что трава — фиолетовая, а небо — зелёное.              — Ты правда так думаешь? — недоверчиво спросила она.              — Да.              Юна скептично промычала и, задумчиво теребя соломинку, произнесла:              — Знаешь, до Соён обычно долго доходят подобные вещи, но мне кажется, даже в её упёртой башке что-то изменилось после этой ночи. Она не говорит об этом, но я вижу, что...              — Юна, пожалуйста.              — Что?              — Просто… Давай закроем эту тему. Он… — Чонгук не договорил, потому что его взгляд сам собой сместился к входу в столовую.              Он почувствовал на себе чужое внимание раньше, чем осознал это. В дверном проёме стоял Тэхён. Он не заходил, не двигался, просто спокойно стоял и смотрел через весь зал прямо на него. На нём была свободная голубая рубашка поверх белой футболки и широкие светло-синие джинсы с затянутым на талии чёрным ремнём. Он выглядел как принц, как сошедший со страниц книг эльф. Нереально красивый, статный, как божество. У Чонгука в один момент отключились все жизненно важные функции — от умения дышать до способности думать. Он был здесь. В школе.              Юна, заметив его застывший взгляд, встревоженно проследила за ним.              — Что случилось? — спросила она, взволнованно посмотрев на Чонгука.              — Ничего.              Чонгук заставил себя отвести глаза и попытался вернуться к еде, но кусок не лез в горло.              — Поэтому я считаю, что тебе не за что извиняться перед нами...              Чонгук отпил молока и снова проверил: Тэхён всё ещё стоял там, не решаясь войти. Или не желая. Он смотрел на Чонгука с каким-то странным, почти выжидающим выражением.              Это можно было считать приглашением к разговору? Или Тэхён просто проверял, жив ли он? Наблюдал, чтобы убедиться, что Чонгук здоров? Что он нормально питается?              — Ты меня вообще слушаешь? — Юна озадаченно помахала перед его лицом рукой.              — Я скоро вернусь, — Чонгук резко поднялся, едва не опрокинув стул.              Она опешила, уставившись на него.              — Ты куда? А обед?              — Если я не вернусь через пять... — он запнулся на мгновение, — если не вернусь через десять минут — выброси.              — Что за срочность?              Чонгук бросил взгляд на дверной проём, Юна машинально обернулась следом. Но Тэхёна в дверях уже не было. Только пустой проём, через который время от времени в разных направлениях просачивались одинокие студенты.              Юна нахмурилась, но ничего больше не сказала.              Чонгук быстро пошёл к выходу, лавируя между столами на автопилоте. Выйдя из столовой, он остановился.              Тэхён нашёлся в дальнем конце длинного коридора, «на перекрёстке». Он стоял так же спокойно и расслабленно, как до этого в дверях. Он смотрел на него и явно ждал.              Чонгук ускорил шаг, но когда преодолел половину пути, Тэхён вдруг свернул за угол, не дожидаясь его. Чонгук на мгновение замер, но потом двинулся следом, поняв: Тэхён не убегает, он ведёт его туда, где их никто не увидит, где они смогут спокойно поговорить без лишних глаз и ушей.              За углом открывался длинный пустой коридор, где ближе к концу была открыта настежь дверь одного из классов. Тэхён стоял рядом, дожидаясь, пока Чонгук его догонит. Когда их взгляды встретились, он бесшумно скользнул внутрь.              Чонгук не раздумывая последовал за ним.              Класс оказался пустым: внутри уютно пахло бумагой и цветочным мылом. Ни на партах, ни на полках не было личных вещей учеников, не было рюкзаков, учебников, на спинках стульев не висела оставленная одежда. Доска была чистой. Здесь определённо точно не велись уроки.              Наверняка Тэхён отыскал это место заранее.              Жалюзи на окнах, выходящих в коридор, были предусмотрительно закрыты — ни одна пара любопытных глаз не смогла бы заглянуть внутрь.              Чонгук тихо прикрыл за собой дверь. На ней не было замка, только язычок защёлки. Это было ненадежно, но ведь и они не воры. Немного уединения для личного разговора, не более.              Тэхён стоял в самом центре класса, наблюдая за ним с нечитаемым выражением. Чонгук медленно обошёл его, встав лицом к дверям — если кто-то ворвётся к ним, он хотя бы сможет отреагировать.              — Привет.              Чонгук первым нарушил невыносимое молчание.              Губы Тэхёна дрогнули, и на спокойном лице распустилась лёгкая приветственная улыбка.              В окна лился мягкий дневной свет, делая кожу Тэхёна тёплой и сияющей изнутри, а его глаза — ещё более тёмными и глубокими.              Тэхён смотрел на него в ответ так же пристально, не моргая и не отводя взгляда.              Внутри всё горело — Чонгук не мог просто стоять и молчать.              Больше всего он боялся, что Тэхён начнёт в чём-то его обвинять.              — Как ты? — спросил он, и голос прозвучал хрипло, слишком громко в этом пустом классе. — Чимин сказал, что ты не ранен. Это правда? Не то чтобы я ему не верю, просто хочу услышать это от тебя. Я должен был спросить об этом ещё вчера, но у меня нет твоего номера, и я не стал просить его за твоей спиной, чтобы написать, — Чонгук замолк, понимая, что начал вообще не с того: Тэхён смотрел на него с лёгким налётом непонимания, словно вообще не вникал в его слова. — Ты вообще помнишь, что произошло вчера? — спросил Чонгук несмело.              Вместо ответа Тэхён поднёс указательный палец к губам.              Чонгук послушно замолчал: если надо слушать — он будет слушать.              — Давай не сейчас, — попросил Тэхён шёпотом.              В его глазах горел огонь, или скорее размеренно тлели угли болезненного интереса. Нетерпения. Он явно хотел что-то сказать или сделать, но никак не решался. Чонгук не собирался его поторапливать. У него дефицит терпения не наблюдался. У них впереди была вся жизнь.              Тэхён облизнув губы, и в его глазах наконец вспыхнула убойная решительность. Он начал медленно приближаться, толкая Чонгука в состояние нарастающего адреналина, как того, кого медленно катят вверх по вертикали на самых опасных американских горках перед свободным падением.              Он ведь не собирался?       Он ведь не..?       Он ведь..?       Он...              Чонгук следил за его глазами, а затем вынужденно перевёл взгляд на губы, пока те не оказались настолько близко, что ему пришлось полностью опустить веки.              От мягкого столкновения его прошибло насквозь миллионом иголок.              Тэхён прижался губами к его губам и просто… просто перестал шевелиться.              Чонгук, напрочь сбитый с толку, застыл пойманным врасплох зверьком. Он не мог пошевелиться, не мог открыть глаза, не мог сделать вдох. Тэхён стоял так близко, что его дыхание касалось его кожи, и это единственное, что свидетельствовало о том, что время не остановилось на месте.              Что ему делать? Что делал Тэхён?              Чонгук не знал, как ему на это реагировать. Может быть, Тэхён просто проверял свои ощущения. Или хотел проверить его. Или всё это сразу.              Когда давление губ стало ослабевать, Чонгук едва не застонал от разочарования и досады. Он не хотел отпускать его так. Не хотел, чтобы всё закончилось, не успев начаться.              К чёрту всё.              Раскрыв губы, он не позволил Тэхёну отстраниться, захватив его губы своими — мягко и ненастойчиво, сдерживая себя до такой степени, что тело начало вибрировать от напряжения.              Пути назад не было.              Теперь слово было за ним.              А Тэхён… Тэхён повторил за ним — двинулся навстречу и обхватил его нижнюю губу в ответ.              И снова замер, словно передавал эстафету.              Чонгук на свой страх и риск дотронулся до его губ кончиком языка — едва заметно, ненавязчиво. И Тэхён сделал то же самое. Они больше не замирали в нерешительности, не колебались, не робели. То, что они делали, было слишком похоже на поцелуй.              Боже, это и был поцелуй.              Воздух вокруг сгущался с ошеломляющей скоростью — огромные меха раздували костёр в его внутренних органах, и с каждым новым движением он разгорался всё ярче, жарче.              И раз Тэхён был не против того, чтобы Чонгук вёл — в следующий момент он осмелел настолько, что позволил себе лизнуть его язык, провести по передним зубам, а следом — ворваться в рот.              Американские горки рванули вниз.              Внутри проснулось давно забытое чувство — рой спящих бабочек расправил вееры прекрасных цветных крыльев и вспорхнул, щекоча нежным трепетом полёта внутренности. Огромные пёстрые парусники с чёрными бархатными крыльями с переливами сапфира и изумруда, черное-белые махаоны и бабочки поменьше, с голубыми «глазками» на крыльях, бирюзовыми полосами, ярко-синие, белые, полосатые с хрупкими длинными хвостиками.              Он был очарован и восхищён.       Он благоговел.       Он даже не догадывался, что его может настолько сильно крыть от восторга. От простого поцелуя.       Он сам превратился в стеклянный инсектарий, наполненный сочной зеленью, экзотическими цветами и живительной прохладой влажного тропического леса.       Чонгук не знал, что делать, но чувствовал, как тело принимает решения за него.              Ладони сами нашли его талию, двинулись к пояснице, одна рука скользнула вверх по позвоночнику до лопаток. Чонгук прижал его к себе — с тем же трепетом, который заполнял его сущность до краёв.              Он хотел показать Тэхёну, что тот может тоже. Что в этом нет ничего страшного, что мир от их действий не схлопнется, что планеты не начнут вращаться в обратном направлении, провоцируя катастрофу межгалактического масштаба.              Он так хотел, чтобы Тэхён тоже его обнял, или хотя бы прикоснулся. И не так как вчера — вынужденно, а совсем по другому поводу. Потому что он сам этого хочет.              И Тэхён, словно прочитав его мысли, тут же вскинул руки и обнял его за шею. Зарылся пальцами в волосы, сжал их в кулаки, оттянул от себя, а после прижал за затылок ближе, теснее.              Поцелуй был мокрым, и оттого слишком звонким в тишине пустого класса. К каждый звук влажного скольжения отдавался в ушах тягучей сладостью, будто сахарный сироп затекал в самые потаённые уголки сознания, вытаскивая на поверхность бережно затаённые мечты и воспоминания. Слой за слоем.              Тэхён вёл себя так податливо, так отзывчиво, что Чонгук с трудом верил в происходящее. Но его не лихорадило, он не был горячим, а значит, полностью отдавал себе отчёт. Тэхён был обычным в самом потрясающем смысле этого слова. Просто тёплым, живым, настоящим.              И когда из его горла тихой утробной вибрацией вырвалось одобрительное мычание — такое похожее на стон, Чонгук прижал его к себе ещё крепче, проник языком ещё глубже.              Конечно, ему нравилось, как Чонгук его целовал.              Ведь это он научил его целоваться.              Металлическая трель звонка прокатилась по школе.              Резкий, пронзительный звук разорвал тишину, возвращая их заново выстроенный мир в реальность. Чонгук замедлился, но не разорвал поцелуй. Ему было жизненно необходимо его... доцеловать?              Такое смешное слово — «доцеловать». Будто поцелуй можно было измерить, будто у него была какая-то норма, которую нужно было выполнить. Чонгук улыбнулся в поцелуй — сам не заметил, как это произошло, просто почувствовал, как губы расслабленно дрогнули от этой глупой мысли.              Он был сумасшедше влюблён — и это оправдывало его дураческие мысли с лихвой.              Тэхён, должно быть, почувствовал его улыбку. Он слегка отстранился первым, и Чонгук уже хотел отступить, дать ему пространство, но вместо этого упрямо прижался лбом к его лбу. Не давая уйти. Не давая возможности переосмыслить произошедшее. Пожалеть.              Ему и самому требовалась секунда передышки: сердце колошматило так, словно внутри груди без устали бил огромный двусторонний молот.              Но Чонгук ни в коем случае не жаловался.              Он медленно открыл глаза. Сначала в поле зрения попали губы: пухлый округлый рот с острыми вершинами верхней губы. И красноватые разводы помады вокруг.              Чонгук не сразу понял, что это значит.              Он отстранился, чтобы увидеть лицо Тэхёна полностью.              Перед ним стояла Дженни.              Её сучьи глаза сверкали озорством, вперемешку с ликованием.              Что. Как...? Когда?              Чонгук поражённо отшатнулся, выпуская её из объятий и брезгливо отталкивая, как прокажённую.              — Что такое? — Дженни устояла на месте, не сдвинувшись ни на сантиметр. Её губы расползлись в снисходительной самодовольной ухмылке. — Не рад меня видеть?              Нет.       Нет.       Нет.              Чонгук вытер тыльной стороной ладони рот и посмотрел на руку — на коже виднелись следы той же малиновой помады.              Нет.       Нет.       Нет.              Дженни шагнула к нему — Чонгук тут же отступил спиной. Колени подогнулись и он едва не упал. Ему показалось, что пол под его ногами раскрылся, как под висельником.              — Ну, не убегай от меня. Тебе ведь понравилось, — промурлыкала она, медленно ступая вперёд. — Немного радости для нашего мальчика, — она кокетливо повела плечом, закатив глаза. — Для разнообразия.              — Как ты это сделала? — Чонгук с трудом выдавливал из себя воздух.              Дженни совершенно точно не была ведьмой. Она бы не смогла провернуть это в одиночку. Как она это сделала? КАК?              Чонгук снова вытер рот чистой стороной кулака — он был весь в её помаде. И о боже, в её слюне. Всё это время это была она? Это был не Тэхён?              Это всё было слишком.              Слишком реалистично.       Слишком унизительно.       Слишком... жестоко.              — Ты задаёшь неправильные вопросы, Чонгук, — Дженни театрально покачала головой. — Важно, не что делаю я, а что делаешь ты.              Чонгук смотрел на неё, не в силах пошевелиться. Вдруг лицо Дженни начало меняться прямо на глазах — плавно, почти неуловимо, будто заранее подготовленная анимация. Нос вытянулся, стал длиннее и острее. Губы расширились, потеряв свой женственный изгиб. Скулы поднялись, лоб сузился, глаза стали глубже. Длинные волосы медленно вросли обратно в голову, укорачиваясь и темнея, пока не превратились в мокрые, слипшиеся пряди.              У Чонгука волосы встали дыбом, по спине пошёл холод.              Перед ним стоял Югём.              В чёрном классическом костюме, белой рубашке и галстуке — одежде для похорон. Его лицо было мертвенно-бледным, почти синим, с волос обильно капала вода. Но его глаза, чёрные и живые, смотрели прямо на Чонгука. Осмысленно, целенаправленно.              Чонгук вскрикнул и попятился.              Югём шагнул вперёд. И его лицо снова начало искажаться — становилось круглее, смуглее, брови — гуще, глаза — глубже. Господи, Югём превращался в Марка.              Чонгук в панике толкнул перед собой пространство. Время застыло, исказив воздух и сковав Марка в двух шагах от него. Нужно было что-то делать, и здравый рассудок кричал в голове Чонгука лишь одно: бежать. Но Марк простоял обездвиженным всего мгновение. Его статичное лицо вдруг ожило — несмотря на то, что время продолжало оставаться застывшим, — губы расплылись в самодовольной ухмылке, будто он знал, что делает с Чонгуком. Будто это доставляло ему удовольствие.              — Не со мной, мальчик.              Марк игриво склонил голову к плечу и сделал шаг. В тишине класса раздался отчётливый скрежет — Марка поломало, туловище неестественно выгнулось вправо. Он шагнул ещё раз — и хруст сломанного позвоночника тупым ножом резанул по затылку Чонгука.              Он врезался спиной в стену и, закричав от ужаса, сполз по штукатурке на пол.       Зажмурившись, он закрыл лицо руками, как ребёнок, который пытается спрятаться от монстра под одеялом. Он мотал головой, прогоняя образы. Задыхаясь от ужаса.              Это было не по-настоящему, это было не по-настоящему.              Его никто не тронет, его никто не тронет.              Чонгук толкался ногами, пытаясь сильнее вжаться в стену, будто имелась надежда просочиться сквозь неё. Он подтянул колени к груди, обхватил их локтями, сжался в комок, стараясь стать как можно меньше, незаметнее, защищённее.              Всё это не по-настоящему, всё это не по-настоящему.              Шаги внезапно прекратились.              Течение времени плавно возобновилось.              Задыхаясь и дрожа, он заставил себя поднять голову и распахнуть глаза — в классе никого не было.                     

конец второй части