Мёртвый дьявол маковых морей

Двадцать четвертое апреля. Вчера был убит Олаф Шнайдер, и я смотрел, как тот корчится в агонии, вызванной не моими руками, а моей волей. Казалось бы, я должен был быть счастлив — скоро план, который я вынашивал больше десяти лет, будет приведен в исполнение. Я закончил все свои дела и встретил его, одноглазого встрёпанного ворона, снисходительно познакомился со своим будущим врагом. Теперь игра точно началась, ты должен быть счастлив, Джон Доу. Я счастлив? Сегодня я проснулся от кошмара, и ещё до сих пор не могу прийти в себя. Сердце колотится, как безумное. Мне снился тотт, кого я убил, и снова я слышал его крики. Я предал его. Мы ещё не раз увидимся в снах, да? Я один, рядом никого, и я расхаживаю по комнатам, как призрак. Джон Доу, Джон Доу, Джон Доу... Меня так зовут, ведь вчера я убил свою личность, свое Я. И теперь я безымянное тело. Неопознанный. Ты рад этому, Джон Доу? Всё шло к этому слишком долго, чтобы всё испортить, но боже мой, как же страшно. Сегодня двадцать четвертое апреля. Сегодня я рухнул на колени посреди комнаты и молился, зная, что лишь Бог сейчас слышит меня. Слышит и ненавидит. Я убийца и убью ещё не один раз, о, я ведь только начал... Боже... Прости меня... Прости меня за мои грехи, совершенные в прошлом, за мои грехи, которые предстоит совершить. Направь мою руку, ведь я ослеплён сомнениями. Мне страшно, Боже. Даже включенный в машине Дэвид Боуи не помогает... Несчастный Дэвид, который верил, что этот мир ещё можно продать. Продавать уже нечего, всё горит, рушится, и я только помогаю, способствую разрушениям. Руки дрожат. Ну же, соберись, Джон Доу, соберись! Пора исполнить наконец свой план, уничтожить виновных и вывернуть останки мира наизнанку. Пора. Если бы ты знал, Боже, как мне страшно.

23.04.2019

«Сегодня в 10:34 утра напротив церкви Лиллехаммера посол Германии Олаф Шнайдер был госпитализирован с подозрением на сердечный приступ. Сообщают, что успешный политик скончался по пути в больницу, не приходя в сознание. Официальная версия – острая сердечная недостаточность, однако, как утверждают родственники погибшего, пятидесятитрехлетний Шнайдер не страдал от заболеваний сердца. Полиция не исключает вероятности того, что это убийство или самоубийство. На данный момент мы располагаем минимальными сведениями. Следите за новостями.» <i>Aftenposten «ВСТРЕЧА С БОГОМ НА ПОРОГЕ ХРАМА: Внезапная смерть политика, ведшего переговоры об экономическом сотрудничестве Германии с Норвегией, может повлечь за собой ухудшение отношений между странами» Dagbladet Темную комнату освещал только холодный свет монитора. Было тихо, только где-то мурлыкало допотопное радио. Старая песня, хотя и известная. Харри задумчиво пощелкал мышкой и свернул высветившееся на экране окно. Все первые полосы газет кричали о смерти важной шишки — Олафа Шнайдера, немецкого посла, бизнесмена и одну из самых влиятельных личностей в странах первого мира. Студент инженерного факультета, сидевший в темноте за компьютером, впервые за несколько дней оживился. Практически все свободное время он пропадал в Сети, только изредка прерываясь на краткие сообщения друзьям. Бросив учёбу ради расследований, он никак не ожидал, что ему когда-нибудь повезёт, и в мирной, спокойной Норвегии произойдёт хоть что-то интересное. И вот наконец этот момент настал! Пылкие юношеские мечты и святая простота, жажда приключений и отсутствие инстинкта самосохранения вели его к мысли, что в этот раз самопровозглашённый консультант по сложным, запутанным случаям непременно должен поучаствовать. Всё-таки международный скандал! Совместная работа двух стран над расследованием! — Ну что там? — голос в наушнике, вечно спокойный и расслабленный, словно его владелец под кайфом. — Забавная история. Мне кажется, будет весело. — Хочешь поглазеть? — другой голос, пустой, ровный, не имеющий даже механического обаяния злодеев-роботов из другого мира. — Зришь в корень, — Андерсен потянулся к открытой пачке сигарет, с сожалением отметив, что они заканчиваются. — Не подсобите мне? Хочу узнать что-нибудь про тех, кто едет к нам из Германии. — А ты уверен, что это хорошая идея? — первый голос. — Сколько у тебя уже было проблем? — Стоит быть осторожнее с такими вещами. В конце концов, ты не профессионал. Та история с делом Весперсена — яркий пример, тебе не кажется? Харри замялся, нервно почёсывая щёку, через которую тонкой светлой линией тянулся шрам — венец старой памяти. — В этот раз ничего не случится. Серьёзно, я уже не ребёнок. — Так я тебе и поверил… — первый голос. — Ты можешь делать, что хочешь, но я, если что, вытаскивать тебя не буду. Мне своя безопасность дороже, — второй. — Нашли что-то? — нетерпеливо спросил Андерсен, пропуская предостережения друзей мимо ушей. — Да, про Шнайдера удалось наскрести… Где ты ещё такое увидишь! В новостях никогда не покажут, — гордый первый голос. — Пошли факсом. — А про следственную группу ничего? — Их четверо, они из Гамбурга… — Из Гамбурга? — удивился Харри. — А почему именно оттуда? Почему этим не занимаются организации, рассчитанные на международную работу? — Откуда мне знать? Сам Шнайдер вроде оттуда, так что, может, решили именно туда направить запрос… — Ладно, это не так важно. Потом разберёмся. Есть среди них кто-то примечательный? — Да, один есть… Александр Германн, двадцать девять лет, — пробубнил второй голос. — Внешность у него любопытная, вот что. Андерсен медленно кивнул, глядя на фотографию полицейского, которую выплюнул принтер вместе с листами информации. — Понятно… Колоритная фигура. Надеюсь, с ним не будет сложно. Что же, — Харри встал с кресла и направился в прихожую. — Я еду в Лиллехаммер. — Я не советую, — забормотал второй голос. — Ты придурок, — резюмировал первый. — Буду на связи, не волнуйтесь вы так, — только отмахнулся студент, быстро застёгивая тонкий шерстяной плащ на все пуговицы. — В конце концов, я не могу пропустить такое событие. Это шанс как-то себя проявить… Через час студент уже сидел в поезде до Лиллехаммера и читал присланный факс, спустя ещё два с половиной часа он сошел на платформу и направился к месту убийства, щурясь на неестественно яркое солнце, непривычное для приученных к монитору глаз. «Что-то намечается, я чувствую, — думал он, чуть ли не прыгая от детского восторга. — Что-то невероятное!»

***

— Как ты думаешь, мы тут надолго задержимся? — спросила по-русски девушка лет двадцати пяти, глядя в окно. Серебристые, пронзительно-голубые, коричневые, бледно-зелёные пятна собирались в единую картинку и снова распадались на мельчайшие брызги света. Норвегию не зря называли страной потрясающих пейзажей — несмотря на бледные краски, холодное величие пустынных территорий поистине восхищало. Поезд Осло-Лиллехаммер пронизывал насквозь живописные поля и горы — острая игла тянула за собой красную нить через полотно, где запечатлели скандинавскую вечность. Её спутник, молодой человек в кожаной куртке, сидевший слева от неё, только угрюмо фыркнул, нервно постукивая пальцами по экрану телефона. Кончик протеза среднего пальца при соприкосновении со стеклом вызывал глухой стук. — Я не знаю. Здесь зябко, бледно, тошно. Одно и то же. Только море спасает от невыносимой тоски, но мы же не на побережье будем работать. Он положил голову на плечо девушки — его низкий рост поспособствовал тому, чтобы этот жест, жест просьбы о тепле и заботе, было удобнее воспроизводить. — Скорее всего, мы будем работать в Осло. В Лиллехаммере почти ничего нет: ни оборудования, ни квалифицированных сотрудников. — Ну как ничего? Там неподалёку одна из резиденций этого дипломата. Он живёт как какой-то король, уму непостижимо, откуда у него столько деньжищ! — Тише ты. Пока ещё мало что понятно. Главное не нарывайся на неприятности, как ты любишь. Я больше не хочу тебя спасать, вытаскивать из подворотен и запоев. Надеюсь, ты меня понял, Германн? — Прекрасно понял, Лиза. Германн сощурил левый глаз — единственный из двух, который что-то видел. Два разных пятна на месте разных радужек, белое и чёрное, странным образом дополняли его облик. Измученному лицу полицейского шли подобные загадочные черты. — Долго нам ещё ехать? — Минут десять. — То-то связь появилась… Значит, мы близко к городу. Не люблю поезда, они такие… Монотонные, что ли. И не очень-то быстрые. На своей машине всяко веселее… — У тебя же отняли водительские права, Саш, — хмыкнула Лиза, осторожно убрав голову напарника со своего плеча. — Ой, молчи! — обиженно воскликнул он — его звали Александр, но Лиза снисходительно-ласково называла его Сашей. Путь от вокзальной станции до церкви, на ступенях которой — Германн никак не мог прийти в себя от мысли о том, насколько же это иронично, — оборвалась жизнь немецкого политика, занял всего лишь шесть минут. Этот городок по масштабам был несопоставим с местом, где они — немецкая группа следователей — сейчас жили и работали, то есть с Гамбургом. Ещё бы, Гамбург сам по себе выделен в отдельную федеральную землю… Однако загадка, связанная с тем, почему именно их отправили работать в другую страну, была неразрешима. — Как так получилось, что Клаус и Мишель приехали раньше? — Это просто мы с тобой опоздали на поезд в Лиллехаммер, потому что ты застрял с выбором пива в дорогу. Тебе не кажется это капельку безответственным, кстати? — Да нет. В таких условиях трезвым работать себе дороже. Не думай осуждать меня сейчас, мы через это проходили. — А я буду, потому что уже год ты держишься и тут внезапно решил купить себе выпивку! — возмущённо воскликнула Лиза, бодро вышагивая по хрустящему снегу. Неприветливый апрель, вечерние тусклые сумерки, искажённые эмоции и старые раны. — Мы даже ничего не взяли в итоге! — Конечно, потому что я тебе не позволила! Они свернули в парк, прошли по дорожке к церкви, где уже толпились и сотрудники полиции — за канареечно-жёлтыми лентами, рассекающими воздух, и журналисты, которых эти ленты не останавливали от того, чтобы пролезть на место преступления с камерами, и простые зеваки. Тяжёлые ботинки Германна с металлическими набойками вязли в грязной подтаявшей жиже, и он морщился, глядя себе под ноги и перепрыгивая лужи, спрятавшиеся под тонкой корочкой льда. Крупная тень замаячила впереди — Германну высокие люди всегда загораживали солнце, что в детстве, что сейчас. Сам он никогда высоким не считался, сверстники дразнили его — и тогда, в далёком прошлом, и сейчас, когда они давно уже не дети, но предрассудки прочно засели в их маленьких тупых головах. — Кто это? — Не знаю, но похож на шефа местных… Тень приблизилась к ним, чеканя шаг — заметна была солдатская выправка. Свет выточил из грубого камня усталое квадратное лицо, крупный нос и тяжёлые брови. Последние солнечные лучи расплескались в грустных серых глазах. — Александр? Германн вздрогнул — его давно так никто не называл, и это имя уже стало ему чужим. Оставить его царям, полководцам, поэтам было лучшим решением в его жизни. Он сам намного скромнее и меньше — на фоне этого огромного человека, подошедшего к ним, буквально белого медведя на задних лапах, меньше буквально и вполне ощутимо. — Меня зовут Эвен Хоффман, — произнёс мужчина, протянув Германну свою огромную ладонь. — Я начальник убойного отдела полиции Осло. Очень рад, что вы наконец-то добрались до нас. Александр с опаской пожал ему руку, попытавшись поймать серьёзный взгляд шефа. Тот смотрел на него сверху вниз, рассеянно и безучастно, и радости в его словах, произнесённых, кстати, на чистом английском, словно и не было совсем. — Жаль, что вам пришлось задержаться… Ваши коллеги уже вовсю работают. Тело Шнайдера уже увезли на вскрытие. — Где уже осмотрели? — спросила Лиза, которой явно было неловко находиться рядом с такой масштабной фигурой. — Свидетелей допросили кратко. Некоторые из них поедут с нами в Осло для более подробной беседы, но, мне кажется, никто из них к этой смерти не причастен. Внутри церкви прочесали всё — никаких зацепок. Снаружи мои ребята ищут, но пока ничего… — Хоффман вздохнул тяжело, как человек, переживший тысячу ледяных норвежских зим и тысячу равнодушных вёсен. — Надо бы изучить личный автомобиль Шнайдера... И ещё что-то было… Не помню, извините. Спросите у коллег, хорошо? — Нет проблем, герр Хоффман… — коротко кивнул Германн. — Кто вы по званию?.. — Ой, ну зачем так официально, — отмахнулся Эвен. — Можно просто «шеф», вместе же будем работать. Ну, или по имени зовите. У нас тут все свои. — Так точно, — склонила голову в знак согласия Лиза. — Ага, понял, — проще отреагировал Александр. — Я пойду, пожалуй... У меня в Осло ещё много работы, сами понимаете. Бывайте!.. — Мишель? Что тут у вас? — хрипловато окликнул Германн одну из своих немецких коллег, молодую девушку, которая склонилась над занесённой снегом жухлой травой, закутавшись в безразмерную парку. Она обернулась на голос, тут же вскочила и радостно воскликнула: — О, это вы! Наконец-то! Мы с Клаусом думали, не дождёмся. Я… Мы тут стараемся… Мишель Вернер только-только выпустилась из академии — и тут её отправили на такое серьёзное задание. Узнав об этом, она, полная наивного юношеского восторга, сначала чуть не лишилась чувств, а потом рассказала об этом всем своим родственникам. Особенно много эмоций у Мишель вызвал тот факт, что поехать она должна была с уже знакомыми ей людьми, которыми она бесконечно восхищалась и которые служили для неё примером. — Так… Так… Одну секунду, я вспомню… А! Мы почти ничего не нашли! — Как-то слишком весело ты это говоришь, — буркнул Германн, плохо воспринимающий подобный энтузиазм. — Над чем же вы тогда так долго корпели? — Ну, мы искали! В том-то и дело, что вокруг ничего и никого, только знаешь, в чём загвоздка, Германн? Не поверишь, если я скажу! Вернер схватила его за руку. Её кудрявые светлые волосы, которые должны были быть собраны в хвост, растрепались, глаза горели тем самым огнём чистого стремления, рисковавшим стать разрушительным. — В чем же? — осторожно поинтересовалась Лиза. — Он приехал сюда не один, понимаешь?! Не один! С ним был кто-то ещё, отпечатки ботинок ещё не стёрлись… Германн нахмурился. Он выдернул руку — покрытая шрамами, искалеченная, бесполезная — как и он сам, боже, ведь сил-то не осталось ни на что — конечность. — И кто же был с ним? — Как будто я знаю! — фыркнула Мишель. — Мы как раз бьёмся над этим! — Я не думаю, что очень многих людей Шнайдер берёт с собой на воскресную службу… — задумалась Лиза. — Просто если подумать логически… — Так… Так… Да, ты права! — неожиданно вскричала Вернер, широко улыбнувшись. — Жаль, я сама не догадалась… Но ведь никто другой тоже не думал об этом! Значит, мы первые? — Уверена ли ты в этом? — В догадке? — Да нет же, в том, что никто другой не задумывался. — Если честно, то нет… — Она заметно погрустнела, и медленно перегорал фитиль, так и не доходя до взрыва. — Мне стоит быть ответственнее. Слушать, что обсуждают другие. Вам нужно спросить Клауса, он всё знает. Или норвежцев… — Ну, ну, тише, — поспешил успокоить её Германн. Все они когда-то были неопытными, неосторожными, не, не, не — недостаточно хорошими. В первую очередь для самих себя. Время шло, и все изменились в лучшую сторону… Кроме него самого, пожалуй. Это отдельная тема для мучительно честного разговора с отражением. — Пойдём найдём остальных? — Лиза положила свою мягкую узкую ладонь коллеге на плечо, и Мишель шумно выдохнула, сцепив пальцы рук в нервном жесте. — Да здесь не так много людей было… Они все разбрелись уже… Мне вообще кажется, что всем всё равно… То есть, неважно! Посмотрите за углом церкви, я тут закончу пока! — Нужна помощь? — спросила Лиза, опускаясь на корточки и выуживая одноразовые перчатки из кармана куртки. — Да, не помешала бы… Клаус же уехал в морг… В самой церкви не было ничего необычного — она была слишком скучна для трагедии таких масштабов. Слишком обыденна для запаха крови. Прихожане слишком чисты для рабочей грязи — а если среди них и есть нечистые, они скорее попытаются отмыться, чем будут лезть в это болото. Полицейских действительно не было видно, но через жёлтую ленту так и норовили пролезть журналисты. Германн всегда думал, что пресса хуже занозы в заднице, и это его убеждение крепло с каждым новым рабочим днём. Александр не сразу заметил рыжего паренька, издалека больше похожего на мальчика-подростка, чем на сотрудника правопорядка (о его принадлежности к полиции говорила лишь форменная куртка), который о чём-то оживлённо спорил с худощавым юношей по ту сторону заграждения. Присмотревшись внимательнее (хотя с одним глазом видно намного хуже, чем с двумя), Германн понял, что пареньку на самом деле лет тридцать — всё-таки его лицо было слишком серьёзным, и под ярко-голубыми глазами, задевая россыпь веснушек, залегли глубокие тени усталости. Александру стало его жаль: наверное, бедняга перерабатывает, возможно, тащит на себе семью… Полицейский гневно размахивал руками, то и дело норовя достать до лица своего собеседника. Незнакомец напротив него был одет в гражданское и выглядел как беспечный студент: несмотря на острые черты лица, выражение у него было совершенно детское; внешняя уверенность и размеренный темп речи разбивались о неловкую сутулость и тревожные, частые движения рук. Германн тихо усмехнулся, искривив тонкую линию рта, продолженную глубоким шрамом на левой щеке: наверное, любитель-энтузиаст в поисках острых ощущений. Не туда пришёл этот парень, ох, не туда… Александр позволил себе приблизиться к ним. Хруст снега привлёк внимание полицейского, и тот обернулся, возмущённо выкрикнув что-то на норвежском. Германн достал своё удостоверение и сунул ему под нос. — А… О. Теперь понятно. Я прошу прощения, кхм… — тут же перешёл тот на английский. — Вы к нам издалека, а я с вами так… Если бы не этот идиот, я бы не стал вас так обижать. — Да ладно тебе, Маркус, — широко улыбнулся человек по ту сторону ленты. — Я не думаю, что он хоть что-то понял из того, что ты ему сказал. — Заткнись уже, Харри, не видишь, он из Германии! К нам! — Я всё ещё здесь, — Александр позволил себе напомнить двум спорщикам о своём присутствии. — Меня зовут Германн. — Я Маркус Гретте, — кивнул полицейский, почёсывая свою огненно-рыжую макушку. — А фамилия ваша как?.. — А это у него фамилия такая, — встрял Харри, перегнувшись через ленту. Вблизи он, казавшийся таким щуплым, оказался намного выше, и Германну пришлось смотреть на него снизу вверх. Впервые он обратил внимание на то, что этот Харри выглядел выцветшим: коротко постриженные светлые, почти белые волосы, бледная кожа, словно её обладатель не был на улице пару недель… Но самое главное — глаза. Прозрачные, как стекло, пустые и холодные, как у куклы. Германн боялся, что не выдержит этот взгляд, но Харри — мысленно он произносил его имя с рычащей «р», такой раскатисто-русской — отвернулся первым. Казалось, ему стало неприятно, и он поспешил скрыть то, что было спрятано на дне его зрачков. — И откуда вы знаете, что это не моё имя, а фамилия? — Интуиция. Страшная штука. Моя фамилия Андерсен — это так, к слову, чтобы мы с вами, сэр, оказались в расчёте… — Андерсен? Как Ганс Кристиан? — Почти, — Андерсен снова улыбнулся и странно дёрнул головой. Это было похоже то ли на тик, то ли на что-то нервное — он явно не знал, куда себя деть. Или сболтнул лишнего. Парень явно был не так прост и навёл справки заранее. Сейчас таких хакеров пруд пруди, но этот полез туда, куда не следует. Ему потом достанется. — В тебе нет ни капли вежливости, — обиженно буркнул Маркус. — Я же обратился к нему на «сэр», — невозмутимо ответил Харри, засунув руки в карманы светлого плаща. — Этого недостаточно? — Ты неисправим. Теперь оставь нас с Германном, будь добр, нам нужно работать! — Гретте оттолкнул его от ленты, но Андерсен недолго думая проскользнул прямо под ней и оказался на полицейской стороне. — Неужели вы не возьмёте меня помочь? — нарочито жалобно протянул он. — Маркус, ты же знаешь, я многое могу! Забыл, что ли, как я помогал вам с делом Весперсена? — Помню-помню. Помог так, что мы потом разгребали всё, что ты наворотил! — Без меня вы бы не справились! — Гретте, — понизив голос, обратился Александр к Маркусу. — Объясните мне, кто он такой. Я ничего не понимаю. — Ну… — замялся полицейский. — Он что-то вроде нашего консультанта. Но это так, на словах… Студент инженерного, который очень любит совать нос не в своё дело, да, Харри? Последние слова были сказаны громче, и Маркус смотрел на назойливого Харри так пристально и зло, что тот даже сначала стушевался. — На самом деле полиция Осло почти никогда не справляется без моей помощи. Учились они, а расследую я! — осклабился Андерсен. — Послушай, друг, сколько тебе вообще? — Германна уже начало это раздражать. — Двадцать один стукнуло недавно, сэр! — Какой я тебе сэр, ты из какой Британии приплыл сюда? — гаркнул Александр, не выдержав. Он тут же пожалел об этом — приступы агрессии никогда не заканчивались для него ничем хорошим. — Ты зелёный ещё. Да ещё и гражданский, так что давай-ка не топчи здесь улики. — Это вы топчете, — Харри улыбнулся опять, довольно прикрыв свои кукольные глаза. Германн посмотрел себе под ноги и тут же отскочил в сторону — он был очень близок к тому, чтобы испортить отмеченные специальными маркерами полустёртые следы ботинок. — Да пошёл ты, — скорее с долей иронии, чем с искренней злостью, бросил Александр. Он решил, что этого наглеца будет проще игнорировать, и отвернулся от него. — Гретте, скажите мне, как дела с расследованием? Маркус вытащил блокнот с записями, пробежался по ним глазами и стал рассказывать: — Выяснили, что Шнайдер приехал сюда со своим сыном, Даниелем. Некоторые утверждают, что они вместе посещали церковь каждое воскресенье, но сегодня почему-то тоже приехали, хотя сегодня вторник, и это не в их духе… — Сегодня просто день немецкого пива, — мрачно усмехнулся Германн. — Это нужно отмечать и на религиозном уровне. — Простите, не понимаю таких шуток… Всё-таки я тоже верующий, как и моя семья, — осадил его Гретте. Он был вежлив, но его явно это задело. А вот Андерсен захихикал, прикрыв рот ладонью. — Не знал, прошу простить. Отмечу этот день в одиночестве в конце рабочего дня… — тихо пробормотал Александр. — Так вот! Их сегодняшний визит в Лиллехаммер был необычным уже потому, что он произошёл сегодня, а не в ближайшее воскресенье. И это удивительным образом совпало со смертью политика… — А Даниель ретировался, я правильно понимаю? — встрял Харри. — Мы до сих пор не можем связаться с ним. Уже объявили в розыск, сформировали поисковые группы… Проблема в том, что он должен был сегодня улететь на выставку в Соединённые Штаты, но отследить его невозможно! — На выставку? — Он художник, пишет всякое… Жуткое… Не хочу даже думать, мне не нравятся его работы. — А мне кажется, что-то в них есть, — подметил Харри. Он производил впечатление человека, который не знал, что сказать, и поэтому озвучивал мнение, ровно противоположное мнению собеседника. — Где ваши коллеги, Германн? — Ковыряются за углом. Если честно, я очень хочу увидеть Беккера. Вы с ним уже знакомы? — Да, я видел его здесь… Но он сейчас в морге! Харри снова хихикнул. — Тогда мне нужно туда же. Но сначала… Позволите заглянуть в машину к этому Шнайдеру? — Да, мы почему-то ещё не залезли туда, — спохватился Гретте. — Ужас, в последнее время работаем совсем плохо… Сходите, проверьте там всё обязательно… У вас же есть перчатки, зип-пакеты, прочее? — Если у герра Германна их нет, то найдутся у меня, — поспешил вставить свои пять копеек Андерсен. — Я для тебя теперь ещё и герр? Давай ты перестанешь меня так называть? — в загнивающих венах закипала первобытная злоба, но сегодня не получится раскалить его добела. Он слишком, слишком устал. — Только если возьмёте с собой посмотреть на автомобиль. Александр молча взглянул на Гретте: тот выглядел растерянным, но кивнул, мол, ладно уж, пусть идёт. Белая кукла и чёрный ворон рассекали прозрачный воздух бездушной весны. — Крутецкая машина у этого дипломата — «Майбах Гард», — присвистнул Харри, остановившись у косо припаркованного чёрного автомобиля с посольскими номерам. — Ничерта в этом не понимаю. Это типа роскошно? — Роскошно — это ещё мягко сказано… — Андерсен надел одноразовые перчатки и полез вперёд Германна, открывая дверь машины и ныряя внутрь. Александр хотел спросить, почему двери не стояли на блокировке, но тут же одёрнул себя. Конечно, у полицейских в итоге оказались ключи от машины. Было бы странно, если бы Шнайдер просто не запер дверь. Германн залез в автомобиль с пассажирской стороны, в то время как Харри внимательнейшим образом изучал место водителя. Александр провёл пальцами по сиденью, собирая налипшие на него волосы, и опустил их в подготовленный зип-пакет. — Герр Германн, снимете мне отпечатки с руля? — Не вопрос… Ты главное не трогай сам руль! Ещё испортишь тут всё. Они поменялись местами: теперь Александр снимал отпечатки со стороны водителя, а Харри копался в бардачке в поисках хоть чего-то полезного. — Вы не поверите, но тут пусто! Ни одной вещи, хотя он достаточно часто пользовался этой машиной. Ни зарядников, ни дисков, ни даже очечника. Только вот, — он взмахнул рукой и случайно ударил Германна по лицу, — два стаканчика из-под кофе. Бумажные, с какой-то заправки, наверное. — Дай сюда свой зип-пакет. А стаканчики держи пока. Не урони, понял? Александр щурил единственный глаз, приблизив к себе пакетики и разглядывая их на свету. Волосы были разные, что неудивительно, ведь в машине были и отец, и сын… Однако… — Шнайдер же был брюнетом, верно? — Ага. — Он ехал на месте пассажира. Волосы с водительского, по всей видимости, принадлежат Даниелю. Именно он сидел за рулём, значит, контролировал ситуацию. — И какой вывод вы хотите из этого сделать?.. — Пока не знаю, но факт остаётся фактом. В машине больше ничего нет? — Вообще ничего. Ни на заднем сиденье, ни даже в багажнике… Германн снял перчатки и убрал зип-пакеты в карман. — Поеду в морг, навещу старого друга и познакомлюсь с мертвецом. — Могу ли я поехать с вами? Вы мне очень приглянулись… Стремление работать, знаете, есть далеко не у каждого, — Харри неловко, по-мальчишески подмигнул, снова пряча неясную тревожность за надёжной маской. — Нет, и прекращай паясничать. Найди себе занятие получше… И безопаснее. Слишком много таких юнцов в итоге делают неверный выбор. Куда их это приводит? В бездну. Не оступиться бы ему.

***

В помещении горел холодный белый свет, делавший ещё бледнее лицо человека в облачении криминалиста, который только что накрыл тело Олафа Шнайдера и отошёл в сторону. — Что там? Германн выглянул из-за плеча своего старого, дорогого друга — Клауса Беккера. Беккер был криминалистом и по совместительству человеком, вклад которого в воспитание молодого Александра был не меньше, чем вклад ныне покойного отца. Германн был многим ему обязан и каждый раз при общении с ним испытывал лёгкую дрожь восхищения. Но в любой бочке мёда всегда находится ложка дёгтя; а их взаимоотношения сейчас представляли из себя огромную бочку дёгтя, в которую зачем-то сыплют сахар. — Повреждений насильственного характера нет, ему ничего не вкалывали, но налицо признаки передозировки. Это лекарственный препарат, похоже, призванный помочь при сердечной недостаточности. — Клаус, скажи мне вот что: это убийство? — Сто процентов. И девяносто девять процентов вероятность того, что виноват во всём Даниель Шнайдер, — медленно кивнул Беккер, снимая рабочие перчатки и устало протирая заспанные глаза. Маленький шрам над его верхней губой едва заметно дёрнулся вместе с самой губой. — Подсыпал любимому папе что-то в кофе? — Любимому — это ты загнул, Германн. Он же не его родной отец. Меньше любви, больше поводов избавиться. — В смысле не родной? — И Даниель, и его младший брат, Пер-Эрик, — приёмные сыновья. Шнайдер никогда не был женат и никогда — по крайней мере, официально — не заводил родных детей, — покачал головой Клаус. — Если бы ты читал информацию, которую я тебе присылаю, ты бы уже знал об этом. А ещё ты бы узнал, что отношения у них всегда были напряжённые. Германн на мгновение представил себе своего отца — человека, так неожиданно и глупо ушедшего, человека, который, несмотря на личную слабость, смог сохранить хорошие отношения с ребёнком и взрастить в нём важные качества, в будущем сыгравшие ключевую роль в жизни Александра. Да, за всем этим стояло слишком много боли, пьяных ссор, разбитых бутылок, слёз… Сейчас подобные мелочи были совсем неважны. В конце концов, он никогда не вернётся, и они никогда не извинятся друг перед другом. Как и Германн никогда не извинится перед Клаусом. — Сам по себе препарат безвреден, но в больших дозах смертелен — как и почти всё что угодно в таких количествах, — пожал плечами Беккер. — Вот только Шнайдер не страдал пороками сердца, поэтому использовать что-то подобное было глупо со стороны Даниеля. — Интересно, как он сбежал… — В суматохе легко унести ноги. Конечно, все бросились помогать Шнайдеру, когда тот грохнулся без чувств… Германн приблизился к телу и частично сдвинул чёрное покрывало. Когда-то приятное лицо политика было искажено предсмертной судорогой, мёртвые мутные глаза остановились на потолке. На виске алела ссадина, из которой на ступеньки церкви вытекло, кажется, небольшое озерцо крови. — А ведь Даниелю очень просто было что-то подмешать в кофе, — задумчиво произнёс Клаус. — У Олафа Шнайдера было очень плохое зрение. Если обернёшься, увидишь: там его костюм, а рядом с ним лежат очки. Я таких толстых стёкол никогда не видел. — Так вот почему Даниель вёл машину… — Александр обернулся и заметил очки. Линзы действительно были настолько толстыми, что стало понятно, что владелец этой пары очков был практически слепым. — Наверное, он везде сопровождал своего отца. — Не наверное, а точно. Они всегда ходили вместе. Однако Олаф до самой смерти скрывал эту свою слабость, и знали о ней разве что члены семьи. — И Даниель этим воспользовался… — Всё достаточно очевидно на данном этапе, но… — Беккер поднял вверх указательный палец. — Но. Как ты думаешь, в чём заключается «но»? В этот момент Александр почувствовал себя как на занятии в полицейской академии. Старые добрые времена света, радости и пока ещё имеющих смысл амбиций. Строгий, но справедливый преподаватель ждёт, пока непутёвый студент сам сделает необходимый вывод. — Его не найти. Он скрылся. — Именно. И нам нужно выяснить, куда он подевался. Громко хлопнула дверь в дальнем конце помещения. Белая лампа под потолком испуганно мигнула. Германн замер, не отводя взгляда от вошедших. — ...К патологоанатому не приставать, — донеслось до него. Незнакомый голос, негромкий, но уже одной своей интонацией внушающий доверие. — Украшения жертв не лизать, как в прошлый раз... — В прошлый раз я должен был выяснить, не было ли масло в кулоне жертвы токсичным. Харри Андерсен. — И поэтому ты его лизнул? — Мне особо ничего не угрожало, ведь у нее просто была сильнейшая аллергия на лавандовое масло. А я, если вы помните... — Тебя ни одна зараза не берет, — проворчал незнакомец. Он ускорил шаг и подошёл к Германну и Беккеру. — Здравствуйте. Для меня честь работать с вами, пусть я и не знаю о вас почти ничего. Невысокий рост, нос с горбинкой, сухие деятельные руки, проницательный изумрудный взгляд. Сразу было понятно, что это надёжный человек, и Германн вздохнул с облегчением, так как уже не надеялся, что встретит здесь, в Норвегии, реально вызывающих уважение коллег. — С Клаусом мы уже пообщались. В конце концов, у нас с ним одна профессия, общее дело… Меня зовут Вигго Иварссон, я криминалист. Представьтесь, пожалуйста. — Германн, инспектор полиции. — Просто Германн? — … Да, просто Германн. Александр первым протянул руку для рукопожатия, но Вигго, прежде чем на него ответить, спросил: — А что у вас с левой ладонью? Несчастный случай при исполнении? Клаус поджал губы, так как тоже уловил некоторую нетактичность такого вопроса. С другой стороны, норвежский криминалист решил не вдаваться в подробности и поинтересовался лишь про руку, где красовался функциональный протез среднего пальца, а у Германна весь внешний вид был… Мягко говоря, любопытным. — Да. Извините, не хочу обсуждать это. — Я всё равно ненадолго, — махнул рукой Вигго. — Завёл к вам этого… — Он показал в сторону Харри, который завис над разложенными на столе уликами. — И зачем он здесь? Откуда вы вообще его знаете? — Так он местная звезда. Полицейский приёмыш, — улыбнулся Иварссон. Ну, как улыбнулся — у него смеялись только кошачьи зелёные глаза, а уголки губ едва различимо подрагивали. Не более того. — Нравится ему с нами. Я тоже не люблю стороннее вмешательство, но он сообразительный и не раз выручал нас, профессионалов. Так что я иногда даю ему шанс. Вы только ему не пересказывайте всё это… Пусть думает, что я сильно злюсь. — Теперь я сильно злюсь, — вклинился всё это время молчавший Клаус, который что-то увлечённо рассматривал в микроскоп. — Посторонние будут мне мешать. Выгоните его. — Он здесь ненадолго, я обещаю вам. Если что, ответственность буду нести я, — ответил Вигго, и его голос несколько потеплел в это мгновение. — А сейчас простите, оставлю вас, нужно бежать… — До свидания, — синхронно попрощались Беккер и Германн. Германн подошёл к Харри, который глазел на стол с уликами. — И снова привет. Зачем ты тут дырку прожечь пытаешься? — Какую ещё дырку? — Ну, смотришь так пристально. Тут же нет ничего такого. Одежда, обувь, очки, коробка мятных леденцов и синяя ручка… — Трогать можно? — перебил его Андерсен. — Тебе нельзя, — Александр выделил это голосом, чтобы студент точно не совал туда свой длинный нос. Слишком мало всего. Слишком скучно. Или пока что слишком сложно?.. Руки, которым было тесно в резиновых перчатках, рассеянно возили по шерстяной ткани костюма. Руки, которые слишком часто обжигались, кололись, резались, сбивались до крови, руки, которые не жаль, потеряли своё изящество, потеряли бережность прикосновений, которую пока не утратил Клаус Беккер. — Всё хотел спросить… — завёл речь Харри, нависая над невысоким инспектором. — Я много знаю про вас, но подробности личной жизни оказались мне недоступны… Откуда столько шрамов? — Не твоё дело. Машинальный ответ на слишком часто задаваемый вопрос. Не трогайте меня. Оставьте меня. Пальцы нащупали что-то за воротником рубашки, и Германн вытащил оттуда лакированную игральную карту. — Что это?.. — А вы не видите сами? Или у вас со вторым глазом тоже проблемы?.. — Харри выхватил из неожиданно ослабевшей руки Александра этот картонный прямоугольник. — Обычная карта, выпустили недавно. Пиковый туз. Здесь скрыт какой-то шифр? Или, может, это послание конкретно вам, герр Германн? У вас же есть определённое… Пристрастие, как я помню… Чёрное, красное. Человек играющий чеканит фишки и теряет их, не успев насладиться мимолётным счастьем. Знакомый рисунок когда-то выжгли раскалённым клеймом на сетчатке, и форма побега стала для него одной из вечных тюрем. — Если это сделал ты, то это ни разу не смешно, — прошептал Германн то ли пусто, то ли зло. — У вас нет поводов меня подозревать ни в розыгрыше, ни в соучастии, — тут же парировал Харри. — В этом помещении стоят камеры, на них всё видно. На месте преступления меня быть не могло… Это загадка от нашего общего друга Даниеля. — Но… Почему именно карты? — Александр был глубоко потрясён, и произнесение слов давалось ему с трудом. Воспоминания — тяжёлые кандалы. Воспоминания — бушующая стихия, водоворот. Не оступиться. Не пропасть. Лишь бы не повторилось то, что было совсем недавно. — Возможно, наш Даниель не так прост… И уничтожение Шнайдера таит в себе нечто большее, чем просто убийство на почве ненависти к отцу. Он знал, что вы приедете, герр Германн, — уверенно вещал Андерсен, не обращая внимания на то, что его собеседник медленно бледнеет. — Зачем-то именно мы… Я не понимаю… Я зря в это ввязался… Я хочу домой… — Э-э… Герр Германн, у вас всё в порядке? Разбитое зеркало. Александр встрепенулся: — Да, все нормально. Я тебя теперь подозреваю, понял? Даже не думай выкинуть что-нибудь эдакое. Катись отсюда! — Как скажете. В конце концов, вы тут полицейский, а не я. Сами с этим разберётесь… Исчез. Холодное, пустое помещение морга ещё точно вернётся к нему во снах. Однако пока что его облик нестабилен, он дробится, распадается… Изображение плывёт. Нужно выспаться. Всё пройдёт. Он не одинок. Кто вы такие, Харри Андерсен, Олаф, Даниель? Зачем он вам? Зачем?

***

Вигго Иварссон попросил у Германна номер телефона на случай, если появится новая информация. Но пока что её не было. Не было смысла ни в чём, он хотел скорее лечь спать, чтобы не думать. — Что с тобой? Ты сам не свой, — осторожно поинтересовалась Лиза, дотронувшись до плеча Александра. — Плохо спал прошлой ночью, — отмахнулся он. — Сядем в автобус, доберёмся до отеля, я лягу, и всё пройдёт… — Слушай, я знаю, к чему это ведёт. Ты опять ходишь по краю. Почему нельзя на всё реагировать спокойнее? Ночь молчала. Осло был ему чужд. Эти люди были ему чужды. Но он снова вовлечён во что-то странное. Страшное. И он к этому не готов. — Не знаю. Из кармана куртки донеслось вступление «Thunderstruck» группы AC/DC. Германн вздрогнул и достал небольшой старенький телефон. — Да, — хрипловато ответил он. — Это Вигго. Я обещал вам позвонить, когда что-то выяснится. — Что случилось? — Германн почувствовал, как сердце забилось чаще, и даже тревожная сонливость спала, как ржавые оковы. Лиза схватила его за рукав куртки и подвинулась ближе, вслушиваясь в голос на том конце провода. — В «Дагбладет» неожиданно вышла статья. — Ну и что?.. — Как что? Кто ночью выпускает статьи? Все публикации в этой газете делаются утром. — И что там?.. — Похоже, всё куда сложнее, чем мы думали. Пошлю вам этот текст на электронную почту, если продиктуете адрес. Германн продиктовал. Иварссон продолжил: — Мало того, что в статье упоминается Шнайдер, так она ещё и от лица человека, который долгое время считался пропавшим без вести! Вам незнакомо его имя, но это сейчас не так важно. — Если неважно, то почему нельзя отложить до завтра? — Германн! — Ладно, ладно, сейчас прочту. А сделать-то я что должен сейчас? — Просто подумайте над этим. Завтра начнём разбирательство. — Окей. Спокойной ночи. Александр положил трубку и открыл присланный на почту документ. «Привет, помните Шнайдера? Он умер. И я, Хенрик Финне, сейчас умру, потому что...» Его верная спутница — смерть. Они повенчаны, и теперь он обречён идти по её следам.

***

«Привет, помните Шнайдера? Он умер. И я, Хенрик Финне сейчас умру, потому что я повинен в том, что невинные пострадали от действий тех, кого я защищал. Вы помните меня как адвоката, который не проиграл ни единого дела, но вы даже не представляете, сколько бед натворили и вскоре натворят те, кого я защищал. Но Джон Доу знает. И я, которого вы считали пропавшим без вести, сейчас умру.» Dagbladet — ...На данный момент мы не располагаем никакой информацией о местонахождении Хенрика Финне — закончил Эвен Хоффман и выключил проектор. Где-то в темноте раздалась возня, кто-то негромко выругался, а затем яркий свет ударил в единый зрячий глаз Германна. Прищурившись, он посмотрел на того, кто включил свет — долговязый студент, Харри. — Стоит так же упомянуть, — заметил Вигго, — что Финне числится пропавшим без вести. Побережье прочесывают в поисках тела уже несколько дней с того момента, как после шторма была найдена арендованная им моторная лодка со сломанным двигателем. Германн дернулся. Шторм. Бушующая вода, гремящая, оглушающая... Сколько его близких кануло в воду? Где-то там Финне мог повстречать Датчанина. Мог бы, если бы не странные обстоятельства смерти Хенрика. Немецкая следственная группа, Эвен, уже знакомые Германну Иварссон и Гретте и неугомонный Андерсен, увязавшийся вместе с Вигго, заняли тесную проекторную без окон, где на большом экране прочитали зловещую статью, появившуюся на сайте газеты. Германн, которому вместе с Лизой пришлось вернуться в полицейское управление, хотел было поворчать, однако решил не тратить на это и так отсутствующие силы. — А... Когда была опубликована статья? — уточнил Маркус, со спины похожий на апельсин из-за своей шапки ярко-рыжих волос. — Меньше часа назад, в двадцать пять минут шестого — незамедлительно ответил Вигго. — Это странно похоже на какой-то манифест, — негромко протянул Клаус, делая пометку в блокноте с ярко-розовой обложкой, — вам не кажется? Клаус выглядел мрачным — немудрено, криминалист надеялся, что дело не затянется надолго, ведь дома, в Гамбурге, его ждала жена, Марта. А сейчас, кажется, стало ясно, что они задержатся. Вигго кивнул, нахмурив широкие брови. — Учитывая, что первой жертвой был выбран политик... Германн покосился на Андерсена и заметил, что тот едва ли не дрожит от нетерпения и какого-то детского восторга. Тонкие руки, сжимающие телефон с синим корпусом, мелко подрагивали. — Но мы же найдем его? — робко произнесла Мишель. Эвен Хоффман кивнул. — Конечно, — он взял со стола небольшую папку. — Значит так. Здесь адреса, где нужно проверить в первую очередь: место работы, дом в Осло и летний домик в пригороде. Вигго, Маркус, вы проверите контору, где работал Финне. Иварссон кивнул и поднялся, забрав у Эвена несколько протянутых листов, и снова сел. Германн заметил, что, несмотря на то, что этот молчаливый человек с горбатым носом и был криминалистом, оперативники прислушивались к нему. Даже Эвен, начальник убойного отдела, относился к нему с уважением, как к старшему. — Беккер и Вернер, вы поедете в загородный дом. Мишель едва заметно вздрогнула и вприпрыжку подскочила к Хоффману. — Спасибо! — выпалила она, забирая распечатку с адресом и информацией о Финне. — Германн, Майская, вы поедете в квартиру Финне, адрес здесь. Это совсем недалеко. Германн поравнялся с высоким шефом и забрал лист, быстро просмотрел напечатанный мелким шрифтом адрес и решил положиться на Лизу, которая уже успела изучить карту Осло. — Начинайте прямо сейчас. Работаем, — скомандовал Хоффман. — То... Те... Подождите... Тойен гата? — Тёйен гата, — Андерсен словно соткался из неживого света потрескивающих ламп, услужливо заглядывая в распечатку. — Это в двух шагах, можете даже патрульную машину не брать. — Спасибо, конечно, но мы бы и так разобрались, — устало пробурчал Александр. Андерсен отступил на пару шагов, пожав плечами. Германн кивнул Хоффману и быстро зашагал к двери следом за остальными. Хоффман, который вышел после всех, погалсил в проекторной свет. — Странный он,— пробормотал Германн, когда двери лифта закрылись с лязганьем. — Кто? — Лиза внимательно просматривала одинокую распечатку. — Консультант этот. Пускают его в полицию... Удивительно, как он ещё не гарвался, — Александр попытался пригладить взъерошенные черные волосы, но они от этого, кажется, ещё больше разлохматились. — Смотри-ка, он прав, — Лиза протянула ему карту, — эта Тёйен гата и правда совсем рядом. Германн не ответил. Он забрал у Майской лист и снова вчитался в послание финнеслтвно манифест. Обещание скорой беды, всё предрешено, и карты Джон Доу уже оаздал. Джон Доу... Интересно. Странное он себе прозвище выбрал.

***

Германн, несмотря на усталость, злился на ситуацию, ставшую совершенно иррациональной. Они с Майской, уставшие после поездки, всё-таки взяли патрульную машину и теперь уже минут сорок стояли в пробке на пути к дому Хенрика Финне. Пробка однако состояла буквально из четырёх машин, но на дороге был ремонт, и эти четыре несчастные легковушки грустно ползли по мокрому асфальту. — А я слышала, что в Осло пробок не бывает, — протянула Лиза, потягивая из стаканчика свой ужасно сладкий кофе со сливками, который купила на заправке. Германн, сидящий на пассажирском сиденье, только вздохнул. Сначала он самонадеянно опустился за руль, но потом взглянул на свои калечные дрожащие руки и передумал. Не стоит рисковать, не стоит подвергать Лизу опасности. Именно поэтому он сейчас грустно сидел по правую руку от Лизы и пытался настроить радио так, чтобы нравилось им обоим. Лиза терпеть не могла тяжёлую музыку, а Германн не выносил современную попсу, которая успокаивала девушку. Он уже минут двадцать крутил ручку приемника в поисках компромисса, пока не остановил свой выбор на какой-то радиостанции, на которой передавали только джаз. Солнце медленно опускалось куда-то за горизонт, окрашивая невысокие дома в оранжевый и красный. «Забавно...» — подумал Германн. А ведь Лиза говорила, что этот район называется Грённланн, «Зелёная земля». Закатному солнцу об этом, вероятно, сказать забыли. Александр вытащил телефон и вбил в поисковик имя Олафа Шнайдера. — Лиз, слушай... — Да? — Так у него двое сыновей! — воскликнул Германн. — Погоди, что? Александр открыл одну из фотографий, которая далеко не сразу прогрузилась. — Вот так выглядит Даниель, наш главный подозреваемый, — он показал девушке фото угрюмого молодого человека в очках и с пепельной челкой, — а это... Он вчитался в текст, рассматривая фото андрогинного создания с длинными рыжеватыми волосами и пятном на лице — словно кто-то разлил на бледную кожу красное вино. — Пер-Эрик Шнайдер. По идее, его должны найти. — Какой симпатичный... — протянула Лиза, — они совсем не похожи. — Пер-Эрик тоже приемный, — пояснил Германн убирая телефон. Не винное пятно было причиной, почему он вздрогнул. Взгляд серых глаз прожёг его насквозь даже с фото, взгляд, полный затравленной злобы. Возможно, Пер-Эрик тоже в этом как-то замешан...

***

К тому моменту, когда они доехали, Германн успел задремать. У нужного им дома стоял высокий молодой человек и пританцовывал, и Александр устало рыкнул. Снова этот студент. — Андерсен, какого ты здесь делаешь? Консультант остановился, вытащил из уха один наушник и улыбнулся натянуто, отрепетированно. — Я же говорил, пешком быстрее. Германн повторил свой вопрос, чувствуя, что ещё немного, и он просто уйдет пешком в отель — просто упасть и проспать часов двенадцать, не меньше. — Мне очень интересно — снова короткая улыбка. — Я... Знал Финне. И не уверен, что это он. — Откуда ты его знаешь? Студент замялся, взгляд метнулся на служебный автомобиль, на небо... — Видел вскользь в управлении, он по делам приходил, — быстро сказал он. Германн хмыкнул и быстро вошёл в открытую дверь подъезда. Нужная квартира обнаружилась сразу, на втором этаже, окна выходили на эту самую Тёйен гата. Лиза постучала в тонкую дверь с вставленным в нее окошком из матового стекла. Нет ответа. — Может, их нет дома? — осторожно предположила она. — Сейчас проверим, — Харри достал из кармана телефон. — Фрекен Елизавета, можно попросить тот листочек с информацией? — Да, но зачем? Андерсен не ответил, он забрал у нее распечатку пробежал глазами по строчкам и быстро что-то напечатал. Из-за двери раздалась громкая требовательная мелодия. Харри щёлкнул пальцами. — Он дома. Ну, или, во всяком случае... — Андерсен снова замялся, и голова его снова дернулась, как при тике. — С чего ты это взял? — Герр Германн, вы много знаете людей, которые выходят из дома в рабочий день без мобильника? В распечатке есть его номер. Германн не нашелся, что ответить. Парнишка оказался более смышлёным, чем казался поначалу. — Правда, он же пропал в море... Вдвойне странно, — тихо рассуждал Андерсен, — не мог он отправиться без телефона. — Сейчас проверим, — резюмировал Германн. Он снова постучал, уже гораздо громче. Ответа не последовало. — Придется вскрывать, думаю, — Лиза провела пальцами по замку. — Иварссон дал мне несколько отмычек... Раздался звон стекла, и Лиза вздрогнула. Германн отряхнул рукав от осколков и засунул руку в проем, образовавшийся на месте небольшого окошка на двери. — Безопасность, сука... — пробормотал он, выискивая замок по ту сторону двери. Лиза с тяжёлым вздохом покачала головой. Через минуту дверь была открыта, и Германн с шипением прижал к груди кровоточащую руку. — Герр Германн! — вдруг слабо пискнул Андерсен. — Может стоит... Обработать?.. Herregud... Александр повернулся к нему и заметил, что побледневший до зелени студент избегает смотреть на его ладонь. Германн склонил голову набок. Боится крови? Любопытно. Он послушно обмотал руку черной футболкой, пока Андерсен покачивался на месте, как маятник. — И все же надо работать... Александр несколько раз громко выкрикнул в темный коридор «Полиция!», прежде чем натянуть бахилы, переступить порог и включить свет. В просторной квартире было тихо, телефон Хенрика Финне, находящийся где-то в недрах одной из четырех комнат, возвестил о пропущенном звонке. Германн миновал длинный коридор с песочного цвета стенами и открыл первую дверь в большую светлую спальню. Широкая кровать у окна, безупречно убранная, шторы раздвинуты. Пусто. Следующая дверь — гостиная с круглым столом и четырьмя стульями, в углу большой телевизор, взирающий на посетителей черным зеркалом выключенного экрана. И все так же чисто и пусто. Германну стало даже немного неловко за то, что он вломился в дом в своих тяжёлых ботинках, пусть и в шуршащих бахилах, чтобы не затоптать возможные следы. Следующая комната оказалась ванной, по размеру похожей на спальню. Германну почудились какие-то мелкие красные брызги на раковине, и он вошёл, чтобы взглянуть поближе. — Взгляни на последнюю комнату, — крикнул он Лизе в коридор. Что это такое? Он осторожно поскреб красное пятнышко ногтем, но оно было не очень похоже на кровь. Германн поднял глаза и едва не выругался – перед ним на полке стоял целый флакон, наполненный красным. — Что там такое? — Лиза заглянула в ванную. На флаконе крупными буквами на английском значилось: «Теперь с ароматом мяты!». — Ложная тревога, — буркнул Германн, отворачиваясь от флакона с ополаскивателем для рта. В целом, в ванной было чисто. Скрипнула ручка двери в коридоре. — Ох, боже... Германн выскочил из ванной и едва не врезался в Андерсена, который мелкими шажками пятился от последней двери. Кукольные глаза студента были широко раскрыты, лицо совсем побледнело. Заметив Германна, он перестал двигаться и как ни в чем не бывало кивнул на дверь: — Вам бы взглянуть, герр Германн. Я сейчас вернусь. Холе быстрым шагом рванул из квартиры, спотыкаясь о собственные ноги, так же обутые в бахилы. Германн проводил его взглядом, приподняв бровь, и вошёл в дальнюю комнату вслед за Лизой. — Куда он так?.. Твою-то мать... Это была кухня, все такие же песочные стены, большое окно, белый стол, на столе стоял ноутбук и лежал пресловутый телефон, а за столом сидел человек, откинувший голову на высокую спинку стула и положивший пухлые ладони на стол. Синюшное, раздутое лицо, пустые мутные глаза и прилипшие к лицу водоросли заставили Александра поежиться — друг Датчанина. Друг далеко не свежий, в нос ударил резкий трупный запах смешанный с вонью ракушек и гнилых водорослей. С коротких волос на пол натекла лужа морской воды. — Хенрик Финне? — Определенно, иначе бы Андерсен так не испугался. Он мертв уже несколько дней, — пробормотал Германн, подойдя к телу адвоката. — И, наверное, пролежал в воде какое-то время. — С момента шторма? — Судя по всему. — Этот самый... Джон Доу, да? Принес его сюда? — Да, — Германн кашлянул, — или ему помогли. Я свяжусь с Вигго. Он достал свой телефон и набрал номер норвежца. — Да, — сухо отозвался Вигго Иварссон. — Хенрик Финне мертв. Уже, — Германн пригляделся к одутловатому крокодильему лицу, — около трёх суток. Выглядит как жертва шторма. — Faen! — сиплый голос на том конце. — Что? — Мы уже возвращаемся, я скоро приеду. Ваших отпечатков ещё нет в базе данных, так что вокруг тела ничего не трогайте. — Хорошо. Германн положил трубку, посмотрел на Финне, поморщился и поднял взгляд на Лизу. — Выйдем пока на воздух, — предложил он и едва сдержал приступ кашля.

***

Закатное солнце все ещё раскрашивало «Зелёную землю» в багровые и золотые оттенки, когда Германн и Лиза вышли из дома Хенрика Финне. На улице, прислонившись спиной к стене, стоял Харри и строчил что-то в телефоне, бормоча под нос. Германн с любопытством смерил консультанта взглядом: тот все ещё был очень бледен, наушник, вечно торчащий из уха, вывалился на воротник, и во всей его нескладной долговязой фигуре читалось напряжение. — Что, мало трупов видел? — подал голос Германн. Андерсен скосил на него глаза, и уголок его рта дернулся. Германн только сейчас заметил, что по щеке у студента тянулся тоненький белый шрам, какой-то до странности идеальный, словно шов от пластической операции. — Как-то не очень доводилось, — протянул он, доставая сигареты. — Это заметно. Выглядишь так, словно увидел привидение. Лиза осторожно взяла его за руку и едва заметно качнула головой. — Это не из-за вида. Я говорил, что знал его, к тому же запах ужасный. Он мертв уже давно, но запах стоит, — пояснил Харри, затягиваясь дымом с привкусом ментола. — Запах? — недоверчиво переспросил Германн и взглянул на Лизу. — Я не почувствовала никакого запаха, кроме... — Запах хлорки и средства для мытья полов, — пояснил консультант. — Пробивается сквозь трупный запах. Финне был помешан на чистоте. — А мне казалось, что это убийца так старательно прибрал за собой, — возразила Лиза. — Не исключено, но сомнительно, — Андерсен сжал сигарету тонкими пальцами, глядя на них глазами-стекляшками то ли насмешливо, то ли серьезно. — На пороге был след от ботинка, а на раковине — капли ополаскивателя для рта. Вряд ли убийца действовал так выборочно, чтобы отдраить всю квартиру, но забыть отпечатки обуви и капли ополаскивателя... А ещё Финне и правда был помешан на чистоте. Несмотря на предвзятое отношение к этому белобрысому выскочке, Германн внимательно слушал. Студент мог бы показаться подозрительным, если бы не его святая наивность, но внимание к деталям у него явно было на высоте. На улице Тёйен гата зажглись фонари, и из прозрачной темноты появилась вишнёвого цвета машина, и из нее выпрыгнул Маркус. Следом за ним выбрался Вигго, облаченный в белый комбинезон. Оба выглядели встревоженными. — Что у нас тут? — поинтересовался Иварссон, проскальзывая мимо Александра и поднимаясь по лестнице. Германн широким шагом последовал за ним и увидел, как Иварссон затормозил на пороге. — Ну что? — Германн наклонился, вглядываясь в светлые половицы. — Отпечаток обуви очень большого размера. Вряд ли ваша. Вот черт. — Я же говорил! По лестнице ловко взлетел Холе, обогнав Маркуса и Лизу. Германн нахмурился. — Может, не будешь сюда лезть? Это место преступления всё-таки, — беспомощно пробурчал он. — Да, и я кое с чем не закончил. Андерсен, натягивая тонкие резиновые перчатки, вошёл в квартиру, не обращая внимания на Вигго, который заворчал на норвежском. Германн проник за ним, стараясь как можно осторожнее ступать и не задевать раненой рукой чистые стены. Консультант скрылся в кухне, на несколько секунд задержавшись на пороге, словно перед прыжком в ледяную воду. — Герр Германн, взгляните. Германн вошёл в кухню, где на стуле сидел Хенрик, и Андерсен кивнул на руки убитого, висящие вдоль тела. Рот и нос он прикрыл серым шарфом, намотанным на шею, то ли от того запаха химикатов, который сам и упомянул, то ли из-за Финне. В воздухе действительно висел какой-то едкий химический запах, который пробивался, как стекловата, через крайне неприятный букет. — Теперь чувствуете? Химикаты для уборки. Его руки из-за этого красные. Кожа гладкая. Вся одежда упакована в полиэтилен. С полов содран лак. Окна начисто вымыты, — отрывисто сказал Харри. — Но тогда почему он оставил следы в коридоре и брызги ополаскивателя? Ох, черт! Пораженный внезапной догадкой, Германн рванул в ванную, где на раковине виднелись красные брызги. — Андерсен, у тебя были перчатки. — Да, — кивнул студент, заглядывая в ванную. — Можешь дать их? — Могу, — отозвался студент, не шевелясь. — Ты заторможенный какой-то... — буркнул Александр, — давай сюда! И герметичный пакет тащи. — Перчатки у меня последние, а где я вам возьму герметичный пакет? — робко поинтересовался консультант, прислонившийся к косяку двери. — Я сейчас спрошу у Иварссона — донёсся голос Лизы из коридора. — Если Хенрик не мог не смыть эти капли, значит варианта два: либо убийца застал его за чисткой зубов, либо их оставил сам убийца, решивший сполоснуть пасть, — затараторил Германн. — Иными словами, в лучшем случае у нас есть слюна убийцы и его отпечатки пальцев на пузырьке! — Именно это я и хотел сказать, — из-под шарфа голос консультанта прозвучал глухо и обиженно. — Вряд ли убийца оставил нам такой щедрый подарок, но проверить стоит. «Нам». Этот юнец именно так и сказал о полиции, «нам». —Может быть... В ванную заглянули Лиза и Вигго в респираторе. Германн указал на флакон и брызги и повторил то, что сейчас высказал консультанту, на что Лиза подняла брови, а криминалист коротко кивнул и оттеснил Германна от раковины. — Не переживайте, дальше я сам. Александр вышел в коридор и прижался к стене, пропуская в ванную комнату суетливого низкорослого Маркуса. — Что думаете? — бросил Вигго, не отрываясь от дела. — Манифест, — произнесла Лиза. — Убийства с целью продемонстрировать несправедливость. Возможно... Статью написал, конечно, Джон Доу, Финне был уже мертв. Германн одобрительно кивнул. — У убийцы были ключи с собой, на двери нет следов взлома... Не было, — добавил Андерсен, зачем-то вытянувшийся в струну, как на параде. — Понятно, — кивнул Маркус, — Думаю, вы можете идти, доложите об этом в управление. — Но... — Здесь стало тесновато, — спокойно пояснил Вигго. Германн пожал плечами и вышел, следом пробрались Майская и Андерсен, последний, оказавшись на лестнице, быстро умчался вниз по ступенькам. Хлопнула дверь, ведущая на улицу, и Александр недоуменно приподнял бровь. — Чего это он? — Такое ощущение, что у него приступ паники, — задумчиво протянула Лиза. — Он явно очень сильно нервничал. — Ещё бы, — фыркнул Германн. — Ладно уж, поехали в управление, все равно не дождемся, когда они этого Финне упакуют. Не будем мешаться.

***

Было уже совсем темно, когда Германн и Лиза вернулись в полицейское управление Осло. Все собрались в просторной, но неуютной столовой на одном из этажей — Мишель и Клаус вернулись гораздо раньше и успели составить короткий рапорт: ничего не найдено. Оба теперь сидели за столиком в углу и обсуждали что-то, склонив головы. Германн тут же уселся на свободный стул рядом с более мрачным, чем обычно Клаусом, тот, едва не касаясь подбородком груди, задумчиво перебирал строгую цепочку на шее с маленьким ключом и простым обручальным кольцом. Мишель же сидела напротив и барабанила пальцами по столу. — Мы нашли Финне, — начал Германн, — и он мертв. Мишель пискнула и выронила ложечку, которой мешала кофе. — Что? — подала голос она. — Выглядит как несвежий утопленник, — на этих словах по спине предательски побежали мурашки, — запах стоит жуткий. Иварссон и Маркус остались там. А Андерсену, похоже, стало плохо от этого зрелища. Беккер смерил Германна взглядом карих глаз. — Утопленник? Хочешь сказать, его утопили в ванной? — По ощущениям, в Осло-фьорде, — возразила Лиза, — и потом Джон Доу принес его в квартиру... — Просто взял и притащил? Ох, боже... Вау! — протянула Мишель и тут же сконфуженно замолчала. Германн не разделял ее энтузиазма. Две смерти за один день, дело обещало затянуться и быть громким. — Этот Джон Доу очень хочет нам что-то сказать, — твердо произнес Александр. — Вот только пока не очень ясно, что, — осадил его Беккер. — Кстати. Завтра у вас двоих свободный день, и это не обсуждается. Выходной, если позволите. У тебя тоже, Мишель. Германн и Вернер хором испустили разочарованный возглас. — Беккер, ты совсем что ли? Мы же только начали, убийца бродит на свободе, и!.. — Ты ничем не поможешь следствию, пока валишься с ног от усталости, — припечатал криминалист. — Один день. Выспаться, отдохнуть, вещи разобрать в конце-концов, а не сидеть на чемоданах. — Но ты не собираешься отдыхать, — пробурчал Александр, уже понимая, что проиграл эту партию. — Собираюсь, не волнуйся. Клаус допил чай из стаканчика и наконец выпустил из рук цепочку. — Он прав, — поддакнула Лиза — нужно хотя бы немного освоиться. — И ты туда же, — фыркнул Александр и допил залпом черный препротивный кофе. — Добрый вечер, коллеги! — низкий раскатистый голос раздался где-то высоко-высоко над головой. Германн повернулся и тут же едва не отпрянул — в кафетерий вместе с шефом Хоффманом вошёл огромный пушистый кот. Германн не то чтобы боялся кошек, скорее просто не любил, однако этого чудовища можно было бы и испугаться. Пятнистый кот был размером с собаку не меньше, и выглядел сурово — на квадратной морде застыло такое же скорбное выражение, как и у его хозяина, который незамедлительно направился к кофейному автомату. Мишель с восторгом взглянула на котяру, Лиза тоже была явно восхищена таким видным зверем, но Германн их восторг не разделял. — Добрый вечер, герр Хоффман, — протянул Клаус, — и вам добрый день, молодой человек. Последняя фраза относилась к коту, который по-хозяйски запрыгнул на колени Вернер, а с них перебрался на стол. — Это Одд, — сказал шеф, — Мы Одд и Эвен. Он гулко, невесело засмеялся какой-то одному ему понятной шутке. Мишель протянула руку и почесала Одда за ушком. — Вижу, сегодняшний день оказался... Непростым. Для всех нас, — Хоффман опустился на стул рядом с Лизой и Германном, все равно оставшись на голову выше инспектора. — Александр, у вас такой вид, словно вы лимон проглотили. Не в восторге от здешнего кофе? — практически мягко вопросил шеф, положив подбородок на сцепленные пальцы. Германн снова заглянул в стаканчик и отставил его, качая головой. — Кофе действительно не слишком... — улыбнулась Лиза, — но спасибо, что он есть. — Герр Хоффман, должен вас уведомить, — начал Клаус, — завтра мы все будем отсутствовать — нужно разобрать вещи и прийти в себя. Германн отпрянул от стола, когда Одд чинно прошел мимо, помахивая пушистым хвостом и угрюмо поглядывая на окружающих. — Хорошо, — легко согласился шеф, — завтра и так законный выходной. Удачи вам. — Финне утонул, — брякнула Вернер. — Да, я знаю, мне уже сообщили. Германн молча протянул Эвену папку с кратким отчетом. — Нас довольно быстро потеснили офицер Гретте и криминалист Вигго, — пояснил Германн, — но кое-что мы все же обнаружили. Александр вместе с Лизой кратко рассказали Хоффману о том, что произошло, однако говорила в основном Лиза, так как инспектора слишком нервировал Одд, курсирующий по столу с утробным мурлыканьем. — Понятно, — с тяжёлым вздохом протянул Эвен. — Что же, спасибо всем, господа. На этом вы свободны. Доброй ночи. Он встал, взял кота на руки — Одд проплыл в опасной близости от лица Германна — и удалился из кафетерия. Александр поморщился. — Германн, — подала голос Лиза, расплываясь в улыбке, — не переживай так, нужно просто отдохнуть как следует. Я слышала, что в Осло есть много замечательных мест... Александр что-то прохрипел в ответ и уставился в пустой стаканчик из-под кофе так, словно на дне скрывался враг — обречённо и устало. — Согласна — неожиданно твердо заявила Мишель. — Сейчас самое время отдохнуть, а завтра пройтись по округе. — Но ведь совершено два убийства, это явно серия, а мы просто будем гулять? Сколько ещё должно погибнуть? — воскликнул Александр. — До завтра нисколько, — уверенно возразил Клаус. — Убийца явно придерживается плана, и я сомневаюсь, что в ближайшее время наступит следующая веха. — Согласна, — кивнула Лиза — может, на этом все и закончится. Германн вздохнул и снова заглянул в стаканчик. — Ладно уж, черт с ним. Один день. Поехали в гостиницу, Лиз, я очень устал.

***

Тик-так. Тик-так. Тик-так. Небо над Осло продолжало стремительно чернеть, из густой темноты изредка выбивались сине-серые пятна облаков с рваными краями, и по этим пятнам шли светлые разводы от яркого свечения города — вечно работающей системы с разноцветными лампочками в фонарях, вывесками, знаками. Тик-так. Тик-так. Тик-так. — Который час? — прохрипел Германн по-русски. Он, казалось, вслушивался в этот повторяющийся звук, идущий откуда-то справа, из слепой зоны, уже бесконечно долго. — Двенадцать с лишним, — тут же отозвалась Лиза, разбирающая относительно небольшие сумки. — Тебе стоило взять побольше вещей. Подозреваю, что мы тут задержимся. — Искренне надеюсь, что нет, — произнес Александр и закашлялся. Ужасно болело горло. Интересно, где он успел так простыть? После последнего прошедшего года, окончательно подорвавшего здоровье инспектора, Александр простужался даже от слабого сквозняка. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Александр растянулся на одной из двух узеньких кроватей в номере норвежской гостиницы, закинув руки за голову и сцепив их где-то на затылке. Одним глазом он смотрел в сторону непривычно большого окна и рассматривал то ли дома, то ли своё усталое лицо в отражении. Отвратительный день. Сплошная беготня, огромное количество людей — немцев, норвежцев, мёртвых, живых. Шнайдер. Адвокат. Консультант... Тик-так. Тик-так. Тик-так. Джон Доу. Джон Доу. Джон Доу. Германн продолжал прокручивать у себя в голове это имя, пустое, как будто лишённое всякого смысла. Истец, пожелавший остаться анонимным. Оставивший одновременно столько всего и при этом ни единой нормальной зацепки. Наверное, это говорит о хорошей работе преступника. — Я всё. Пойду займу ванную, если ты не собираешься... Переоденься хотя бы. Слова Майской, сказанные мягко и спокойно, как будто прошли мимо и пропали вместе с щелчком замка на двери ванной комнаты. Джон Доу. Безликий, молчаливый и одновременно звучащий несколькими голосами, использующий несколько удобных рупоров, чтобы донести свои идеи. Консультант. Шнайдер. Адвокат... Часы продолжали тикать. Где-то непостижимо далеко шумела вода, ещё дальше, кажется, в коридоре, были слышны бесцеремонно громкие и тяжёлые шаги кого-то из постояльцев. Александр нашёл в себе силы подняться и расстегнуть две верхние пуговицы на рубашке, открывая исполосованное шрамами горло. Затем ещё две — потихоньку, потому что пальцы совершенно не слушались, а без протеза, который одиноко валялся на тумбочке, было ужасно паршиво. Но надевать его обратно — пустая трата времени... Тик-так. Тик-так. Тик-так. Офицер наконец снял мятую рубашку, джинсы и носки, оставил громоздиться на стуле и с чистой совестью лёг обратно. Покрывало немного покалывало спину, отросшие, ужасно растрёпанные тёмные волосы разметались по подушке. Германн закрыл глаза. Замок снова щёлкнул, вслед за ним щёлкнул и выключатель. — «Я умру», — задумчиво произнёс полицейский, сосредоточившись на звуке Лизиных шагов. Лиза суетилась, пытаясь разобраться со своим одеялом. — Так странно. То ли предсмертная записка, то ли приговор. — Германн, давай сейчас не будем об этом, — тихо сказала Майская, зевнув и забираясь в кровать. — Нет, ты послушай... «Я умру». Как это похоже на предсмертную записку. Человек накидывает на шею петлю, и это единственное, в чем он уверен — «я умру». — Я тебя прошу... — Откуда мы можем знать, когда умрем? — вдруг повысил голос офицер, повернувшись на левый бок и выдернув покрывало из-под себя. Подумав, он неаккуратно свернул его и отложил на пол у кровати. — Разве нам известна дата остановки нашего сердца?.. Если бы было... Многие, вставая на табуретку, приставляя пистолет к виску или выпивая таблетки, пытаются внести определенность — дать себе понять, вот сейчас я умру. Но это не самоубийство, это сделал Джон Доу... — Всё, я не слушаю, — категорично заявила Елизавета. В темноте послышалась тихая возня — кажется, она отвернулась. Тик-так. Тик-так. Тик-так. — Ты не можешь выбрать, когда и как ты умрёшь — если, конечно, не говорить о самоубийстве. Джон Доу решил взять эти на себя... Да как он смеет? Александр говорил негромко и медленно, время от времени прерываясь на кашель. Залезать под одеяло он не спешил, и жуткие следы каких-то давних происшествий — кривые линии старых ран на груди, на шее, на щеке — оставались открытыми. Тик-так. Тик-так. Тик-так. — «Я умру». Как много одиночества в этих словах и как много боли... Должно быть. Если Финне сам надел на шею верёвку с камнем и шагнул в воду. Кто бы из любимых людей так сказал, перед тем, как... Уйти... Предопределённость, Лиза, и Джон Доу решил ее и Финне. Германн поднял веки и вперился взглядом в пятно на потолке. — Почему это так, Лиза? Почему хорошие люди не успевают предупредить, не успевают и не хотят, а сволочи вроде Хенрика вдруг получают этот шанс? В этом чертова злая ирония. — Немедленно прекрати! — раздражённо зашипела на полицейского Майская. — Забудь про это, всё! Я понимаю, что больно, очень больно уже давно, но сейчас не лучшее время, чтобы возвращаться к этой теме. Александр сел. — Что ты сейчас нового скажешь про тех, кого нет с нами? Про наше новое дело? — продолжила Лиза. — Думаю, что ничего. Перестань себя изводить и дай себе возможность отдохнуть. Ну пожалуйста. Германн хрипло вздохнул. — Я просто рассуждал... — Я просто не хочу, чтобы у тебя снова появился повод сорваться. Голос Лизы прозвучал неожиданно отрешённо и печально. Она тоже поднялась и развернулась к офицеру — изображение кота на её пижамной футболке тускло заблестело. Александр перевёл взгляд на стенку, запустил в волосы покалеченную руку и взъерошил их ещё сильнее. Тик-так. Тик-так. Тик-так. — Я не сорвусь, окей? Думаешь, я так глуп? — Ты всегда так говоришь, — почти неслышно произнесла напарница, подсаживаясь к нему. — И? Спины коснулась маленькая тёплая ладонь. — И ты опять напиваешься. Германн попытался осторожно перехватить чужую руку, но Лиза просто притянула его к себе и обняла, игнорируя возмущённый возглас. — Я в завязке, — приглушённо проворчал офицер, уткнувшись в плечо напарницы, пока та осторожно вела руку вниз, будто бы пересчитывая позвонки на чужой спине, едва касаясь их подушечками пальцев. Тик-так. Тик-так. Тик-так. — Следующий день должен пройти гладко, если кое-кого чёрт не дёрнет что-нибудь выкинуть... — Не дернет, поверь. Я держу своих псов на привязи. — Прошу тебя только об одном. — М? — Береги себя. И не делай глупостей, вороша прошлое.

***

Старый друг улыбался — широко, хищно, издевательски. Тонкие, утонченной формы губы вытянулись в одну синеватую ниточку, и с них слетали обрывки английских фраз. «Добро пожаловать в Лиллехаммер, офицер.» У старого друга были пронзительные голубые глаза, почти бесцветные. На лице у него играли блики закатного солнца, которое светило из ниоткуда, с левого края серой пустоты. На радужке яркими искрами плясали красные отблески. Старый друг сидел на табуретке, закинув ногу на ногу, и плел что-то из длинных, кончавшихся где-то на периферии чёрных проводов. Тоненькие змейки свивались в прочную верёвку, верёвка завязывалась в узел, на котором оставались белые следы препарата, который Даниель Шнайдер подсыпал папеньке в стакан. Старый друг встал и залез на табуретку, накидывая себе на шею свободную петлю. У старого друга было его лицо, пусть и искаженное, но взгляд — нет, взгляд, как и его руки, костлявые и дрожащие, принадлежал не другу, но студенту Харри Андерсену, и этими руками он затягивал петлю, этими глазами он смотрел прямо перед собой. У старого друга за пазухой лежала упаковка от таблеток — руки Даниеля Шнайдера положили её туда, но принимал их сам старый друг, друг, у которого всегда за пазухой были таблетки. Нет, нет, никому другому, только ему предназначались они, и он же сейчас завершал своё лечение, делая шаг вперёд, опуская руки Харри Андерсена, смотря пустыми глазами Харри Андерсена, двумя непостижимо светлыми кругами на лице старого друга. Табуретка упала с оглушительным грохотом. Окружающая серость приобрела очертания знакомой комнаты. «Штефан!» — Чёрт! — Этот жуткий хриплый крик, логическое продолжение того, что гулко отдавалось в голове, вырвался из горла полицейского, и Германн рывком сел, тяжело дыша и всматриваясь в темноту, сжимая в руках одеяло. Просто очень плохой сон. Очередной кошмар. Проклятье. Александр спал паршиво, проснулся резко и чувствовал себя совершенно разбитым. Он закашлялся (черт, всё-таки простыл), привстал в кровати и выглянул в окно, чтобы получше рассмотреть то, что вчера казалось только россыпью пятнышек света на тёмном фоне. Надо признать, вид оченьвпечатлял: они с Лизой поселились на одном из верхних этажей норвежского «Рэдиссона», окна которого выходили на, как понял Германн, парк вокруг королевского дворца. Строгие лужайки, голые деревья, все ещё укутанные в снег, скульптуры, похожие на потерянные ребенком в саду игрушки, и где-то далеко — сам дворец, теряющийся на фоне бурого и грязно-белого. Светило яркое солнце, и Германн тут же сощурил здоровый глаз. Несмотря на дрянное настроение, он не мог не признать, что город, в который они попали, был довольно красивым. Вот только повод хуже некуда — двойное убийство. К чёрту, сегодня у них незапланированный выходной. Лиза все ещё спала, накрывшись одеялом с головой и тихонько посапывая. Александр выбрался из постели, потянулся и направился в ванную. Из зеркала на него смотрел тип крайне неприятный, всклокоченный, похожий на злого ежа. Под глазами залегли тени, сами глаза выглядели устало. Вид настоящей сволочи. Германн невесело осклабился своему отражению и включил воду. Когда он вышел из ванной, Лиза уже проснулась. — Это я тебя разбудил? — хрипло и обеспокоенно поинтересовался Германн. Майская подняла голову и улыбнулась так мягко, что у офицера ёкнуло сердце. — Нет, что ты, — засмеялась она. — Солнце. Здесь оно такое яркое. А я думала, что это миф, что скандинавы пренебрегают занавесками. Германн понимающе склонил голову. Комната действительно была залита ярким золотистым светом. — Есть идеи, куда пойти? — поинтересовалась девушка, расчесывая светлые волосы. — Работать, — вздохнул Германн, застегивая свежую рубашку. Лиза покачала головой. — Сегодня у нас выходной, считай что акклиматизация, так что... — Но ведь это глупо! И это не тропики тебе, при чем тут акк... — ...Так что сегодня мы идём в парк Фрогнер, потом музей Кон Тики, а на обратном пути пройдемся по улице Карла Юхана. Девушка одарила Александра ещё одной лучезарной улыбкой и скрылась в ванной. Германн фыркнул ей вслед, но промолчал. С трудом застегнул наконец все пуговицы и взял с тумбочки Майской карту Осло. Парк, парк, какой-то там парк... Александр сосредоточенно водил пальцем по улицам и зелёным зонам. Ага! Вот оно. — Только вот, — начал он, когда Лиза вышла, — он называется не Фрогнер, а Вигеландс... Э-э...

***

— Вигеланнспаркен, он же парк культуры Вигеланна, он же часть парка Фрогнер, открыт в 1942 году... Создатель парка, скульптор Густав Вигеланд, или, как говорят норвежцы, Вигеланн, не дожил до открытия... Лиза продолжала вчитываться в подробный путеводитель по Осло, который ей любезно отдал Маркус Гретте. Они расплатились и вошли на территорию, обрамлённую простой, но высокой оградой, отделяющей мир живых от мира статуй, которые даже на фотографиях вызывали у Германна мурашки. Германн поёжился — несмотря на яркое солнце, дул сильный ветер, и Александр, измученный ночными кошмарами, с неподдельным интересом осматривался. По широкой, вымощенной бледным камнем дороге они вышли к мосту, вдоль перил которого разместились зеленоватые человеческие фигуры. Статуи, замершие, словно охваченные тревогой, мужчины и женщины. Злой младенец, топающий ногами. Обнявшаяся пара. Двое мужчин, бегущих куда-то, подняв руки, словно сдаваясь невидимому врагу. Зрелище этих странных фигур, слегка припорошенных снегом, завораживало, но вызывало неясную тоску, скребущую под ребрами. Германн старался не всматриваться в лица этих статуй, но все же слышал отголоски тяжёлого сна, чувствовал невесомые руки призраков на своих плечах. Он замер у одной из фигур, запрокинув голову, и Лиза остановилась рядом. — Как думаешь, что он делает? — спросил инспектор, кивая на фигуру мужчины, держащего ребенка за руки. — Играет с ним, — протянула девушка, — или танцует. Германн хмыкнул. — С такой мрачной рожей... Мне кажется, он его сейчас с моста выбросит. — Дурак ты. Неужели отец никогда не делал тебе так «качели»?.. — Лиза осеклась. — Ох, прости. Александр спрятал руки в карманы, развернулся так резко, что толстые подошвы ботинок громко скрипнули на снегу, и зашагал дальше. — Я вычитал в твоём путеводителе, что этот Вигеланд посвятил много статуй теме отцов и детей. Интересно, мне из-за этого так неуютно или из-за того, что они похожи на жертв какого-то взрыва? Он проводил взглядом фигуру женщины с длинными волосами, похожими на змей. Женщина то ли танцевала, то ли сама хотела прыгнуть с моста. — Взрыва? — Ну, я слышал, — Германн закашлялся, — что при очень сильном взрыве остаётся в прямом смысле мокрое место. Чёрное пятно на стене, отпечаток. Они, — он кивнул на темные статуи, — как будто такие отпечатки. Александр взял Лизу за руку и осторожно, но крепко сжал ее узкую ладонь. — У тебя руки холодные... Есть перчатки? — хрипловато спросил он. Лиза покачала головой. — Забыла взять, — она сощурилась и мягко улыбнулась. — Меня ввело в заблуждение это яркое солнце. Здесь, судя по всему, до настоящей весны ещё далеко. Они сошли с моста и неторопливо зашагали дальше. Германну показалось, что мрачные черные скульптуры смотрят им вслед, то ли играя, то ли желая сбросить с моста в холодную воду, утопить, как Джон Доу утопил Финне. — Что ты думаешь обо всем этом? — осторожно спросила Лиза. — Мрачно, а деревья как будто сквозь них прорастают, — протянул Германн, кивая на скульптуры перед ними. — Что он хотел этим сказать? Что мы, как яблоки, растем на деревьях? Темные фигуры окружали квадратный чёрно-белый выключенный фонтан. В центре стояли кругом медные статуи, поддерживающие на своих плечах чашу, в которой, словно белый рис, лежал снег. Ветер усиливался, и по прозрачно-синему небу поползли облака, скрадывая солнечный свет. — А, ты про фонтан. Насколько я помню, — Лиза нахмурилась, — он символизирует то, что за смертью следует жизнь или что-то вроде того. Но я имела в виду, что ты думаешь о деле. Они обогнули фонтан, и Германн заметил, что впереди маячит какая-то узкая башня. — Дело дрянь. Два громких убийства за такой короткий срок, Джон Доу, дети этого Шнайдера, которых не найти. А ещё хорошо спланированный манифест и никаких улик. Он почувствовал, как рука Лизы сжала его жёсткие сухие пальцы. — И это «я умру». Никто, Лиза, никто не смеет распоряжаться человеческой жизнью! А ещё этот консультант... Не нравится он мне, Лиза. Парнишка смышленый, но что он делает в полиции? Вдруг он замешан? Германн поковырял носком ботинка смёрзшуюся корку снега. — Не думаю, что он замешан. — Так или иначе, он мешает работе, чего норвежцы, видимо, не замечают, — Германн вздохнул. — Даже если и не замешан, нарвется ведь рано или поздно. Норвежцы эти какие-то заторможенные... Он замер, шумно выдохнул и повернулся к Майской. — Прости, я просто хочу домой, — Германн осторожно приобнял Лизу за плечо. — Ужасно хочу домой. Здесь одиноко. — Глупый, — улыбнулась она, лохматя волосы на его затылке, — скоро будем дома. А пока смотри! Это центр парка. Они поднялись по широкой лестнице, и Германн невольно присвистнул. К затянутому облаками небу тянулось то, что Германну показалось башней. Огромная рельефная колонна выглядела так, словно... — Это Монолит, одна из визитных карточек Осло. — Он что, состоит из... Человеческих тел? — Германн сощурил глаз. — Да, по проекту Вигеланда, — кивнула Лиза. К мрачной мраморной колонне вели ступени, а от нее тянулись шеренги из странных статуй, и Германн, помешкав, двинулся вперёд мимо дерущихся мраморных мужчин, обнимающихся мраморных женщин и странных, угрюмых мраморных детей. Лиза следовала за ним. — Утверждают, что это олицетворяет борьбу человека за высокое, духовное, стремление к небесам. Александр задержал взгляд на статуе, лицо которой странно напоминало лицо студента Андерсена — бледное, гладкое, неживое, с по-юношески мягкими чертами, а потом повернулся к Монолиту. — Правда, что ли? — Германн провел пальцами по ледяному мрамору. — Больше похоже на карьерную лестницу. Кон-ку-рен-ци-я, — протянул он, откидывая голову, чтобы рассмотреть вершину человеческой колонны. Ещё одна ассоциация заставила его сердце сжаться. Жизнь и смерть. Человек с силой выгрызает право жить и в ярости топчет всех, кто мешает. И ему плевать, и всем плевать, и всегда было плевать на то, что будет дальше, на то, что останется. Как росток тянется к солнцу, и более сильные ростки не дают взрости слабым. Он закрыл глаза. — Ты не замёрзла? Пойдем дальше. Он обошел колонну и сбежал по лестнице, едва не поскользнувшись. — Лучше скажи, что ты об этом думаешь? — Что я... Думаю? — переспросила Лиза, торопливо спускаясь вслед за Германном и осторожно перехватывая на бегу его тёплую, грубоватую руку. — В общем-то, я с тобой согласна. Но только отчасти. Я не думаю, что всё так плохо... — Два трупа, Лиза! — воскликнул полицейский, снова бросив на напарницу угрюмый взгляд. Лиза только крепче сжала его ладонь, не очень-то и сильно, но ощутимо, как будто подавая знак: тебе стоит наконец отбросить все переживания и попытаться настроиться на отдых, дурак. — А в том консультанте я не вижу совершенно ничего плохого. Знаешь, мне он даже кажется симпатичным, — вкрадчиво произнесла девушка, загадочно улыбнувшись. — Ты пала в моих глазах. Они медленно двигались к выходу из парка — по тому же пути, по которому пришли, но в обратном направлении. Вход здесь был только один — он же был и выходом — да, чёрт возьми, выход лишь один, думал Александр, и он заключается в том, чтобы копать дальше, биться и расти. — Я совершенно не понимаю поведения местного шефа, он вообще странный. Сколько в нём, метра два? — бурчал Германн, всматриваясь в уже знакомые очертания жутковатых скульптур, и они продолжали нагонять тоску и смутную тревогу, порождать какие-то странные, еще не оформившиеся, но уже пугающие мысли. Изваяние, изображающее отца, всё так же держало сына, то ли играя с ребёнком, то ли собираясь отпустить, бросить на произвол судьбы, неожиданно бросить. Солнце потускнело, испуганно спряталось, и снег стал казаться уныло-сизым. — А кот? Ты вообще видела этого кота? Огромный, пушистый... — Звучит очень мило! — Лиза осторожно поправила съехавший немного набок ворот куртки Александра. Офицер повёл головой, силясь унять внезапно пробравшую от этого жеста дрожь. Какое же неприятное место. Красиво, несомненно, сделано со знанием дела, но... Что-то не так. Словно что-то переломано. — Нам надо побыстрее заканчивать с этим делом, понимаешь? — Ты уже говорил мне, что хочешь домой. Только что. — Я помню... Ты не представляешь, как. Парк всё никак не заканчивался. Мраморные фигуры маячили прямо перед Германном, сливались в одно целое, как на Монолите, распадались на отдельные куски, причудливо сплетались, крошась, и постоянно продолжали появляться в поле зрения. Мир окончательно стал чёрно-белым — солнце скрылось за большим тяжёлым облаком. — Мы не успеем в музей? — вдруг поинтересовалась напарница. Германн только закатил глаза — он ненавидел музеи во всех их проявлениях. Пойманная и застеклённая эпоха, место или жизнь конкретного человека, который, быть может, вообще не хотел, чтобы его сахарница сияла на стенде ежедневно с десяти утра до семи вечера Нет, чёрт побери, память работает не так, уж Александру-то это известно. И искусство работает не так, если пытаться вникнуть. — Не-а... Но давай не будем здесь задерживаться, то ещё местечко... Они наконец вышли за пределы территории Фрогнер-парка, и Лиза тут же развернула помятую карту, спрятанную в сумке. Она несколько минут сосредоточенно вглядывалась в сетку улиц и наконец сообщила: — Пешком не дойдём... Надо добраться до метро и прыгнуть туда. — Ну ты, может, и не дойдёшь, а я дойду! — тут же отозвался полицейский. — Что, поезда тебя не устраивают? — Да, не устраивают! Подумай, что сейчас будет твориться в этом твоём метро! — Ничего-то тебе не нравится, дурачок, — как обычно, ласково, даже несколько снисходительно произнесла Лиза и аккуратно похлопала его по плечу. — Сейчас мы идём вон туда, налево, по Киркевейен, дойдём до ближайшей станции метро — кстати, это не совсем метро, здесь, в Осло, оно называется «T-banen»... Германн пропустил подробное объяснение того, как устроен здешний общественный транспорт, мимо ушей. Они шли в сторону станции Майорстуэн, давно оставив позади парк Вигеланда, но офицеру всё равно отчётливо виделся резкий силуэт Монолита, упирающегося прямо в сине-серый купол неба, и фигуры людей, стремящихся к высшей точке, расчищающих себе дорогу. Он смотрел на теснящиеся вокруг широкой улицы здания, слышал рёв машин — а перед глазами стоял Хенрик Финне, посиневший и раздувшийся, в руке звякнули тридцать пять крон на проезд — а мир продолжал распадаться на чёрное и белое, напоминая отключённый фонтан. Жизнь и смерть. Сын и отец. Александр и Манфред Германн. Германн ввалился в вагон метро и вцепился в поручень, оставляя свободное место для напарницы. — Ты в порядке? — Голос Лизы едва-едва доносился до него. — Нам ехать всего одну станцию, а там уже Карл Юханс гате совсем рядом. Мерный стук пульсировал в висках, что-то проснулось в нём, какой-то давно убаюканный зверь поднял голову и насторожился, тихонько рыча. У Германна было много таких — целый чёртов зверинец, который стоит только потревожить, и... «Станция "Национальный театр"» — бесстрастно сообщил голос. Лиза тут же вскочила и потянула офицера за собой, на выход. — Смотри, королевский дворец! — восхищённо прошептала девушка, толкнув Александра локтем в бок. Они стояли на Карл Юханс гате, и Германн пытался понять, что же в ней такого особенного. Насыщенно-серая мощёная дорога, делая плавный изгиб куда-то вниз, в итоге вела к блёкло-жёлтому зданию, которое вдруг напомнило ему давнюю поездку в Санкт-Петербург. — Михайловский дворец напоминает, — протянул офицер с таким видом, будто эта параллель была гениальным открытием для истории искусства. — Да ну что ты! Разве что цветом! — тут же возмутилась Лиза. — Это же совсем другое... Не так, как у нас. «Да, у нас в Любеке такого нет, скажи?» — пробасил отец из старого воспоминания. Германн мотнул головой, отгоняя минутное наваждение. Они прошли мимо Стортинга и двинулись вперёд по оживлённой улице. Майская то и дело заостряла внимание на дорогих магазинах, смотря на них круглыми глазами, а Александр только грустно вздохнул, когда где-то слева на мгновение замаячил бар. — Так, а теперь налево! — Лиза резко дёрнула напарника на себя, и они свернули на Киркегата. Бар остался позади — может, оно и к лучшему, алкоголику всё равно один только вред. Лиза замерла перед старой церковью, заставив Германна тоже остановиться и взглянуть на изящную башенку храма с небольшими часами. — Что это? — Кафедральный собор! Семнадцатый век, — воскликнула Майская с неподдельной радостью, словно опытный искусствовед. — Это довольно обычная лютеранская церковь. По сравнению с тем, что зовётся кафедральным собором в других местах... Но уютно... — он вздохнул. — Зачем мы вообще сюда пошли? — Германн, пожалуйста, хватит, ты всю дорогу только ворчишь. Девушка посмотрела прямо на него, и в её взгляде явно читались обида и раздражение. — У тебя вообще есть хоть какое-то представление об особенном? Сегодня у нас особенный день — выходной, пускай и незапланированный, и мы проводим время, смотря на всякие вещи, далёкие от обыденности! — Майская резко развернулась и быстрым шагом двинулась вперёд, дальше по Киркегата. Александр бросился за ней. — Но нет! — продолжала Лиза, явно расстроенная таким поведением напарника. — Нет, ты не можешь просто насладиться моментом! Пожалуйста, перестань себя так вести хотя бы сегодня! Она замолчала, немного сбавляя обороты, и вновь взглянула на Германна. Обида уже куда-то улетучилась — нет, Лиза совершенно не была способна на долговременную, выдержанную злость, перерастающую в настоящую ярость. — Я просто хочу, чтобы ты отдохнул. От всего. Не думал о всякой дряни, понимаешь? — уже тише, грустно и обеспокоенно произнесла она. Чёрт, какой же он идиот! — Проклятье. Прости, пожалуйста. Германн закусил губу, сдерживаясь, чтобы не отругать себя последними словами, не ударить себя по лицу. — Ничего страшного, — пробормотала девушка. — Хочешь поесть? Тут есть Макдональдс, — она махнула рукой куда-то в сторону, и Александр недоумённо воззрился на вывеску. И правда. — Это какая улица вообще? — Сторгата. Ну так что? — Я бы не отказался, если честно. Вообще ничего не ел с утра... Чёрт, прости меня, правда. Ты прекрасно знаешь, какая я сволочь... — Только не начинай. Лиза улыбнулась и двинулась в сторону вывески. — А ну разойдись! Вот ведь... Толпа, — полушутливо ворчал Германн, пробираясь к одному из немногих свободных столов в самом дальнем углу Макдональдса на Сторгата. — Ну не бухти... Только не урони стаканчик, — вздохнула Лиза, идущая следом и ловко балансирующая с подносом в руках, лавируя среди неторопливых норвежцев. Они сели. Александр подвинул поближе к себе порцию картошки, в полной мере осознавая, насколько ошибся в том, что ничего не поел, и заговорил, наклонившись поближе к девушке: — И я все же переживаю, неспокойно мне. Даниель этот словно испарился куда-то, странный он. Вигго, кажется, говорил, что у него что-то с головой. — Творческий человек, — пожала плечами Лиза. — На фото выглядит совершенно беззащитным. — Обман зрения, уж поверь, — отрезал Германн, пережевывая картошку. Он всё никак не мог согреться, весь тряяся под курткой то ли от холода, то ли от нервного возбуждения. — Вот так смотришь: парнишка-художник, смешной, в очках... А на деле убийца. Возможно, тот самый Джон Доу, который поставил на уши всю прессу, — Германн почесал переносицу. — Вот... А этот Харри. Такой же ведь, паршивец. — А что он? — спросила девушка, помешивая кофе пластиковой ложечкой. Александр фыркнул. — Он странный. Не то чтобы плохой, но... Чувствую я, что что-то он скрывает. Возможно, не связанное с делом, но у парнишки явно такие скелеты в шкафу, что страшно представить. Он похож на... Запнулся. Теплые зелёные глаза и золотые кудри, немного натянутая улыбка и родинки на руках... Золотой смех и золотые волосы. Германн встряхнул головой, отгоняя наваждение, и снова потянулся за картошкойч беспомощно подняв плечи. — На Штефана он похож, — совсем тихо произнес инспектор. — Я не встречал Штефана в молодости, но уверен, что он был именно таким. Лиза закатила глаза, но инспектор продолжил говорить: — Нет, правда! Очень похож. Мне... даже жаль его, наверное? — Тебе жаль его из-за ассоциации со Штефаном, — припечатала Майская. — Германн, ты обещал держать себя в руках, я же только тебя вытащила! Неужели ты не понимаешь, что твоя привязанность к Штефану тебя погубит? Германн понимал и пристыженно прикусил губу из-за этого. Лиза, черт возьми, права во всем. Год назад она его спасла, буквально вырвала с того света после того, как Александр потерял всё, что дарило ему волю к жизни, и сейчас следила, чтобы он не переступал черту. А он, Германн, кажется, делал всё, чтобы снова вернуться в тот ад, из которого с огромными потерями выбрался. — Прости, — тихо произнес он, — просто... За парнишкой нужен глаз да глаз, прости уж за каламбур... Он потер слепой глаз и невесело осклабился. — А ещё мне интересно, что там с этим Пером-Эриком. Странное имя, боже, эти норвежцы совсем... «Андерсен», которого все обзывают «Андешеном», черт возьми, у них каждая фраза звучит, так, будто тебе задают вопрос!.. Майская подперла подбородок ладонью. — Ой, не знаю... Пер-Эрик похож на сообщника Даниеля, слишком подозрительно то, что они оба внезапно пропали с радаров. Мне кажется, тут всё не так просто, как кажется, — медленно произнесла она. — Да, веселое дельце. Мы так до конца весны не вернёмся домой, — тоскливо затянул Германн. — Ну не начинай! — Ладно, ладно... Пойдем отсюда, голова уже гудит от этой толпы. Лиза обещала показать что-то «действительно замечательное», утверждая, что Германну это понравится, на что Германн в ответ только скептически пожимал плечами. Они медленно продвигались вперёд по узенькой улице Страндгата, которую полицейский отказывался называть как-то ещё, кроме Штрандгата, потому что немецкое произношение пускай только частично, но роднило эти совершенно незнакомые места с оставленной в ужасной спешке Германией. — Штрандгата... Она ведёт к морю, да? — Ну почти... Как ты догадался? — Лиза, я здесь впервые, конечно, но всё ещё не идиот. К тому же, мы пролетали над Осло-фьордом, когда добирались сюда. Strandgata. Der Strand. Мрачный заснеженный Осло со своими кирпичными домами и брусчаткой не очень-то напоминал пляж и уж тем более морское побережье. — Налево, — скомандовала напарница. Узкая улочка тут же перетекла в другую, намного более внушительную. Они вышли к воде. Зеркало гавани Бьорвика своим тусклым поблёскиванием вторило засверкавшим на вновь выползшем из-за облака солнце стёклам оперного театра Осло. Гладкость поверхности воды сохранялась совсем недолго — тут же налетел ветер, и по морю пошла рябь. Ветер моментально растрепал чёрные волосы офицера, заставил того сощуриться и невольно прижать к себе поёжившуюся девушку. — Германн, всё в порядке, ты можешь отпустить... — Да, да... — Полицейский заворожённо наблюдал за тихонько плещущимися волнами. Знакомый шелест тут же перекрыл все другие звуки, разбудил ещё одно давно забытое чувство и вписался в смутно проявившиеся картинки-воспоминания. Холодное море, такое же сероватое, сливающееся с небом, но ластящееся к самым ногам, окрашивая песок в более тёмные оттенки. В воду не зайти — тут же пробирает до костей, но она такая спокойная, привычная, словно живая в своём вечном мерном движении. Побережье Балтийского моря неподалёку от Любека совершенно не похоже на набережную Осло-фьорда, по которой они с Лизой сейчас шли. Оно тихое и умиротворённое, все громады кораблей, идущих мимо, с берега кажутся крошечными. Изредка только мелькнёт белый лепесточек маленького паруса или щепочка-лодка. Порт Осло по масштабам и атмосфере больше напоминал Киль — главный город родной для Александра немецкой земли, Шлезвиг-Хольштайна. Германн улыбнулся — криво, как и всегда, но вовсе не устрашающе, а даже мягко и спокойно. Улыбнулся своим мыслям, ярким отпечаткам детства, единственной реально хорошей вещи, которая пришла ему на ум за всё время пребывания в Норвегии. — Знаешь, где ещё есть фьорд, Лиза? — мечтательно-меланхолично произнёс полицейский. — Где? — Во Фленсбурге. У Датского королевства тоже есть выход к этому фьорду, только с другой стороны. Рукой подать до границы с датчанами... Конечно, он не такой внушительный, как здесь, но всё же... — Фленсбург? — Да. Я рос там... Там был мой дом. Германн поймал на себе взгляд девушки. Она тоже улыбалась — и с этой чудесной улыбкой она смотрела на него, раскрасневшегося, растрёпанного из-за ветра и даже, кажется, выглядевшего немножко счастливее. — Ты настолько любишь море? Александр остановился. Перевёл взгляд на Осло-фьорд, на гавань, полную судов, на солнечный свет, играющий на поверхности воды. И наконец признался: — Жить без него не могу. Я думал, это заметно. Я же почти каждый отпуск провожу в Любеке. — Зачем же ты тогда переехал в Гамбург, глупый? — Лиза осторожно заправила офицеру за ухо возмутительно торчащую тёмную прядь волос. — Ради работы. — Вот как. Майская решила, что подводить разговор к теме работы в полиции будет не очень красиво, и умолкла. Александр подошёл к самой кромке воды, глубоко вдыхая морской воздух, и закрыл глаза, вслушиваясь в крики чаек. На сердце полегчало, и стало тепло-тепло, словно холодная бесконечная весна закончилась. Его смех был подобен лаю простуженного пса, но смех этот был счастливым. Они вышли на набережную, которая вела к крепости Акерсхус мимо кораблей и причалов, пролегая почти у самой воды. Германн ещё издали заметил это сурового вида сооружение и невольно содрогнулся. Неприступность и аскетичность. Древность красноватого оттенка, когда-то бывшая сердцем Норвегии, цитадель Скандинавии, в которой ныне гнездятся какой-то музей и Министерство обороны. Он, проходя почти что под каменными стенами и башнями, вдруг почувствовал с этим местом некое подобие духовного родства. Старая, безумно старая на вид крепость, каким-то чудом уцелевшая. Поросшие мхом, шероховатые, ставшие ещё грубее и тяжелее от времени кирпичи и камни, о которые раньше разбивались разъярённые волны. Открытая для всех и одновременно недостижимая. Александр провел ладонью по холодному замшелому камню, словно поздоровался. — Чёрт, я бы здесь жил. Настоящий замок викингов прямо у воды. — Германн, крепость возвели только в четырнадцатом ве... — Ой, да не занудствуй! — оборвал напарницу Александр, но в его голосе не было слышно ни капли раздражения, только мальчишеская наглость и такая же дурацкая детская радость от увиденного. Ветер засвистел с новой силой, атакуя набережную и стоически выдержавшую этот удар крепость Акерсхус. Полицейский закашлялся и практически согнулся пополам, силясь перестать. На глаза выступили слезы. Лиза тут же возмущённо и тревожно воскликнула: — Господи! Да ты же совсем больной! Когда же ты успел... Она прислонила к чужому лбу тыльную сторону ладони. Германн едва успел ощутить приятное тепло от этого прикосновения, как напарница тут же убрала руку. — Температуры вроде бы нет, но я не ручаюсь... Вот, возьми, — обеспокоенно сказала она, разматывая обёрнутый вокруг шеи широкий бордовый шарф. — Чёрт, нет, надень обратно, зачем... — Возражения не принимаются! Лиза набросила шарф на Германна, и он поморщился, почувствовав, как шерсть покалывает покрытую рубцами кожу. — Я тебе запрещаю ходить в одной рубашке и в этой куртке в такую погоду! Здесь всё-таки не так уж и тепло, а ещё ветер с моря... Дурак ты бестолковый, вот ты кто. — Спасибо, — угрюмо бросил Германн. Его тон совершенно не соотносился с всё той же задумчивой, кривоватой улыбкой, сохранявшейся на его лице. — Мы возвращаемся в гостиницу. Хватит с тебя, а то разболеешься. Александр только беззлобно усмехнулся и последовал за Лизой.

***

До «Рэдиссона» было рукой подать, и, когда напарники переступили порог номера, солнце уже садилось, подкрашивая сгущавшиеся облака бледно-розовым свечением и превращая жёлтый цвет королевского дворца в нежно-персиковый. Германн повесил кожаную куртку на крючок, аккуратно, как мог, свернул Лизин шарф, кое-как расшнуровал тяжёлые ботинки и почти сразу обессиленно рухнул на кровать, полностью проваливаясь в заманчивую мягкость жалобно скрипнувшего матраса. К работе возвращаться совершенно не хотелось. Кажется, его даже ненадолго отпустило, стало так легко... — Может, фильм какой глянем?.. — предложил он, подтаскивая к себе сумку для ноутбука. «I was caught In the middle of a railroad track I looked round And I knew there was no turning back...» На полной громкости зазвонил брошенный на тумбочку мобильник. — Чёрт побери, да кто там ещё... — Германн попытался схватить телефон не глядя, но только и сделал, что смахнул его на пол. Мобильник упал с громким стуком, и Александр звучно выругался и потянулся за ним. «My mind raced And I thought what could I do And I knew There was no help, no help from you...» — Алло! — прохрипел Германн в трубку. — Это Вигго, — бесстрастно проскрежетал голос на том конце провода. — Я насчёт расследования. Господи боже... — Ну что там опять? Что-то новенькое? — невесело ответил Александр. — Мы чуть детальнее изучили тела убитых. Финне действительно был утоплен, причем во фьорде — лёгкие заполнены морской водой. В воде он находился около двух суток, возможно, больше. — Вот как. — Следы, если и были, их смыла вода, в комнате тоже ничего почти, кроме того, что на клавиатуре какой-то неопознанный эпителий, но отпечатки отсутствуют. Мы работаем над этим. Германну в трубке почудился лай собаки и чей-то ворчливый голос. — Шнайдер был отправлен препаратом собственного производства. Вернее, производства его компании, сам он не был фармацевтом. Это очень недешевый многокомпонентный препарат от заболеваний сердца... Дозировка была превышена в несколько десятков раз, Даниель, кажется, растворил в кофе с десяток таблеток. — Значит никаких хороших новостей... И что нам это даёт? Что со статьей? — мрачно спросил Германн. — Завтра всё расскажу, — сухо отозвался Иварссон. — Про статью понятно меньше всего, но у нас уже есть подозреваемые. Я искренне надеюсь, что вы хорошо отдохнули, потому что дел очень и очень много, а зацепок как раз маловато. Нам предстоит очень сложная работа. В трубке снова раздался лай. — Вот значит как. Зря мы взяли выходной... Всё понятно, спасибо за информацию, до встречи, — буркнул офицер и оборвал звонок. — Лиз! — Что? — донёсся до Германна приглушённый крик из ванной комнаты. — Завтра возвращаемся к работе. Звонил этот норвежец, Иварссон. Говорит, мол, дел по горло. — Так это же здорово! Не ты ли сегодня ворчал, что хочешь поскорее со всем разобраться? Германн не ответил. Расследование может и затянуться, и это плохо, очень-очень плохо. По крайней мере, Джон Доу подкинул им что-то действительно интересное. «Я умру» — в очередной раз прозвучало в тяжёлой, как свинец, от усталости голове. Нет уж, Джон, не уйдешь. Всё должно, обязано закончиться хорошо, ведь они должны вернуться домой до наступления лета. Завтра будет тяжёлый день.