Мёртвый дьявол маковых морей

Все, кто был в комнате, сидели молча, неподвижно, глядя прямо перед собою безразличными матовыми глазами, уродливо воткнутыми в плохо узнаваемые лица. Германн сидел среди них, но он не хотел, вовсе не хотел потерять второй глаз, не хотел, чтобы и в нём отражалась только равнодушная пустота. Он хотел видеть, что происходит. Он следил. Все, кто находился в комнате, были немы. Их плотно сжатые губы вытягивались в одну непрерывную тончайшую синюю ниточку, связывая людей между собой. Германн тоже молчал, молчал, испытывая на себе напряжённое нетерпение — ниточка тянулась к нему, обвиваясь вокруг искалеченной ладони, и конец её уходил куда-то ему за спину. Кто остался, кто? Где он, где? Почему он молчит, почему? Зачем они все здесь собрались, зачем? Что они скажут, что? Кто у пульта управления? Кто ведёт игру? Кто судит всех и каждого здесь, кто определяет их дальнейшее существование? Едва слышный свист в воздухе за спиной — последний человек будто бы взмахнул рукой, словно умелый дирижёр, которому не нужна палочка, чтобы контролировать процесс. Германн вдруг узнал всех и каждого в этой комнате. И тут они заговорили. — Привет, помните Шнайдера? — начал один из них, резко выбросив вперёд трясущуюся руку и указывая на человека, сидящего напротив. — Я умер, — эхом отозвался Шнайдер. — И я сейчас умру, — первый осторожно улыбнулся, и ниточка натянулась. — Меня зовут Хенрик Финне, и я умру, потому что Даниель узнал о том, что я натворил! Хенрик Финне звонко рассмеялся, приподняв вверх свои красные-красные от моющего средства — или от крови? — руки. — Я умер, потому что мой сын всё видит и всё слышит! — откликнулся эхом Шнайдер. — Меня зовут Пер-Эрик Шнайдер, — подхватил невысокий юноша с длинными медными волосами, разметавшимися по плечам, снова натягивая нить и расплываясь в улыбке, как Олаф, — и я умру, наверняка умру, потому что мой старший братец не даст мне покоя! Ха-ха-ха! — неприятно засмеялся он. – Я умру, я умру! Ближе сидели ещё двое — мужчина, который до невозможности был бы похож на Германна, не обладай последний страшными шрамами, и улыбчивый кудрявый блондин, в стеклянных шариках-глазах которого даже промелькнуло что-то, похожее на невыраженную печаль. — Почему же умер я? — задумчиво протянул первый, уставившись прямо перед собой. — Почему умер я, Манфред Германн? Разве я что-то сделал? — Разве я в чем-то виноват? — прошелестел второй. — Разве мы причинили кому-то столько же боли, сколько причинили нам? — продолжил Манфред. Уголки его губ дёрнулись вверх, и он вдруг прокричал в унисон со всеми: — Мы не знаем, что не так, но мы умерли, потому что так решили те, кто похож на Даниеля! От этого крика голова раскололась на миллион осколков, поползли дальше старые трещины жутких шрамов, кожу обожгло раскалённым железом, задымилась до предела натянутая ниточка на руке. — Неужели со мной тоже что-то случится? — растерянно вопрошал Харри Андерсен. «Я умру? Я умру. Я умру!» «Я умер? Я умер. Я умер!» — Может быть, теперь ты умрёшь? — тихий, но чёткий голос за спиной. Александр обернулся и всего на одно мгновение смог удержать своё внимание на чужом взгляде, встретиться с ним, бросить вызов смотревшему. Даниель Шнайдер холодно и гордо дёрнул за ниточку. Германн коротко вскрикнул и рухнул на пол. Комната на прощание мигнула яркой звёздной вспышкой и померкла.

***

— Герр Германн, мне кажется, вы не особенно заинтересованы в том, чтобы продолжать расследование. Вы не очень хорошо отдохнули? — прогудел где-то в отдалении звучный низкий голос начальника убойного. Александр дёрнулся, с трудом открывая глаза, и тут же осознал своё бедственное положение. Он лежал на полу, висок болезненно ныл от удара об угол соседнего стула. Неужели задремал? — Твою мать, — прошипел офицер, поднимаясь, отряхивая старые джинсы небрежным жестом и усаживаясь обратно на свой шаткий стук. — Простите, виноват. — Не страшно, мы ведь только начали, — сухо и абсолютно серьёзно заметил Вигго Иварссон. Знакомые с первого дня расследования люди — Маркус, Эвен, Вигго. Трое немцев, приехавших с ним, Новый персонаж этой истории — высокий, хорошо сложенный норвежец, коротко остриженный и медно-рыжий. Германну этот оттенок показался несколько выцветшим, меркнувшим на фоне солнечно-апельсинового Маркуса Гретте, но было в этом человеке что-то ещё. Возможно, выражение лица. Да, точно — застывшая лёгкая улыбка, абсолютное спокойствие и воля в каждой чёрточке, едва заметное мерцание вечной радости и неявного оптимизма на тёплой радужке небольших карих глаз. Ну и ярко-розовая рубашка, конечно, тоже привлекала внимание. Но в комнате их было двенадцать, не десять. Значит, осталось ещё двое. Студент Андерсен и полицейский Германн. Андерсен – и кто его сюда пустил? – расположился прямо за Германном. Александр старался не обращать внимания на него, но Андерсен так и норовил всё время то просто подойти поближе, то опереться рукой на спинку офицерского стула, непроизвольно щекоча пальцами чужую спину, затянутую белым саваном рубашки, и склониться прямо над ним. Как будто нет другого места в этом странном, почти заговорщическом кругу, где можно найти брешь и сунуть внутрь свой любопытный нос. Иварссон, однако, не терял времени. Он раскрыл папку, в которой пока лежало только несколько жалких листов — отчётов обо всём произошедшем, сдержанно покашлял и начал: — Я хочу поговорить с вами о случившемся, господа. Ситуация экстраординарна – не каждый день у нас убивают политиков и дипломатов. Вигго сделал значительную паузу и обвёл выразительным взглядом потускневших глаз всех присутствующих. Германн с трудом подавил зевок. — Причина смерти уже установлена – передозировка препаратом от болезней сердца. Главный подозреваемый – Даниель Шнайдер. — Но его так и не нашли, — встрял Андерсен. Вигго посмотрел на него с осуждением, но не стал одёргивать. — Да, мы даже связывались с организаторами выставки, на которую он должен был поехать. Его там до сих пор не встретили, хотя работы художника на месте, — добавил Маркус Гретте. — В Германии и в Норвегии организованные отряды прочёсывают буквально всю территорию стран, — снова взял слово Вигго Иварссон. — Даниель, как преступник международного значения, объявлен в розыск. Возможно, придётся подключить другие страны Европы. — А как же Пер-Эрик? — спросил Германн. — С ним-то что? Они же наверняка подельники. — И он как в воду канул, — вздохнул Вигго. — Ищем. У них, как назло, было очень мало близких друзей, поэтому какие-либо опросы результатов не дают. Дома у них пусто, сотрудники либо отмалчиваются, либо не говорят ничего дельного, либо вообще… Ни слова. Не могут говорить. — Короче, здесь пока глухарь, — резюмировал Александр. — Вы совершенно правы, герр Германн. Так вот… Вигго перелистнул страницу и прищурился, вчитываясь в текст. — Хенрик Финне… Найден в своей квартире мёртвым. Погиб задолго до того, как мы его нашли… Кто-то — скорее всего, Джон Доу — постарался и утопил его в море, чтобы потом выловить для эффектного представления. В самой квартире мало что найдено… Из интересных деталей у нас ещё мятный ополаскиватель, которым попользовался убийца, и не очень чёткий отпечаток ботинка сорок седьмого размера. — Сорок седьмой... Ничего себе, — пробормотала Мишель. — Может быть такое, что преступник специально для этого дела нашёл себе обувь на несколько размеров больше, — негромко сообщил ей Клаус. Вернер издала что-то вроде восторженного писка, чем заслужила хмурый взгляд со стороны Иварссона. — Финне знаменит тем, что защищал даже самых жестоких убийц. Яркий случай — «Берлинский маньяк», который орудовал как раз в Германии и Норвегии. Мы видим в этом не просто совпадение, так что то дело придётся вытащить из архивов… Ох, это было так давно… Лет двадцать назад… Германн заметил, что Иварссон и Гретте пересеклись взглядами. Какая-то мысль, понятная лишь им обоим, проскочила в воздухе искрой и пропала. Воспоминания о прошлом? Но ведь Гретте был совсем ребёнком двадцать лет назад… Александр читал про «Берлинского маньяка». Страшные убийства детей и взрослых, целая серия. Две страны в панике. И ведь он ушёл от ответственности… Неужели благодаря Финне? Джон Доу решил отомстить ему за это? Но при чём здесь тогда Даниель Шнайдер? Какая ему от этого выгода? Вряд ли он что-то помнил про тот случай. — Ни Даниель, ни Пер-Эрик никакого отношения к тому делу никогда не имели, — подметил Вигго. — Как и сам Шнайдер. Возможно, причина в других подзащитных Финне… Это тоже тема для изучения. Все в комнате молчали, явно разочарованные. У них практически ничего не было… И предстояло ещё столько работы, что хоть вешайся. — В общем-то, это всё… — Негусто, герр Иварссон, — хмыкнул Андерсен, облокотившись на спинку стула Германна. Александр пихнул его локтем, чтобы студент не слишком наглел. — А, ну и игральные карты. Они были найдены что у Шнайдера, что у Финне… Видимо, это какой-то символ. Мы имеем дело с идейным маньяком, с маньяком-мессией, если вам так угодно. Эвен Хоффман нахмурился и склонил голову набок. Германн, склонный к фиксации малейших деталей в памяти, запомнил маленькую морщинку между его седыми бровями, плотно сжатые губы и терпкую скорбь, растворённую в глазах. Что же его так задело? Выцветший рыжий мужчина добродушно, обезоруживающе улыбнулся, и на этот миг пропали все мелкие и не очень шрамы, которые можно было заметить на лице этого человека, затерялись в оптимистичных морщинках и колючих медных островках: — Это всё-таки не тупик, господа. У нас — вернее, у вас — огромное поле для исследования, поэтому унывать не стоит. — Ты абсолютно прав, Марсель, — согласился Вигго. — Так что работайте. Шеф, раздайте указания, у меня всё. Хоффман шагнул в центр комнаты, оттесняя Иварссона и обретая наконец ярко выраженную властность, необходимую любому начальнику. — Спасибо, Вигго, — начал он. — Сейчас нам нужно действовать оперативно, так что поступим вот как. Заль (Германн предположил, что это была фамилия Марселя), Беккер, вы пока свободны. Кстати, Заль, ты вовсе не обязан присутствовать на общих собраниях, формально ты вообще не входишь в следственную группу. Если понадобишься, я сообщу тебе и твоему подразделению. Вернер, свяжись со священником, который проводил утреннюю службу в церкви Лиллехаммера двадцать третьего апреля. Его нужно вызвать на допрос, контакты уже найдены. Допросить сможешь? — Э-э-э… — Мишель смутилась. Она ни разу не проводила допросы, поэтому даже не знала, что ответить. — Понятно. Иварссон, допросишь его. Вигго кивнул. Германн наблюдал за этим в недоумении. — Он же криминалист, как он может вести допрос? — спросил он вслух скорее у самого себя, но Харри, стоявший рядом, тут же откликнулся: — В отделе настолько не хватает рабочих рук, что обязанности исполняет не тот, кто должен, а тот, кто лучше с этим справляется. — Какой бардак… — Гретте и Майская, вы сейчас отправитесь в штаб газеты Дагбладет, — продолжал Эвен. — Нужно найти тех, кто причастен к публикации статьи про Финне в неурочное время, думаю, вы с этим справитесь. Адрес я вам дам. Герр Германн, вы тоже пока свободны, ждите в управлении. Я думаю, вы здесь не соскучитесь. По крайней мере, можете выпить кофе. Эвен добродушно усмехнулся, но Александр совершенно не разделял такого настроения. — Работы предстоит очень много, так что я подыщу вам с Е-ли-за-ве-той и Мишель кабинет, — обратился к нему Хоффман. — Но это всё чуть позже, пока что постарайтесь найти себе хоть какое-нибудь пристанище. Наконец, Андерсен... Шеф остановил долгий, усталый взгляд на вновь оживившемся студенте, долго хмурил брови, подыскивал необходимые выражения, но так и не сказал ни слова, в итоге совсем отвернувшись от инженера-робототехника. — Всё, работаем, дел по горло, — пару раз хлопнул в ладоши Эвен и первым вышел из помещения. Наиболее учтивые из полицейских рассыпались в благодарностях друг перед другом, и все тоненькой струйкой постепенно потекли к выходу. В комнате он остался один?.. — Выглядите неважно, герр Германн. Ржавым железом по стеклу, свистом воздуха, рассечённого чьим-то клинком, высоким, почти ультразвуковым то ли писком, то ли скрежетом прозвучал этот голос за его спиной. Ниточка зазвенела от напряжения. — Что ты вообще здесь забыл? — угрюмо и настороженно прохрипел Германн, поворачиваясь к этой наглой роже — Андерсен вновь спокойно, учтиво и приторно улыбнулся, и голубые глаза-стекляшки всё так же засверкали антарктическими льдинками при холодном белом освещении. — Мне просто интересно, инспектор, — снисходительно и терпеливо, как будто разговаривая с несмышлёным ребёнком, пояснил Андерсен. — Ладно, чёрт с тобой. Пусть будет так. Они долго стояли молча. Харри почти сразу отвёл взгляд, растерянно глядя в стену. — Почему ты этим занимаешься? — Чем, инспектор? — Расследованиями. Какой чёрт тебя дёрнул и за какую ногу? — Я… Говорю вам, просто интересно. Андерсен ненадолго перестал выглядеть так уверенно, засомневавшись в собственных словах. — Сам не знаешь? — …Не знаю. Германн похлопал его по плечу — наверное, это выглядело очень комично со стороны, учитывая их разницу в росте: — Вот и не лезь. Это слишком опасно. Не нужна тебе эта гниль, поверь мне. Харри застыл с приоткрытым ртом, обескураженный, похожий на восковую куклу. Его неподвижность нарушил разве что резко возникший тик — он снова дёрнул головой. — Не понимаю, что в этом плохого… — Не понимаешь, потому что тупой, — огрызнулся Германн. — Просто поверь мне на слово, чёрт возьми! Призрак прошлого снова был рядом, он стоял у Харри за плечом. Он знал, что в этом плохого. Он знал, он знал, он знал, и Германн знал, почувствовал на своей шкуре… — Давай, уходи отсюда. Чтобы я тебя тут сегодня больше не видел! — …Как скажете. У меня есть кое-какие интересные мысли насчёт дела, я хочу их проверить и поделиться с вами результатом. — Всё потом. Катись! — До свидания, герр Германн. Скользнул мимо и вышел — пропал, словно зыбкий фантом. В комнате Германн остался один на один с призраком прошлого. Штефан знал, и не хотелось бы, чтобы Андерсен повторил его судьбу. В чём-то они были слишком похожи.

***

И снова какая-то дрянь в бумажном стаканчике. Ни молока, ни сахара — только чернота, похожая на ту, которой обрываются все без исключения сны. Норвежцы, видимо, не умеют ни делать кофе, ни пить его. Не факт, что они вообще представляют себе, что такое кофе. Германн сидел один в дальнем углу кафетерия, от невыносимой скуки двигая стаканчик туда-сюда и наблюдая за тем, как яростно плещется между стенками эта непонятная тёмная бурда. Здесь, в полицейском управлении, видимо, предостаточно ресурсов для подобного напитка, думал он. Этот кофе был похож на жидкую форму самой отвратительной злобы, зачерпнутую прямо из чьей-то не очень-то честной и чистой души. Наполнитель сволочей, кровь, текущая по их венам, смысл их существования. В полиции с такой начинкой будет каждый первый. Интересно, любит ли кофе Харри Андерсен? И если да, то какой? Очень маловероятно, что такую же дрянь. Он не любит пачкаться, по нему это заметно. И даже влезая в самую мерзкую грязь, он умудряется оставаться чистым. Увы, надолго так не останется. «Ха-ха-ха!» — тут же, будто тревожный сигнал, прозвенел в голове отголосок кошмара. Германн поморщился и отхлебнул ещё кофе, стараясь перебить противные ощущения другими, ещё более противными. Офицера, как ни странно, начало клонить в сон, и он тут же залил в себя всё, что ещё оставалось на дне. Александр схватил стаканчик одной рукой, изрядно смяв его, и, даже не пытаясь целиться, швырнул в сторону мусорки в дальнем углу. Ожидаемо не попав, офицер невнятно прорычал что-то ругательное и рывком встал со стула, чтобы поднять стаканчик и все-таки закинуть его в урну. Слишком сложно. Слишком тяжело. Слишком много мыслей, людей, событий — на всё злости не хватит. Однажды просто выгоришь, и останется только усталость. И прожжённая собственной ненавистью (или горячим кофе?) дыра в груди, которую уже ничем не заделаешь. — Гер-манн! — раздался звонкий женский голос. Инспектор вздрогнул и выпрямился, не глядя забросив треклятый стаканчик в мусорку. Это оказалась Мишель. В широко раскрытых глазах сверкали радостные искры, девушку аж потряхивало от переполнявшего её восторга. Она импульсивно схватила Александра за руку и затараторила на немецком: — Я тебя везде искала, никак не мог найти, а ты здесь! Мне столько нужно тебе сказать, ты даже не представляешь! Германн поморщился, выдернул руку и опустился на ближайший стул, раздражённо потерев переносицу. Вернер продолжала болтать, и эта быстрая, высокочастотная болтовня длинной иглой пронизывала насквозь черепную коробку от виска до виска. — Помедленнее, — ворчливо прохрипел Александр. — Я наблюдала за тем, как Вигго Иварссон допрашивал священника! Он такой интересный, приятный человек… И он рассказал всё, что видел! Вот! Настоящий допрос, так хочу тебе всё рассказать! — продолжала раскрасневшаяся от волнения Вернер со счастливой улыбкой. — Давай, только потише и медленнее... Хотелось рявкнуть, но Германн осознавал, что сейчас получилось бы слишком жалко и вымученно, да и Мишель была почти что ребёнком, немногим старше, а то и младше этого Андерсена. Для Вернер это было первое крупное дело, поэтому на любом этапе расследования она проявляла искренние восхищение и интерес. Александр и сам ещё недавно был точно таким же, так что можно и потерпеть. А лучше попытаться подобрать правильные слова. — Мишель... Миш, — Германн как бы невзначай употребил характерное для русского языка сокращение имени, вспомнив о том, что его собеседница обожает, когда Лиза её так называет, — это всё замечательно, но давай немного спокойнее, окей? Не трать силы на такое количество слов в секунду, потом не сможешь вытерпеть болтовню Клауса. — Рассказать? Послушаешь? — перебивая собеседника, полюбопытствовала Вернер. Германн закашлялся, выдавив: — Да куда ж я денусь... Кх... Вернер вдохнула поглубже и затараторила: — Он рассказал, как Шнайдера пришли на службу! Даниель вел отца за руку, но они явно были в ссоре на момент службы, Олаф постоянно беспокоил сына и, кажется, плохо себя чувствовал. Он что-то сказал Даниелю, и тот убежал — они даже на скамьи сесть не успели! А Шнайдер замешкался, а потом пошел следом, вслепую... — бойко выдала молодая полицейская, осторожно похлопав Александра по спине и заслужив этим разгневанный взгляд. — Хочешь знать, что дальше случилось? — А у меня есть выбор? — На улице закричали, пастор вышел за Шнайдером и увидел, что тот упал, голову разбил... И за сердце, говорит, схватился. А Даниеля и след простыл, его следы успели затоптать на гравийной дорожке. — Вот как... Мишель энергично закивала. — Да, а допрос вел, как я уже сказала, Иварссон! Это так странно, он же криминалист... Но он так серьезно и профессионально держался! — Верю. Спасибо, что рассказала. — Я сейчас пойду к Клаусу, расскажу ему, пойдешь со мной? Найдешь лабораторию самостоятельно? — Сам разберусь... Кх... Давай-давай, я тебя догоню. — Ладно, тогда до встречи! — Вернер лучезарно улыбнулась на прощание, неловко пригладив рукой свои светлые кудрявые волосы, и почти что вприпрыжку побежала к выходу из кафетерия. Германн наконец смог совладать со своим жутким кашлем и тихо выругался, сетуя то ли на своё самочувствие, то ли на излишнюю разговорчивость Мишель, то ли на то, что придётся снова ждать дальнейшего развития событий. Стоило налить себе ещё кофе.

***

— Нам сюда. Увы, в кабинете нет окон, но кондиционер работает, — суховато вещал Иварссон, шагая мимо разделённых стеклом залов по так называемой «красной зоне». Почему она называлась красной, Германн так и не понял. Стекло и высокие панорамные окна закончились, и они оказались в очередном коридоре, освещённом бледно-золотистыми лампами. Вигго замер перед белой пластиковой дверью с какой-то табличкой на норвежском, присмотрелся к табличке, нахмурился и, подумав, снял её. — Здесь, думаю, втроём поместитесь. Беккер же собирается пребывать в лаборатории? — Да, вы абсолютно правы… Иварссон нажал на ручку двери, и та с натужным скрипом открылась. В кабинете было темно, и Германну почудилось какое-то движение и неясное свечение в дальнем углу. Кроличья нора. Вигго что-то проворчал под нос, выискивая на стене выключатель. Наконец раздался щелчок, и под потолком вспыхнула такая же холодная, как будто голубоватая лампа. Германн понял, что ему не почудилось движение и свечение, как оказалось, экрана. В дальнем углу небольшого квадратного кабинета с двумя длинными столами, наполовину скрытый монитором стационарного компьютера, сидел очень знакомый человек. Штефан, здравствуй. Как твоя работа? Ничего, понемногу? Я так рад. Я хотел бы извиниться перед тобой. — А… Кто его сюда пустил? — растерянно пробормотал Германн. Кого-кого, а студента — боже правый, он со спины показался ему таким родным, что сердце защемило, и горькая тоска, его вечная подруга, на один болезненный миг вдруг вернулась к нему, — он точно не ожидал встретить в этом месте. В конце концов, Харри не положено здесь находиться. Да и Германн просил его держаться подальше... — Андерсен, что ты здесь делаешь? — грозно спросил Вигго. Студент поднял голову, оторвав взгляд от экрана телефона, посмотрел на Иварссона своими стеклянными глазами, вытащил из уха наушник и мимолётно оскалился. При таком освещении он ещё больше напоминал того, кого больше нет. — Я просто искал тихое место, где можно было бы спокойно почитать о наших убитых, — ответил он своим оглушительно звонким голосом. — Здравствуйте, фрёкен Вернер, фрёкен Майская, здравствуйте, инспектор. — В темноте? — недоверчиво осведомился Вигго. — Да, так вполне уютно. Андерсен поднялся. Высокий, совершенно непропорциональный, сухощавый, похожий на плохо сделанную марионетку, управляемую дряхлым слепым кукловодом, он выбрался из-за стола и замер. — Ну, теперь уже тихо не будет, так что придется вам поискать другое укрытие, — быстро сказала Лиза, делая шаг вперёд и бросая внимательный взгляд на Германна. — Я же просил тебя не лезть, — едва слышно произнёс Александр, поравнявшись со студентом. — Я не могу вот так взять и бросить всё, герр Германн. Да и я не обязан вас слушаться, — спокойно ответил Андерсен. — Извините уж. — Сейчас-то тебе придётся уйти. Это наш кабинет. — Ради бога… До свидания, — попрощался уже со всеми Харри и быстро выскочил из помещения. — Так, — напомнил о себе Иварссон, — располагайтесь. Компьютер у дальней стены рабочий, у второго проблемы с экраном, но его должны будут со дня на день починить. Извините за неудобства. Вопросы? Германн покачал головой, и Вигго изобразил вымученную улыбку. — Тогда включайтесь в работу. Найдем этого Джона Доу. — Так точно. Германн окинул взглядом однотонные стены, небольшой шкаф с парой папок на полках, длинные столы. Ничего такого. Он прошел к компьютеру — большой пыльный монитор, системник на полу, всё как обычно. Александр плюхнулся в скрипучее кресло, где только что сидел в кромешной темноте Андерсен, и включил компьютер. Лиза и Мишель вошли следом; Майская, не глядя на Германна, тут же уселась за второй стол и достала из сумки пустые листы и ручку. Мишель подошла к стеллажу и достала оттуда одну из папок. — Тут какие-то старые отчёты... Германн не ответил. Он открыл почту и вбил известные ему логин и пароль от рабочего ящика Майской, на который должен был уже прийти архив отчётности по делам, которыми занимался Хенрик Финне. — Сколько? — изумлённо присвистнул Германн, щурясь одним глазом на экран. — Ничего себе защитник… Наверное, за такое количество клиентов он получил немало денег. — Если не хочешь, можешь не читать, к тому же, на сегодня мы уже должны были закончить, — негромко отозвалась Лиза. Мишель тут же подскочила к ней. — Но мы же только начали! Ещё столько всего неизвестно, — скороговоркой выпалила она. — Постепенно, Миша, постепенно все узнаем. Основные допросы все равно завтра, — откликнулась Майская, не отрываясь от отчёта. — Хорошо, — кивнула поникшая Вернер, — я тогда к Беккеру. — Замечательно, только постарайся не перетруждаться, хорошо? — Да, — Мишель подскочила к двери. — Я тогда скоро вернусь! Она выскользнула в коридор, и Лиза крикнула ей вслед: — Удачи! Германн досадливо поскреб затылок и вернулся к кратким сводкам по всем процессам, в которых участвовал Финне. Он открыл первый попавшийся файл и пробежался по нему глазами. Убийца ребёнка и мужа, признана невиновной благодаря Хенрику. Далее… Перед глазами мелькали мелкие строчки, бесконечные тексты, отдалённо напоминающие двоичный код. Мысли были уже очень далеко. Жаль ли тебе тех, с кем расправились подзащитные Финне, Джон Доу? Почему ты сам убиваешь, Джон Доу? А жаль ли тебе тех, с кем расправился ты сам? Слышишь ли ты во сне их крики и просьбы о помиловании, Джон Доу? Джон Доу? Джон Доу. Джон Доу... Неопознанное тело. У тебя нет лица, Джон Доу, или их слишком много? Может быть, это лицо мальчишки в очках? Может, это лицо хрупкого, наивного Харри Андерсена? Германн медленно моргал, чувствуя, как его клонит в сон. Может, включить кондиционер и выпить ещё кофе? Он сбросил с плеч кожаную куртку и, пускай с большим трудом, но расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Александр все никак не мог вспомнить, что же такого пугающего, пробирающего до мурашек было в сказке про Алису в Стране чудес. — Я закончила, — подала голос Лиза. — Пойдем? — Чт... А, да. Нет, я ещё немного побуду. — Хорошо. Только не засиживайся допоздна, окей? — Как скажешь. Не волнуйся. Он проводил уходящую Майскую, собиравшуюся сегодня вернуться в гостиницу, усталым взглядом и снова уставился на мелко напечатанные тексты. Предатели, убийцы, лжецы… Строчки, строчки, строчки... Глаза предательски слипались, хотелось прикрыть их от беспощадного холодного света хотя бы на пару минут. Германн мотнул головой и опустил её на руки. Ничего, сейчас глаза немного отдохнут, и можно будет продолжить. Не уйдешь, Джон Доу. По позвоночнику пробежали мурашки. Он вспомнил, что его так тревожило в детской сказке Льюиса Кэролла. Карты. Карты, которые ходили и говорили, карты, которые были живыми. А ведь и Финне, и у Шнайдера были эти самые карты. Какое безумное, абсурдное совпадение. И ведь чем-то они так похожи на эти карты, такие же шестерки, подвластные бессердечной червонной королеве. Стоит ей сказать: «Головы с плеч!» — и головы полетят, и шестеркам конец, если они ослушаются. Даже белый кролик не может быть полностью защищён. Какая жестокая сказка. Германн вспомнил старый мультфильм Уолта Диснея, где Алиса очнулась от своего абсурдного сна в тот момент, когда эти живые говорящие карты обрушились на неё. «Её накрыло лавиной карт, и она проснулась...» — успел подумать он и провалился в забытьё.

***

Отражение блестит, стекло звенит, отдаёт обратно эхо криков — «слышишь ли ты их во сне»? Слышишь ли ты эти крики во сне, Джон Доу, Харри Андерсен, Александр Германн? Плачет маленький мальчик, катятся по рельсам поезда. В стёклах очков спряталась затаённая злоба. Его очки – зеркало. У Джона есть второе имя, оно известно всем и каждому, но за первой чертой буквы не угнаться. Мальчик кричит, желает, чтобы все умерли. В нём много боли, слишком много. Он вырастет и станет самым страшным человеком на свете. Я ли это кричу? Ты ли это кричишь? По ту сторону кто-то есть — ты есть, Джон Доу, Харри Андерсен, но в отражении только Александр Германн. Зеркало Гезелла. Я на допросе, ты — Джон, Эвен, Вигго, Марсель, Пер-Эрик — ты наблюдатель, у тебя тысяча лиц, тысяча взглядов. Кто допрашивает? Ты? Он? Она? Они? Отражение блестит, стекло звенит, включается запись. По ту сторону зеркала только Александр Германн. Я убийца, я убит, я тварь и когда-то был чудесным ребёнком — не зря зеркало Гезелла придумал детский психолог, это всё для меня. «Я — это ты» — говорит отражение. Мальчик обещает, что перегрызёт всем глотки. Мальчик говорит, что знает меня. Со мной весело, но я слишком жесток. Я всё это заслужил. Запись останавливается. Это не для протокола. Я заслужил быть убийцей, я заслужил быть убитым — голову с плеч, голову с плеч! Я — Олаф — жертва, я — Даниель — преступник, я — Джон, Харри, Александр — наблюдатель, у меня тысяча лиц, тысяча взглядов одним-единственным глазом. Множество лиц — колода карт, шестёрки и тузы. Я шестёрка или туз? «Я умру?» Отражение блестит, стекло звенит. Я кричу от отчаяния, и кто-то мне отвечает с той стороны. Это отражение? Это ты? Это из прошлого — Штефан? Это из настоящего — Клаус? Это из будущего — Мишель? Колода рассыпалась. Я никогда не узнаю, кто кричит — это останется у меня в голове, не отразится в зеркале. Всё в голове — сволочь и тварь, жертва, преступник, наблюдатель. Голову с плеч!

***

— Дрянная погода, — пробурчал Маркус, наливая себе чай из термоса. Германн угрюмо взглянул сначала на Гретте, только что вошедшего в кафетерий, а потом на панорамное окно с видом на Грёнланн. За окном было ещё не очень светло, так что помещение было искусственно освещено. На улице крупными хлопьями шёл мокрый снег, который, касаясь земли, тут же таял и исчезал практически без следа. Небо было угнетающе серым, тяжеловесным; оно напоминало покрытое пылью древнее зеркало, в котором отражались мерно плещущиеся стальные воды Осло-фьорда. По толстому стеклу стекали холодные капли — как будто сама Снежная королева прилетела с крайнего севера Скандинавии, чтобы выплакать всю свою боль, не боясь того, что её слёзы замёрзнут, превратившись в маленькие колючие льдинки. Александр поёжился и накинул на плечи старую потёртую кожанку. На плечах красовались немного неуклюжие заплатки-погоны, пришитые невесть когда. Вечно заедающая застёжка-молния тускло поблёскивала в свете мигающей лампы. — Ладно я, у меня зонт и пуховик. Но вы в своей тонкой куртке! — сочувственно вздохнул Гретте и, подумав, поставил перед инспектором пластиковый стаканчик с горячим чаем. — Я и не уходил, — хрипло бросил Александр и подозрительно покосился на тёмную жидкость. — Здесь задремал. — А я-то думал, почему вы так рано пришли... — Гретте расплылся в благожелательной улыбке. Со своей пламенно-рыжей шевелюрой, с веснушчатым лицом, напоминающим поле оранжевых цветов, невысокий норвежец в красном вязаном свитере напоминал редкий для этих краёв солнечный луч, который спрятался здесь от бушующей стихии. — Постарайтесь поберечь своё здоровье. Говорят, трудоголизм хуже алкоголизма. Германн нахмурился. — Хуже алкоголизма, как же, — едва слышно фыркнул он и потянулся за чаем. На вкус тот действительно был неплох — крепкий и обжигающе горячий, но сахар, явно размешанный в термосе в огромном количестве, портил все удовольствие. Маркус зевнул и дружелюбно взглянул на Александра из-под золотисто-рыжеватых ресниц. Глаза у него были небольшие, круглые и светлые; веснушки рассыпались под ними мелкими брызгами краски. Весь его облик порождал ассоциации с маленькой пустынной совой. Германн, внешне напоминавший скорее растрёпанную ворону, закашлялся и снова отхлебнул этот вкусный, но отвратительно сладкий чай. — Не могу пить здешний кофе, инспектор, поэтому таскаю с собой чай, — засмеялся Маркус. — У нас в Норвегии довольно тяжко с зерновым кофе, а растворимый, ну, сами понимаете... Ой, я вспомнил потрясающую историю об одной даме, которой очень уж хотелось выпить нормального кофе. Хотите послушать? Германн слушать не хотел. Он допоздна искал хоть какие-то зацепки, а затем уснул на несколько часов, согнувшись пополам на стуле, пока не проснулся от очередного неприятного сна. Ему меньше всего на свете хотелось сейчас выслушивать какую-то бесполезную болтовню. Он посмотрел на Маркуса тяжёлым взглядом из-под сдвинутых бровей. Норвежца этот угрожающий взор совершенно не смутил. — Так вот. Есть у меня знакомая из России, работала в нашем посольстве, — Маркус плюхнулся на соседний стул рядом с Германном. — Бойкая, суровая, а уж как пошутит!.. В общем, замечательная дама, к тому же образованная. Советская закалка! И вот, как-то раз случилось ей оказаться здесь в командировке на полгода. И захотелось ей настоящий кофе, зерновой, сваренный в турке. Но... Гретте снова заглянул в термос, подлил ещё в стаканчик Александра и отпил из своего. — Но, увы, зерновой кофе у нас мало где купишь. И она обошла все магазины в Осло и даже в Берген заглянула, все ради того, чтобы найти, где же купить кофе. И наконец нашла, но варить-то не в чем! Так она вышла на турка, который привёз с собой эти самые джезвы. Но он не собирался ей их продавать — нет и всё тут! Но, как я и сказал, дама была советской закалки, она, между прочим, старший лейтенант в резерве, — понизив голос, добавил Маркус. — Так она взяла у него джезву в аренду, под залог! Зато смогла выпить наконец вкусного кофе, а не вот это вот... — Это, конечно, все очень интересно, Гретте, — оборвал этот поток сознания Германн, — но не могли бы вы рассказать, кого всё-таки вызвали на сегодняшний допрос? Маркус моргнул и усмехнулся. — Ну конечно. Можно на «ты», мы здесь все свои, — он достал из небольшой плоской сумки помятый лист и протянул инспектору. — Вигго сказал, что тебе, скорее всего, тоже кого-нибудь поручат. Германн хмыкнул, отметив, как легко этот низкорослый норвежец перешёл на «ты», и пробежал глазами по списку имён и выжимкам из досье. Вызвали пять человек: двух женщин и трёх мужчин. — А что вы вчера выяснили? — поинтересовался он. — Отчёт сдали, но Лиза так и не рассказала, что вы нарыли, кроме подозреваемых. Маркус тут же помрачнел и отвёл взгляд. — Ничего особенного. Какие-то мелкие детали, в распечатке все есть, — насупившись, ответил он. — Сайт взломали, статью выложили как-то в обход редактора. Такое мог провернуть либо кто-то, кто имеет отношение к технической части, либо непосредственно главный редактор. Главреда мы тоже позвали — вот он, в этом списке. Александр медленно кивнул и залпом допил этот ужасно сладкий чай, сморщившись от вкуса, но почувствовав, как внутри разливается какое-то особенное тепло. За окном все ещё падали сизые хлопья снега, один вид которых заставил Германна вздрогнуть. Снежной королеве, видимо, было очень плохо. Телефон издал короткую трель — пришло сообщение. Александр взял мобильник и пробежался по экрану глазами. Лиза, кто же ещё? Написала, что волнуется, спросила, где он. Короткий ответ: «Я все ещё в полицейском управлении. Задремал. Прости.» Германн отложил телефон и снова посмотрел на Гретте. А кто же он в этой сказке про девочку Алису? Безумный шляпник с рыжей гривой? Додо, который ходит по кругу? Или очередная карта? — God morgen, — раздался низкий бархатный голос откуда-то слева. — Вы ранняя пташка, герр Германн, это похвально. К ним широким шагом направлялся Эвен Хоффман, одетый в строгий светло-серый костюм, придававший высоченному начальнику облик вставшего на задние лапы белого медведя. Седые, коротко подстриженные волосы, с которых все ещё капала вода, довершали сходство с арктическим хищником. Эвен улыбнулся спокойно и устало и кивнул Германну и Маркусу в знак приветствия. Следом за начальником, к ужасу Германна, прошествовал Одд — огромный пушистый мейн-кун. Наглый кот заметил их и направился к усиленно подзывающему его Маркусу. Гретте, только что выглядевший расстроенным, просиял от счастья при виде Одда. Александр ненавязчиво передвинул свой стул подальше к стене, когда кот, громко мурлыча, запрыгнул на стол. Эвен, глядя на эту картину, негромко засмеялся — низко, раскатисто, похоже на отзвук грома — и взял Одда на руки. — Чудесное создание, — улыбнулся Маркус. — Что же, это прекрасно, что вы пришли так рано, но постарайтесь не тратить время, хорошо? — мягко заметил Хоффман. — Допивайте кофе и за работу, господа, где-то через полчаса здесь уже будут подозреваемые. Герр Германн, есть опыт в проведении допроса? Хоффман казался нахохлившемуся, съёжившемуся на своём стуле Александру ещё более высоким и широкоплечим. На секунду взгляд Германна зацепился за руки шефа — исполинские широкие ладони с длинными пальцами, которыми Эвен осторожно чесал кота за ухом. Какая-то странная сила чувствовалась в этом человеке — сила, под покровительством которой одновременно чувствуешь себя в безопасности и под угрозой. Он не очень походил на персонажа безумной сказки. — Да, есть. — Отлично. Тогда вам нужно будет допросить ее, — Хоффман ткнул пальцем в одно из имен на листе. — Евгения Преображенская, системный администратор. Я попросил Вернера подготовить для вас всю информацию о ней. Скоро это будет готово. Начинаете в одиннадцать. — Окей.

***

Была уже половина одиннадцатого, когда Германн наконец выбрался из тесного кабинета, предоставленного ему и его коллегам-немцам, и направился к допросным. Лиза, которая пришла за час до этого, отчитала его за то, что он не ночевал в отеле, но Александр только отмахнулся. Беккер в кабинете не появлялся, но Германн знал, что Клаус сразу же направился в морг — он собирался ещё раз осмотреть тела. В Красной зоне было довольно людно, Германн успел заметить среди всех прочих пару пока едва знакомых лиц: улыбчивого мужчину в яркой рубашке, кажется, по фамилии Заль, и Вигго, который громко раздавал указания на норвежском. Инспектор отыскал взглядом апельсиновую голову Маркуса и схватил норвежца за плечо. Тот вздрогнул и резко развернулся. — Что они говорят? — порывисто поинтересовался Германн. — Произошла небольшая путаница в том, кто кого должен допросить, — при виде Александра Гретте тут же просиял. — Уже все в порядке, небольшая заминка. Тебе, кстати, в первую допросную, но сначала нужно дождаться подозреваемых. — Ага. Евгения Преображенская. Теперь Германн знал о ней чуть больше. Двадцать пять лет, потомок эмигрантов из России, закончила университет Осло по специальности, названия которой полицейский не помнил, но это точно было что-то, что связано с программированием. Странно, но другой информации полицейские не нашли. Она вообще была довольно загадочной личностью… Постепенно небольшое столпотворение разбежалось по коридорам, кабинетам и этажам, и вместе с Александром их осталось пятеро — те, кто ждал своей очереди. Вдоль стены выстроились сухопарый офицер с неприветливым лицом, которого Германн видел впервые (позднее выяснилось, что это товарищ из отдела, которого выдернули на работу в его выходной), Маркус, переминавшийся с ноги на ногу, и Вигго с ещё одним незнакомцем, сосредоточенно переговаривавшиеся на норвежском. Неожиданно из двери в допросную выскочил уже знакомый белый кролик. — Андерсен, что ты здесь делаешь? Тебе нельзя на допрос, — негромко протянул Вигго. Студент, все такой же нездорово тонкий, как щепка, отдёрнул рукав рубашки и взглянул на крупные наручные часы. Ну конечно. У белого кролика обязательно должны быть часы. — Вы все равно начинаете через пять минут. Взгляд его стеклянных голубых глаз быстро скользнул по полицейским, избегая контакта с чужими взглядами. — Я уже ухожу. — Давай, поторопись, — голос Иварссона, кажется, немного смягчился. — Ты как вообще здесь оказался? — Добрые люди открыли мне дверь, — секундная усмешка. Взгляд Германна упал на руки Харри — узкие ладони и длинные пальцы, похожие на конечности паука — такие же цепкие и подвижные. Консультант перебирал ими провод от наушников, эти же пальцы цеплялись за пуговицы на плаще, перебегали на запонки и двигались непрерывно. — Простите, я не опоздала? Александр тут же поднял голову и увидел невысокую девушку, лицо которой показалось ему знакомым — кажется, это была та дама, которую он должен был допросить. Фотография в досье не лгала: она и правда обладала редкой красотой. Во всём — сдержанность и строгость, чёткость форм, гармония цвета; она была стройной, но с широкими плечами, по которым сбегали волнистые светлые, золотисто-пшеничные волосы. Из копны этих волос выглядывало узкое лицо с маленькими, словно кукольными чертами лица: остренький нос, тонкие губы. Большие умные серые глаза смотрели спокойно и уверенно, как будто даже с лёгкой насмешкой. Каждая чёрточка в её облике словно твердила: «Не стоит меня недооценивать». Довершала образ девушки её необычная одежда. Из-под расстёгнутой черной кожаной куртки, похожей на ту, которую так нежно любил Германн, выглядывало лёгкое весеннее платье до колен, светло-персиковое, с широким подолом. На ногах вместо, возможно, более ожидаемых туфель красовались грубые ботинки на шнуровке. — Вы Евгения Преображенская? — Да, это я, — девушка улыбнулась. — Вчера меня вызвали на допрос. — Хорошо, проходите, — кивнул Александр, пропуская вперёд необычную особу. Она уверенным, широким шагом двинулась по коридору, поздоровалась с Маркусом, проходя мимо. Германн направился следом. — Доброе утро, — она одарила Андерсена ещё одной мягкой улыбкой. — Вы не похожи на полицейского, тоже на допрос? — Я... Я не... Я консультирую полицию, как частный детектив... — неожиданно Харри вытянулся в струну, даже осклабился, но его лицо все ещё было залито красной краской, а свою уверенную реплику он внезапно испортил совершенно нелепо и стыдливо. — Вот... Как-то так... — Интересно, — откликнулась Преображенская. — Я Евгения, а вы? — Андерсен. Харри Андерсен, рад знакомству. Она звонко рассмеялась чистым заливистым смехом, оборвавшимся через пару секунд, словно звук резко выключенного радио. Андерсен из-за этого снова съёжился, будто став ниже ростом, и, кажется, покраснел ещё больше, если это вообще было возможно. — Рада знакомству. — Так, голубки, хватит шушукаться, время поджимает, — проворчал Андерсен. — Холе, брысь отсюда. Германн, удачи. — Ага, — негромко откликнулся Александр, все ещё довольно ошарашенный странной реакцией консультанта. — Фрау Преображенская, за мной.

***

В комнате для допросов номер один горел яркий белый свет. Германн сощурил зрячий глаз и поморщился, мельком взглянув на зеркальную стену. Интересно, кто там? Точно должен был быть Эвен, он собирался присутствовать на допросах. Но кто ещё? Возможно ли, что за этим полупрозрачным стеклом притаился белый кролик? Или кто-то из шестёрок Джона Доу, ходячих карт, чьи движения уже распланированы? Они с Евгенией были здесь как на ладони. Германн ненавидел эту деталь в комнатах для допросов — проклятое зеркало Гезелла. За ним чувствуешь себя жуком под стеклом. Он снова вспомнил, что Гезелл придумал это зеркало для наблюдения за детьми с ментальными заболеваниями, чтобы увидеть их в «естественной среде обитания». Почему-то от этой мысли по спине пробежали мурашки. Германн дождался, когда девушка сядет за стол, такой же невыносимо белый, как освещение над ними, и опустился на свободный стул. Инспектор откашлялся, надеясь, что голос не будет звучать хрипло, и бросил на стол папку с досье Евгении. Папка проскользила по ровной поверхности и оказалась в центре, на равном расстоянии от них обоих. Александр достал из кармана ручку и небольшой блокнот. Евгения наблюдала за его действиями, приподняв бровь. Она положила руки на стол — движения девушки были спокойными и расслабленными. У нее были миниатюрные ладони с коротко подстриженными аккуратными ногтями. На указательном пальце тускло блестело металлическое кольцо. Евгения Преображенская выглядела так, словно ее ровным счетом ничего не беспокоило. — Начнем, — Германн включил диктофон. — Проводится допрос по делу об убийстве Хенрика Финне. Подозреваемый по делу — Евгения Преображенская, допрос ведёт Германн... Александр. Он поморщился, произнеся свое имя, и продолжил. — Евгения Преображенская, вам известны ваши права? — Да. — Хорошо. Германн быстро и отчётливо произнес дату и точное время, и с официальным вступлением было закончено. — Итак. Вы выпускница университета Осло, по специальности... — Математическая лингвистика и языки программирования. Верно, — девушка коротко улыбнулась. — Неплохо, но постарайтесь меня не перебивать, — буркнул полицейский. — Вы работаете системным администратором в редакции Дагбладет? — Да. — В чем заключается ваша работа? — Под мою ответственность попадает всё, что связано с корректной работой сайта газеты. — Понятно. Значит, вы должны знать, каким образом злоумышленнику удалось опубликовать статью в обход редактора? — Конечно, — на лице Евгении ни дрогнул ни один мускул. Инспектор затаил дыхание. — И как же? — осторожно спросил он. — Если опустить технические детали, то нужно иметь доступ к редактированию сайта и права администратора. — Вот как, — Германн сделал вид, что пишет что-то в блокноте, нарисовав несколько закорючек. — Офицер, такой техникой вы вряд ли меня напугаете, — сдержанная улыбка. — Не волнуйтесь, я и так вам всё расскажу. Александр сощурился, раздражённо щёлкнув ручкой. — Постарайтесь четко отвечать на мои вопросы и не обращать внимание на «техники», — процедил он. — Хорошо. — И у кого есть доступ к редактированию сайта? — У главного редактора, сисадмина и помощника сисадмина. — Значит, — Германн невольно подался вперёд, — у вас тоже? — Конечно. Я это и сделала, — просто ответила Евгения. Германн поперхнулся от неожиданности. Как непринуждённо указала она на свою причастность, словно речь шла совсем не об убийстве! — Чт... Кх-кха, — Александр, как назло, хрипло закашлялся. — Кх... Проклятье... — Простудились? — услужливо поинтересовалась Евгения. — Да, немного. Кх... Прошу прощения. — У меня есть леденцы, помогут от боли в горле. — Нет, спасибо, — пробурчал полицейский. — Как скажете, — девушка пожала плечами. — Они вкусные, мятные. Германна передёрнуло. — Так... Вы сказали, что это вы опубликовали статью? — Да, это так. Сама невозмутимость. — Не поделитесь, зачем? — Начну сначала. Где-то месяц назад со мной связался Джон Доу. Конечно, на тот момент я не знала, что он может из себя представлять. Мы переписывались по электронной почте. — Где вы с ним познакомились? — На форуме программистов, он спрашивал насчёт того, какую систему против взлома лучше установить на сайте. Мы разговорились, он был довольно интересным собеседником. В какой-то момент я, честно говоря, начала разделять его... Идеи? — Идеи? — рыкнул Германн. — Убивать людей — это идеи? Он почувствовал, что снова начинает злиться. — Ни о каких убийствах тогда и речи не шло, — возразила Евгения. — Просто он... Он был за справедливость и честность. Он осуждал современное общество, но не производил впечатление фанатика или экстремиста. — И что было дальше? —Джон Доу решил вывести одного из самых успешных адвокатов в стране, Хенрика Финне, на чистую воду. Он обещал, что не будет его убивать, ни в коем случае, только напугает и заставит повиниться в защите самых отвратительных преступников. Это признание должно было с большой вероятностью разрушить его карьеру. Я хотела обратиться в полицию, потому что действия Джона Доу были незаконны, но он начал мне угрожать. Германн внимательно вгляделся в лицо девушки. Оно было непроницаемым, серьёзным и вблизи совершенно не напоминало кукольное. В этот момент она казалась старше, чем было на самом деле. — Вы не выглядите запуганной, — честно признался он. — Увы, семейная черта. Сдержанность у меня в крови. Я даже плакать не умею. — Сочувствую. Евгения посмотрела на него внимательным долгим взглядом. — В назначенный день и час он написал мне, что всё-таки приведет свой план в исполнение. Он прислал мне на почту статью, жуткую по своему содержанию. Я спросила Джона Доу, почему он нарушил обещание — не убивать Финне, однако он убедил меня в том, что никто не пострадает. Я поверила, увы. Правда, я все равно замешкалась, боялась начать действовать, и тогда он прислал мне фотографию... Она замялась. — Фотографию? — Да, — она вытащила из кармана телефон, нашла что-то в галерее и показала Германну. Александр прищурил зрячий глаз, разглядывая снимок. На нем было видно офис, разделенный тонкими перегородками — самый обыкновенный. За ближайшим столом спиной к фотографу сидела девушка. Светлые волосы скрывали ее лицо, но инспектор узнал в ней Евгению. Кажется, на фотографии она была одна. Германн похолодел. — Фотографию мне прислали в 18:30, в то время все уже ушли. Я была одна и не слышала ничего. — Это мог сделать, к примеру, охранник? — Сомневаюсь. Я бы смогла различить его шаги. Я осмотрела весь офис, но не нашла никого. Скорее всего, тот, кто сделал снимок, сразу вышел. Не знаю, кто это мог быть, но я очень испугалась и сразу же опубликовала статью. А позже узнала, что Финне нашли мёртвым. На этом все. Германн закашлялся. Похоже, её действительно нельзя было обвинить в добровольном содействии убийце. — Преступник больше не связывался с вами? Евгения покачала головой. — Нет. Я могу дать вам адрес и пароль моей электронной почты, там все сообщения от Джона Доу. — Спасибо. Вам известно ещё что-то? — Хм-м. Думаю, нет. — Вам известно что-то ещё о личности Джона Доу? Настоящее имя? Род деятельности? Внешность? — Нет, совершенно ничего, кроме того, что он собирался запустить какой-то сайт, но при этом полный ноль в программировании. — Вы переписывались на норвежском? — Да. — Он присылал вам какие-либо фотографии? — Нет, только ту, которую я вам показала. Германн чувствовал, что его начало немного знобить. То ли температура поднялась, то ли его так взбудоражил рассказ Евгении. Она все ещё выглядела невозмутимой внешне, только помрачнела и поджала тонкие губы. Александр протянул ей блокнот. — Напишите здесь адрес своей электронной почты и пароль. — Значит, блокнот не только для красоты? — невесело усмехнулась она. — Хорошо. Девушка быстро записала адрес и пароль и вернула блокнот Германну. — Благодарю. Странный вопрос: вы живёте одна? — Это вопрос личного характера, офицер? — Нет, нет! — Германн покачал головой. — Это только о вашей безопасности. Джон Доу знает, где вы живёте? Евгения нахмурилась. — Вряд ли. Но я понимаю, к чему вы клоните, офицер. И да, живу я одна. Германн вздохнул. — К сожалению, мы пока не можем снять с вас все подозрения, Преображенская. Скорее всего, понадобится повторный допрос. А до этого вы будете находиться под стражей. — Меня посадят? — Господи, нет, конечно! Вы сможете вернуться домой, вас отпустят под подписку о невыезде. Правда, вы будете находиться под наблюдением. Это необходимо для вашей же безопасности. — Хорошо, офицер. — Тогда, — Германн встал, — на этом можно считать официальный допрос оконченным. Он снова проговорил дату и время и выключил микрофон. Евгения встала и вежливо кивнула. — Спасибо. Они вышли из допросной. Германн выключил за собой свет. Волшебное зеркало для наблюдения за больными детьми погрузилось в темноту. — И что, я могу сейчас пойти домой? — поинтересовалась Евгения. — Да, только пара формальностей. Вам придется заполнить несколько заявлений этажом ниже. И приходите завтра, хорошо? Мишель, — Германн повернулся к коллеге, которая вышла из комнаты, откуда просматривалась допросная, — проводишь Евгению в справочную? — Конечно! — Вернер просияла. — Офицер... — Можно просто Германн. — Хорошо, Германн. Можно вопрос не для протокола? — осторожно спросила Преображенская. — Э-э? Конечно. — У вас очень хороший и чистый английский, но произношение довольно необычное. — Мой родной язык — немецкий. — Это я сразу заметила. Но есть еще интересная особенность... Вы знаете русский? — Да, моя мать была из России, — нехотя отозвался Александр. — Неужели? У вас очень звонкая «р». И вы первый, кто смог правильно произнести мою фамилию, — Евгения улыбнулась. — Извините за излишнее любопытство. Она повернулась к Мишель. — Идём, я провожу, — протараторила Вернер. Германн проводил взглядом Вернер и Преображенскую. Голова болела и казалась чугунной, а в глаза словно песка насыпали — сказывались плохое самочувствие и недостаток сна. Стоило выйти на улицу, немного подышать воздухом.

***

Германн глубоко вдохнул. Воздух был сырым, холодным и пах озоном, который придавал пространству вокруг особенную свежесть. Мокрый снег, переходящий в дождь, наконец прекратился. И без того небольшие сугробы вокруг здания полицейского управления изрядно уменьшились в размерах из-за таких осадков. Грёнланн, вопреки своему названию, напоминающему о летней поре, был серым и размытым, словно кто-то плеснул на рисунок водой, и акварельные краски растеклись, оставив пятна и разводы. Тучи все так же мрачно нависали над городом, хотя где-то вдалеке, кажется, начинало проглядывать солнце. На улице стало немного легче, даже голова, кажется, перестала так сильно болеть. Александр опустил веки и плотнее запахнулся в куртку. В голове всплывали отрывки из разговора с Евгенией. Странная всё-таки. Казалось, настоящий страх был ей совершенно неведом. Правда, опыт говорил, что каждая жертва по-разному реагирует на угрозы, а она заявляла о том, что не может плакать. Германн ее выдержке мог бы только позавидовать. Евгения чем-то ему нравилась. То ли из-за серьёзной сосредоточенности, то ли из-за того, что внутри у неё как будто стоял прочный железный стержень. Белый кролик, кажется, тоже был впечатлён. Интересно, где он со своими ниточками? Наверняка куда-то мчится, чтобы не опоздать. Было зябко и несколько одиноко. Дешёвые сигареты, купленные в ближайшем к управлению магазине, давным-давно кончились, и Германну оставалось только греть руки зажигалкой, подаренной ещё отцом. Вся жизнь — дым. Не различить ни горя, ни радости, ни друзей, ни врагов. Пепелище после пожара, удушье, смерть. В зыбком тумане застучали чьи-то каблуки. Приближение потерянной тени. Полицейский развернулся и увидел Андерсена. Тот вышел из-за угла, слегка покачиваясь, будучи погружённым в свои мысли целиком и полностью. В руке у него тлела тонкая длинная сигарета — они чем-то были схожи с этой сигаретой, оба вытянутые и выгорающие, недолговечные, хрупкие и ужасно вредные, вызывающие чувство пронзающей грудную клетку ностальгии и скорби по давно ушедшим временам. Своя эстетика, за которую потом обязательно придётся поплатиться. — Тоже куришь? — спросил Германн, когда Харри подошёл ближе, и выразительно посмотрел на него, привлекая внимание. Вера Александра в силу взгляда была непоколебима — и сейчас она снова получила оправдание, когда студент заметил его и даже вытащил из уха один наушник. — Вы что-то хотели? — Знаешь, что курить небезопасно? — хитро сощурился Германн. — Вам сигарета нужна? — безразлично ответил Харри. В голубых глазах сверкнули искорки лёгкого раздражения — наверняка он наслушался нотаций от родителей и сейчас воспринял слова Александра чересчур серьёзно. — Да знаешь… — Германн пошарил по карманам, но, к своему разочарованию, ничего не нашел, кроме зажигалки — подарка отца. — Не помешала бы. Андерсен достал из кармана полупустую пачку и вытащил оттуда сигарету. — Держите. Германн закурил, прикрыв глаза. Курево было бестолковым: очень лёгкая сигарета с мятным фильтром. К сожалению, альтернатив у него сейчас не было. — Знаете, на кого вы похожи? — М? — На Т-800. И шрамы, и глаз... Даже головой делаете, как он. «Мне нужна твоя одежда и мотоцикл», — Андерсен зажал сигарету в зубах и с живым интересом уставился на инспектора. — Ага, проржавевший насквозь Терминатор. И заклёпки отваливаются... — устало и безразлично пробормотал Германн, докуривая сигарету и туша бычок. Сон, чёртов сон, лишь бы только прилечь ненадолго, лишь бы только немного поспать... — Мне кажется, что это забавно. Вы реально похожи на железного робота из будущего. — Ой, заткнись… Не смешно. Они долго стояли молча. Им нечего было друг другу сказать: слишком уж они были разные, слишком мало было доверия между ними. Германн ёжился на холодном ветру и думал, как жутко скрипит его механическое сердце. О чём думал Андерсен, не угадал бы никто. — Тебе понравилась эта Преображенская? — наконец вымолвил Александр, нарушая тяжёлое, болезненное молчание. — Ну… Мертвенно-бледное лицо консультанта покрылось яркими-яркими пятнами, окрашиваясь в нездоровый красный. Светлые, почти прозрачные глаза не смотрели на собеседника, взгляд был отведён куда-то в сторону, создавая впечатление, что Харри крайне обескуражен и не знает, как отреагировать. — Берегись. Полицейские с жертвами, а тем более с преступниками не флиртуют… И ты не делай этого, если хочешь расследованиями заниматься, — горько усмехнулся Германн и тут же закашлялся. — Да я не… И не собирался даже. Мне нет до неё дела! Андерсен совсем смутился и зажёг очередную сигарету, прячась в едком дыму от зоркого глаза Германна. — Эх ты… Дурак! — рассмеялся Александр и впервые за долгое время вздохнул полной грудью. Давно ему не было по-настоящему весело!.. — Не смешно, инспектор. Я… Пока ещё ничего не понимаю, — отрывисто и сухо произнёс Харри, бросил в мусорку потухший бычок и быстро-быстро зашагал прочь. Германн почесал затылок, по-глупому улыбаясь студенту вслед. Для него любая романтика давным-давно утратила значение. Последний раз, когда он любил, обернулся для него настоящим кошмаром. Сейчас этот кошмар ненадолго отступил, но скоро должен был вернуться, обвивая шею склизкими щупальцами, забираясь в душу и разрывая её на части, погружая Германна в вечный ад — вечный сон… И всё-таки очень хотелось спать… Девочка Алиса спускалась всё глубже и глубже в кроличью нору…

***

Сизо-голубой сигаретный дым кругом — ни зги. Разъедает глаза, дурманит, путает — никого не видно, никого не осталось. Кухня полна этого дыма — она сизо-голубая. Тлеет сигарета в нетвёрдых пальцах, пляшет на кончике последний багровый огонёк. Сон во сне, алкоголь больше не пьянит, голова тяжёлая — р-р-раз, клюнуть носом, качнуться вперёд, назад, вперёд, назад, засыпая вновь и вновь. Кухня своя? Чужая? Не распознать, не разглядеть. Чья это квартира? Где просыпаться во сне, где пробуждаться совсем? Маленький больной ребёнок сидит на кухне и плачет — готов наплакать целое море; море в тумане, кухня в дыму. «Я не умею плакать» — тогда оставайся без моря, останься на суше и потони в пятне белого света, где прокуренные лёгкие не получат воздуха. Кто-то стоит за спиной ребёнка. Холодно, страшно, колышется, завивается сизо-голубая пелена, шепчет что-то ветер, гремит далёкой приоткрытой форточкой. «Не плюй против ветра». Сиди смирно, и тебя никто не тронет. Сон во сне, мираж в матовом зеркале, на грани разбитого стекла. Сигарета затухает, сыпется графитово-серый пепел — погасло красное солнце, отпылал огонёк. Этот ребёнок — испорченный ребёнок, он вертит в руках окурок, невольно обжигаясь, он думает, как взрослый, он испытывает взрослую боль и горечь, он устал, как взрослый, он хочет уснуть, чтобы дым не лез в ноздри, не обволакивал руки, не разъедал глаза. Он чувствует кого-то за своей спиной. Кто прячется среди облачков сигаретного дыма, за матовым стеклом? Придуманный друг? Надуманный враг? Безликая тень? Кто может быть там? Джон Доу. Он совсем рядом, только обратись к нему, протяни руку. Ребёнок оборачивается. Кухни больше нет, осталось зеркало Гезелла. Рад своему изобретению детский психолог. Кто там? Джон Доу. Сволочь, жертва, убийца, убитый. Ребёнок видит себя.

***

Германн резко открыл глаза и быстро заморгал, надеясь, что глаз привыкнет к полумраку — практически все лампы были либо выключены, либо просто приглушены, и кафетерий полицейского управления тонул в темноте. Его знобило, сердце учащенно билось и никак не хотело успокаиваться. Александр потёр глаза, пытаясь вспомнить, что же такое ему снилось. Кажется, это даже был не кошмар, но тогда откуда это ощущение тревожности? Словно его кто-то преследовал, словно он та Алиса из мультфильма Уолта Диснея, которая мчалась по бесконечному тоннелю, пока за ней гнались живые карты. А потом ее накрыло волной. И она проснулась. И Александр Германн проснулся. Он огляделся. Недопитая чашка кофе, раскрытый блокнот и ручка. Так и уснул за угловым столиком. В панорамное окно было видно, что в Грёнланне снова пошел снег — Снежная королева была в отчаянии. Жёлтые глаза фонарей терялись и слезились в белой пелене. Сон уже растаял, но дрожь осталась. Германн достал из кармана телефон — посмотреть время. Три часа, двадцать восемь минут. — Ну охренеть теперь, — прохрипел он, убирая мобильник. Нужно возвращаться к работе. Поспать ещё все равно не получится. Германн встал, потянулся и залпом допил то, что оставалось в пластиковом стаканчике, скривился — остывшей эта дрянь ещё меньше напоминала кофе. Снова выглянул в окно, словно мог различить там что-то конкретное. Столкнулся взглядом с желтеющими фонарными зрачками, поёжился и вышел из кафетерия. На лестнице тоже царил полумрак. Германн в очередной раз поймал себя на мысли, что очень и очень не любит темноту. В темноте и тишине прекрасно живётся не подкроватным монстрам, как принято считать, но собственным призракам. Увы, их у офицера Германна всегда было много. Быстрым шагом, нигде не задерживаясь, он форсировал лестницу и преодолел коридор, залитый непроглядной чернотой, на ощупь нашел дверь в кабинет и рванул за ручку на себя. Он подождал, пока загорится резкое холодное освещение, и облегчённо выдохнул. Вот так спокойнее. Теперь нужно заняться делом. Он сел за компьютер, включил его и попытался снова вникнуть в материалы дела. Перед глазами вновь забегали строчки, из бесконечных мелких букв постепенно складывались образы. Образы тех, кто прятался за спиной Хенрика Финне. Такими они хотели предстать перед судом, скрывая свою гниль. Нет хуже людей, чем те, кто внешне выглядит чересчур прилично, а на деле оказывается последней сволочью. Приторные улыбающиеся лица, нарисованные пластиковые фигурки. Не святые, нет, конечно, никому сейчас не интересны праведники, но ни в коем случае не грешники. Идеальны, но с лёгким забавным изъяном. Безобидной причудой. Цепкие и пронизывающие, насмешливые и самодовольные взгляды. Карл Фергюссон — гениальный психолог и политолог, талантливый журналист, «великий обличитель». Аккуратные редкие волосы, небольшая полнота, придающая солидности, но не говорящая о лени, дорогие костюмы. Улыбчивый, самоуверенный, вызывающий доверие... Врун и конъюнктурщик, бесславный обманщик, которого совершенно не интересовало то, что ложь может навредить. Финне освободил его от ответственности. Юн Хансен — муниципальный депутат, активист и представитель интересов народа. Холодные темные глаза, сильные руки, безупречные рубашки. Борец за справедливость, ужасающийся деяниями преступников и восхищающийся работой законников... Убийца и трус, виновный в смерти невинной девушки. Финне дал ему возможность избежать наказания. Ваня Бор — мать-одиночка, звезда телешоу. Убранные в хвост волосы, ямочки на щеках и аккуратный маникюр. Советница в сердечных делах и помощница во всем, что связано с воспитанием детей, любящая и веселая... Безответственная идиотка, виновная в смерти собственного сына. Финне помог ей не сесть в тюрьму. Юлиус Кауфман. «Берлинский маньяк», серийный убийца, негодяй, который отнимал у родителей их детей и у детей их родителей, прославившийся на всю Европу преступник, который должен был до конца своих дней гнить в заключении… Он даже не заплатил никакого штрафа и отправился гулять на свободе, благополучно пропав с радаров. Полиция уже столько лет не может его найти… И всё благодаря Хенрику Финне! Они все были у Германна перед глазами, он видел их так ясно, словно достаточно было протянуть руку, чтобы дотронуться до них. Всё, что сделал для них Финне — это лживые фарфоровые маски, од которыми легко спрятать неприглядную правда. В этом твой манифест, Джон Доу? В этом была твоя цель? Выставить их такими, какие они есть и какими они всегда были, в том числе и самого Финне. Обличить тех, кто скрылся от правосудия, и уничтожить их, как беспринципного адвоката. В этом твоя мудрость, Джон Доу? «Как легче бы жилось, если бы мы видели друг друга как сквозь зеркало Гезелла», — вдруг подумал Германн. Посмотришь на себя и увидишь таким, каким являешься, как в зеркале, посмотришь на других — и увидишь, какие они, словно сквозь стекло. Было бы проще. Но было бы страшно. Мерзко осознавать, что сам ты мразь, и вокруг могут быть толпы таких же, как ты, сволочей, которые остаются таковыми, даже если они не нарушают закон. Александр откинулся на спинку кресла. Строчки текста бесконечными ровными полосами отражались на чёрной радужке единственного видящего глаза. Смотреть на них, вчитываться в них уже было невозможно. Ничего. Нужно будет потом прогнать по ключевым словам, вдруг что упустил. Германн опустил веки и начал вслушиваться в то, как шумел системный блок компьютера, как где-то за тонкой стеной кто-то переговаривался на норвежском. Полицейское управление постепенно оживало. Сколько же времени он потратил на статьи? Часы показывали 7:40. Скоро придут Лиза, Мишель и... — О, привет. Что ты здесь делаешь в такую рань? Германн приоткрыл зрячий глаз. — Плохо спал, Беккер. Работал. Как дела? Что-нибудь выяснил? Клаус покачал головой. Высокий и широкоплечий, он был одет в короткую синюю куртку, к которой была не очень умело пришита нашивка «берегись качелей». Жена Беккера, Марта, отличалась очень своеобразной иронией. — Пока ничего. Мы провели вскрытие Финне. Ничего нового. — Вот как, — Александр зевнул, прикрыв рот рукой. — Спасибо, Клаус. — Не стоит. Не забудь сегодня позвонить шефу Ленцу. Инспектор хлопнул себя ладонью по лбу. Удар получился довольно сильный, стало даже немного больно. — Черт! Забыл, — прорычал он. — Обязательно. Клаус снова коротко кивнул, повесил куртку на вешалку в кабинете, вытащил какие-то бумаги из стола и вышел со словами: «Если понадоблюсь — я в морге». Германн задумался на несколько секунд, размышляя о мрачности данного высказывания, а затем достал из кармана блокнот и открыл нужную страницу. Почта Евгении. На деле ему было крайне неприятно лезть в чужую личную переписку, но, увы, в данном случае это было необходимо. Он снова завис, рассматривая логин и пароль, выведенные аккуратным убористым почерком и раздумывая, может, переложить это грязное дело на чьи-нибудь плечи. Наконец решил просмотреть переписку вместе с Евгенией, когда она придет, чтобы меньше ее нервировать. Да. Отличный план. А ещё нужно выпить кофе. Снова. В кафетерии, куда направился Германн, было тихо и безлюдно — рабочий день только начинался. В панорамные окна несмело заглядывало солнце, сумевшее пробраться сквозь плотные облака. Германн налил себе кофе и невесело уставился в окно на Грёнланн, где, вопреки названию, практически не было зелени — тёмные деревья стояли голыми. Его взгляд упал на неприметную картонную коробку, стоящую рядом с кофейным автоматом. Она была доверху наполнена небольшими плоскими печеньями. На коробке красовался ярко-желтый бумажный стикер с какой-то надписью на норвежском. Рядом, уткнувшись в телефон, сидел Андерсен. Правда, выглядел он крайне непривычно. Долговязый консультант был одет в светло-серый костюм-тройку, строгий и безупречный. Про галстук «белый кролик» тоже не забыл. Как ни странно, этот непривычный наряд ему необъяснимо подходил, почти полностью уничтожая сходство студента со старшеклассником на выпускном вечере. Напротив, выглядел он в этом гораздо старше и серьёзнее. — Что здесь написано? — поинтересовался Александр у него. — «Берите, если проголодались», — не глядя на коробку, ответил Харри, по-странному раскрасневшийся, как больной чахоткой. Что-то его взбудоражило сегодня, но Германн пока не мог понять, что. — Вот как... Германн снова посмотрел на коробку, пожал плечами и взял несколько штук. В конце концов, последние три дня он выживал в основном на одном только кофе и шоколадках, которые приносила Лиза. Он уселся за крайний стол; Харри тут же примостился напротив. Консультант проигнорировал его недоумённый взгляд и снова уткнулся в экран смартфона. Инспектор только фыркнул и уставился в окно, недовольно надкусывая печенье. Жаль, что в это окно не видно Осло-фьорд. Нужно будет обязательно туда выбраться, когда будет время. Но о каком времени может идти речь, если совершено два убийства, и пока нет ни единой важной зацепки? Нет, расслабляться ещё рано. Печенье было жестковатым, но, как ни странно, очень вкусным. Большие плоские кругляши песочного теста пахли корицей и шоколадом, а вкус напоминал что-то из детства. Кажется, его мать пекла такие же на Рождество. А если нет, то почему Александр, закрывая глаза, представлял украшенную гирляндами ёлку, теплый свитер и мороз, кусающий за щеки, праздничное тепло и смех? От этих воспоминаний тоскливо и сладко защемило где-то в груди, и Германн невольно улыбнулся уголком рта, запивая странное печенье мерзким кофе. Александр заметил, что консультант поднял на него взгляд. При сероватом свете весеннего солнца Харри казался совсем бледным, на костлявых руках проступали синеватые змейки вен, а в стеклянных глазах плясали чёртики. — Чего уставился? — рыкнул он. Андерсен пожал плечами. — Лучше бы хоть вот это печенье ел, — хрипло пробормотал Германн под нос. — Спасибо, откажусь, — Харри отвёл взгляд. — А вам нравится? Германн немного оторопел. Он никак не ожидал такого вопроса. — Ну... Да. Тут корица, — пробурчал Александр, словно оправдываясь. — Корица? Окей. Оба замолчали. Германн недоуменно взглянул консультанта, но тот больше не поднимал головы. Он снова уставился в панорамное окно. Нужно было дождаться Иварссона и работать. — Доброе утро! Кажется, я слишком рано. Германн резко развернулся. Перед ним стояла Евгения Преображенская, которая явно была в приподнятом настроении. Она снова была одета в платье, на этот раз светло-голубое, похожее на летнее небо. Тем не менее, на плечи все ещё была наброшена грубая кожаная куртка, а на ногах красовались армейские ботинки. Андерсен при виде Преображенской тут же приосанился и нервно одёрнул галстук. — Нет, все в порядке, — откликнулся Александр. — Зачем вы меня пригласили? — поинтересовалась девушка. — Ничего такого, на самом деле. — Вы не против, если я присяду с вами? — Конечно. Евгения опустилась на соседний стул и кивнула консультанту. — Харри, так? Вы сегодня замечательно выглядите. Андерсен вспыхнул. — Д-да, спасибо! Вы т-тоже прекрасно... Выглядите, — пробормотал он, выдавив кривую улыбку. — Итак, о чем вы хотели меня спросить? Она подперла подбородок раскрытыми ладонями. Жест получился очень детский, но ей он необъяснимо подходил. — На самом деле, я бы хотел попросить вас составить подробное письменное изложение событий того вечера, когда была сделана та фотография с вами. И ещё обязательно найдите Елизавету Майскую. Я могу вас к ней проводить, когда она придет на рабочее место. Она просмотрит вашу переписку с Джоном Доу; я считаю, что лучше пусть это произойдет при вас, к тому же, необходим перевод. — Хорошо, — Евгения тут же стала серьезной, — что-то ещё? — Думаю, что нет. Разобрались вчера со всем? — Да. Ваша напарница, Мишель, была со мной очень мила. Германн содрогнулся. От этого слова по спине пробежали мурашки. — Мы не напарники, — сухо проскрипел он. — Вернер только недавно заступила на службу. — Понятно, прошу прощения. В общем, она мне очень помогла. Голос у Евгении был высокий, но очень мелодичный. От него немного заламывало виски, но хотелось слушать дальше. — Отлично, — Германн взглянул на экран телефона. — Судя по времени, Майская уже вот-вот придет. Она поможет составить отчёт. — На этом всё? Германн задумчиво постучал протезом по столу. Звук получился щелкающим, как у сломанной трещотки. — Нет, не всё, — подал голос консультант, практически не запинаясь. — Вам говорит что-нибудь имя Хенрика Финне? Евгения немного нахмурилась. — Финне, Финне. Да, что-то помню. Она откинулась на спинку стула, наморщив лоб и накручивая прядь волос на палец. — А при чём здесь он? — спросил Германн у Андерсена. — Финне связан со Шнайдером, а Шнайдер у нас главное действующее лицо. — Финне что?! — Он однажды защищал Шнайдера в суде, — пояснил Харри. — Я это недавно узнал. Там был ещё один международный скандал… Германн подпёр голову рукой, все ещё не очень осознавая услышанное. Значит, они были связаны сильнее, чем кажется на первый взгляд. Не так уж и случайны их смерти. Он едва удержался от того, чтобы хлопнуть рукой по столу. Его даже немного зазнобило, то ли от простуды, то ли от чувства, которое он любил больше всего. Азарт. Азарт и ощущение того, что они близко, что дело движется. — Что это был за случай? — голос немного дрогнул. — Вскрылось, что Шнайдер собственноручно контролировал поставки лекарств в двух странах и регулировал их так, как ему вздумается. По его воле могли спокойно перестать поставлять любой жизненно важный препарат. В тот раз его поймали на том, что он просто взял и убрал с рынка практически все антидепрессанты… У его компании давно очень мало конкурентов, так что это ужасно отразилось на жизни людей… — Я вспомнила! — воскликнула Евгения, перебивая Андерсена. — У нас в редакции кто-то хотел описать то дело, но статью запретили публиковать, и оно так и осталось неосвещённым. Финне тогда блестяще отмазал Шнайдера, позволив ему не только сохранить карьеру, но и продолжить заниматься фармацевтикой. — Может ли быть так, что Даниель Шнайдер, будучи психически нездоровым, мог однажды попасть под раздачу и лишиться необходимых ему лекарств? — Запросто, — ответил Андерсен. — Более того, при своей ненависти к отцу он наверняка был готов отомстить и всем, кто был на его стороне. Евгения молча кивнула, соглашаясь с Харри. — Бинго, — прохрипел Германн. — И как ты это выяснил, чертёнок? — У меня свои методы… — загадочно произнёс Андерсен. Он рассматривал собеседников исподлобья, не поднимая головы, не спеша что-либо говорить, но всем видом показывая: «Я нашел след». Инспектор снова взглянул на часы, уже более нервно. — У Даниеля был повод убивать Финне, теперь мы это точно знаем. Осталось только найти его… — восторженно прошептал Александр. — Идёмте, Преображенская, я провожу вас к Майской. И ты, Харри, иди за мной. Он выбежал из кафетерия быстрым шагом прошел по лестнице, притормозил, чтобы его могли догнать, и двинулся по коридору. Александра пробирала слабая, очень приятная дрожь. Хоть что-то складывается! Германн, отведя Преображенскую и Андерсена к напарнице, выскользнул за дверь и рванул в сторону «курилки» — небольшого затянутого сеткой балкона, куда его норвежские коллеги действительно тайком сбегали покурить, несмотря на недавний закон. По дороге он выхватил из кармана телефон, чувствуя, как в висках быстро-быстро стучит кровь. «Мы напали на след!» «Теперь обязательно поймаем!» «И скоро вернёмся домой...» Александр вышел на балкон и вдохнул промозглый весенний воздух. Достал телефон, набрал дрожащими руками номер шефа, а молоточки стучали и стучали в ушах в предвкушении развязки, и сердце гулко им откликалось. — Доброе утро, шеф! «Мы напали на след!» «Теперь обязательно поймаем!» «И скоро вернёмся домой...»

***

В кабинете старшего офицера полиции Гамбурга Маттиаса Ленца пронзительно зазвонил телефон. Ленц, который последние полчаса потратил на переписывание некорректно составленного отчёта, поправил на переносице очки, сгреб в сторону стопку бумаг и кое-как дотянулся до старенькой Нокиа. Несмотря на насмешки коллег, он бы ни на что ее не променял. На экране высветился знакомый номер — Александр Германн. Маттиас удивлённо пригладил небольшие аккуратные усы. Пожал плечами и ответил на вызов. — Да?.. — Доброе утро, шеф! Хрипловатый голос Германна звучал отрывисто, приветствие он выпалил быстрой скороговоркой, да так, что «доброе утро» прозвучало скорее как «добрутр». Маттиас знал этот голос Германна. Спустя несколько дней, за которые Ленц получил только один отчёт о вскрытии Олафа Шнайдера, составленный Беккером, не произошло ничего важного. А сейчас они явно что-то выяснили. Что-то, что этот покрытый шрамами мальчишка считает очень важным. — Что случилось, Германн? Беккер писал, что было ещё одно убийств, которое связано со смертью Шнайдера, это так? — Да, все так. Шеф, это точно серия. Джон Доу, так этот убийца себя называет, затеял что-то очень серьёзное. — Рассказывай, только не тараторь так. Германн быстро пересказал события последних дней, и Маттиас невольно похолодел. Дело оказалось серьёзнее, чем он думал. Гораздо серьёзнее, если правдивы слова Александра — а они точно правдивы, в этом он ни капли не сомневался. Странный он, Германн. Хотя, учитывая всё, через что прошёл этот человек, ещё даже не дожив до тридцати, немудрено стать странным. Но дело явно нешуточное. Всё вело к тому, что преступник, этот загадочный Джон Доу, как он себя назвал, не собирается останавливаться. От этого прозвища было страшно и немного смешно — Джон Доу, какой театральный пафос! — Звучит не очень хорошо, — вздохнул Ленц, откидываясь на спинку жёсткого офисного кресла. — Похоже, вам придется задержаться на больший срок, чем планировалось. — Да, знаю, — буркнули в трубку. Германн был явно не в восторге от новости, что им придется задержаться. — Но вы молодцы — ты молодец, что уже успел столько раскопать. — Спасибо, стараемся по мере сил. Ничего, шеф, мы этого гада поймаем! По голосу было понятно, что мальчишка улыбается. — Так держать, вот это настрой! — Маттиас засмеялся своим бархатным смехом. — Обязательно держите меня в курсе событий, хорошо? — Окей. — Вопрос не для протокола: как оно, в Норвегии? Недолгое молчание. — Странно. Я бы сказал, что они как будто не всегда здесь, с нами, а витают где-то в облаках. Но следователи из них хорошие. — Успел уже осмотреться? Или, как обычно не выползаешь из офиса? — Видел их знаменитый парк Вигеланда, или как там этого чёрта. Очень странное место, навевает жути. Но город красивый, и море рядом. — Неплохо, неплохо. Только не расслабляйтесь, вы всё-таки не в отпуске. И ещё, Германн. Будь осторожен, постарайся не лезть на рожон, ладно? Это может плохо кончиться. — Конечно. До связи, шеф. Александр положил трубку, оставив Маттиаса наедине с маленьким, залитым солнцем кабинетом, отчётами и неясной тревогой, поселившейся в груди тучного старшего офицера. Он мысленно пожелал всем четверым из следственной группы удачи и снова занялся письменной работой. Странный он, этот Германн. На его месте любой бы уже прекратил работу в их отделе, но только не он, стойкий оловянный солдатик. Ленц очень надеялся, что это затянувшееся дело его не сломает.

***

«Полиция в сотрудничестве с немецкими служителями закона продолжает заниматься нашумевшим делом так называемого Джона Доу — опасного преступника, убившего двух человек 23 апреля 2019 года, одним из которых был немецкий посол Олаф Шнайдер. Провокационный манифест преступника, написанный от лица второй жертвы — известного адвоката Хенрика Финне, в котором чётко прослеживаются его идеи обличения человеческих пороков, наводит на мысль о том, что точка ещё не поставлена и что на этом он не остановится. Что дальше? Больше потерянных жизней? Террористический акт? Захват власти? Можно лишь строить догадки, ведь следующий шаг преступника непредсказуем. Мы будем продолжать держать наших читателей в курсе событий.» Verdens Gang «"Проблема Джона Доу" на данный момент остаётся одной из самых обсуждаемых тем в Норвегии. 28 апреля полицией была проведена пресс-конференция, на которой было заявлено, что необходимый для раскрытия след уже найден. Президент Стортинга Ари Бернтсен: "Ситуация, несомненно, из ряда вон выходящая, но паниковать пока не стоит. Я надеюсь на то, что объединённые усилия норвежских и немецких полицейских позволят в ближайшем времени поймать преступника. Если возникнет необходимость, правительство задействует все свои силы и сделает что угодно, чтобы обезопасить нашу страну." Комиссар КРИПОС Берит Ларсен: "Я понятия не имею, чем там занимаются эти идиоты в полицейском управлении Осло. Я была очень зла, когда на пресс-конференции не услышала ничего толкового. Очевидно, они зашли в тупик, но обращаться за помощью к КРИПОС, как и всегда, не намерены. Но, поверьте мне, одно только слово, и наша организация вмешается в этот процесс, чтобы Джон Доу как можно скорее предстал перед судом."» Aftenposten

01.05.2019

Под потолком горела равнодушно-холодная лампа, заливая голубоватым светом небольшой кабинет без окон. Дверь была открыта нараспашку — то ли потому, что нужно было создать движение воздуха, то ли из-за странной, причудливой привычки Германна никогда её не закрывать. На круглых часах, висевших на стене, острые чёрные иглы стрелок пронзили аккуратные деления на циферблате. Они показывали 7:12. Вигго говорил, что они отстают на четыре минуты. Значит, в действительности было 7:16 утра. Александр остался глух к Лизиным советам, просьбам, мольбам и угрозам и в очередной раз засиделся до утра за работой. Мало кому нравился полицейский-иностранец, маячивший в пустых ночных коридорах управления. Чёрные глазницы камер видеонаблюдения с красными зрачками обычно поджидали его на углах и смотрели с неодобрением. Охранник же, с которым инспектор сталкивался пару раз, пригрозил ему на ломаном английском тем, что рано или поздно выставит ночевать за дверь, и повздыхал на тему того, что ночью нужно спать дома. Тем не менее, Германн продолжал искать ответы. В этот раз его внимание привлекла деталь, практически никем не замеченная, но попавшая прямо в точку в его случае. Две карты, найденные на местах преступлений. Туз и валет. Почти никакой смысловой связи, да и карты были самыми обычными. Это всё напоминало просто глупую игру. Шнайдер. Туз пик. Самая несчастливая карта, роковая. Карта из детской сказки красила белую розу в красный, каплями краски пачкала лепестки, стремясь угодить королеве. Шнайдер пошёл дальше — забрызгал алым светлые ступени церкви по недоброй воле сына, размозжив голову при падении. Маленькая девочка Алиса только начинала своё приключение, но ей предстояло ещё столько ужасов, столько воспоминаний точно должно было вернуться к ней, бедняжке. Он был Алисой. Так было задумано. Он достигнет дна кроличьей норы, уменьшится и будет растоптан. Или… Голову с плеч? Германну казалось, что это было сделано специально для него, чтобы в глазах у него и днём, и ночью плясали знакомые символы, чтобы что-то ныло где-то внутри, выкручивало и выжимало, пробуждая параноидальный страх и ещё одно чувство. Забытое чувство, сокрытое где-то в давних воспоминаниях, это раскалённое чувство, разливающееся по телу и медленно выжигающее изнутри. Александр не очень хотел испытывать это снова. Плохие времена давно прошли, и вестись на такие провокации не стоило. 7:17 на несчастных настенных часах. Германн, тяжело вздохнув, тряхнул головой, чтобы поменьше клонило в сон, и потянулся к компьютерной мыши. Перед ним уже долгое время была открыта вкладка с какой-то статьёй, посвящённой Джону Доу и его деяниям. Журналисты быстро откликнулись на жуткий манифест и пачками строчили заметки о страшном маньяке, который еще должен напомнить о себе. Некоторые из них заявляли, что это часть глобального интернационального заговора, и что от действий этого загадочного человека пострадает отнюдь не только Норвегия. Александр за последние три дня, в которые он из принципа в сумме спал пару часов, успел, полазив в интернете, выяснить, что у Джона Доу уже нашлись сторонники. В основном — всякого рода идеалисты, выступавшие за очищение общества от преступности наиболее радикальным методом и глумившиеся над погибшим Шнайдером и Финне. то-то сливал подробности их личной жизни, кто-то по-чёрному шутил над подтверждённым обсессивно-компульсивным расстройством Финне, кто-то делал мемы. А кто-то не церемонился и откровенно покрывал погибших матом, ненавидя их всем сердцем. Интересно, чем они лучше, если в своих суждениях в итоге приходят к яростной поддержке серийного убийцы? 7:24 на часах. Германн потянулся, поморщившись, когда неприятно хрустнула спина, и встал со своего кресла, на всякий случай выключив компьютер. Нужно было выйти на воздух и немного проветриться. В этом кабинете без окон было вообще не продохнуть, особенно если сидеть в нём безвылазно. Жаль, что встреча с охранником при этом была неизбежной. На выходе Александр не стал выключать лампу, горевшую под потолком — темнота всё ещё казалась ему гнетущей и тревожной. Он открыл дверь, глубоко вдохнул, надеясь, что с призраками он не столкнётся, и шагнул в плохо освещённый коридор, оставив небольшую щель, чтобы можно было найти кабинет снова в случае чего. Слабо мерцающий жёлтый свет казался ярче самых красивых звёзд, потому что был для инспектора путеводным в плескавшемся вокруг сумраке. Он почти физически ощущал, как кто-то знакомый дышит ему в затылок, стремится догнать, ухватить за руку, преградить путь. От усталости и недосыпа его шатало, и в конце концов Германн просто привалился к стене, пытаясь немного собраться с мыслями. Взгляд его единственного видящего глаза замер на одной из лампочек, сфокусировался на её золотистом свечении, которое равномерно рассеивалось вокруг, и от этого свечения стало почему-то немного спокойнее, и Александр испытал даже некое чувство умиротворения... И вдруг всё пропало. Погасли золотые лампы, стёрлась спасительная голубоватая полосочка в начале коридора, само начало коридора тут же стало неотличимо от конца. Стало темно, и эта темнота тут же просочилась внутрь сквозь кончики пальцев и парализовала, провоцируя хтонический ужас. — Oh, mein Gott...— выдохнул Германн в никуда, вжавшись в стену. Что, чёрт побери, случилось? Перебои с электричеством? Призраки подобрались слишком близко. Александр уже слышал отзвуки их обвинительных, обличительных реплик, уже представил себе, как заблестят сейчас в темноте умные и грустные зелёные глаза и появится из мрака их обладатель, столь ему знакомый. Германн тщетно шарился по карманам, пытаясь найти мобильник, чтобы включить на нём фонарик. Неужели он остался в кабинете? Что же всё-таки произошло?.. Знакомые голоса всё приближались, и полицейский съёжился, втянул голову в плечи, закрыл глаза (хоть это и было практически бессмысленно в такой обстановке) — лишь бы спрятаться от них. Где-то в конце коридора они уже замаячили, переговариваясь, и Александр очень боялся столкнуться с ними снова. Призраки прошлого. — Только не трогайте меня! — испуганно выкрикнул он в темноту. — Эй, кто там? — тут же удивлённо отозвался кто-то совсем рядом. Инспектор решился открыть глаза, и в лицо ему тут же ударил яркий свет фонарика телефона Маркуса Гретте. — Германн? Ты в порядке? — обеспокоенно пробормотал низенький норвежец, отводя руку с мобильником в сторону. За спиной Маркуса тут же нарисовался силуэт возвышавшегося над ним сантиметров на 20-25 непонятно что здесь забывшего Харри Андерсена. Призраки сегодня до него не доберутся. Нужно успокоиться и во всём разобраться. Германн шумно выдохнул и, немного взяв себя в руки, ответил, неприязненно покосившись на Харри: — Да, я шёл из кабинета к выходу, хотел проветриться. Что вы здесь делаете? — Мы? — часто-часто заморгал Маркус. — Я довольно часто приезжаю очень рано, а Холе просто бродил рядом, и я подумал, ну, не оставаться же ему на улице... — Вы знаете, что случилось, инспектор? — перебил его студент. Германн фыркнул: — Хотел бы я знать. Сам вот пока в раздумьях. — Я полагаю, что нам лучше выйти на улицу... Здесь всё равно пока темно, — предложил Гретте. — Окей, но сначала ты вместе с фонариком проводишь меня до кабинета, где остались мои вещи. Не хочу их бросать. — Как скажешь... Маркус засеменил впереди, освещая путь, а за ним тут же уверенно, чувствуя себя совершенно спокойно в темном коридоре, зашагал Андерсен. Германн забрал со своего рабочего места мобильник и куртку, в кармане которой лежали бумажник и документы (отстающие часы показывали 7:30), и все трое уже спустя минут пять оказались на улице. Солнце ещё не показалось; дул прохладный ветер, серело над головой тяжёлое небо. И ни в одном из окон не горело ни огонька. Даже фонари не работали. — Странно это всё, — задумчиво протянул своим высоким голоском Харри. — Мне кажется, тут всё не так просто. — А что тут сложного? — ворчливо, но несколько сонно парировал Германн. — Мало ли, сбой какой-нибудь. — У меня тоже ощущение, что здесь что-то не то, — согласился с консультантом Маркус. — Ладно, поживём — увидим. Они замолчали. Ветер продолжал пробирать до костей, и инспектор краем глаза заметил, как мелко-мелко подрагивает Андерсен. Что же в этот раз? Штатная ситуация? Или же сегодня всё вышло из-под контроля, и консультант прав насчёт того, что случилось нечто из ряда вон выходящее? Поживём — увидим.