Мёртвый дьявол маковых морей

— В общем, вы можете пожить здесь пока... Гостиная полностью в вашем распоряжении, — суетился Андерсен, пропуская в квартиру Германна с тяжёлой сумкой. Харри неловко остановился в дверном проёме, посмотрев в течении нескольких долгих секунд на свои аккуратные лакированные ботинки, тяжело, морщась, вздохнул и прошествовал следом за Александром в гостиную, на ходу скидывая с плеча плащ. Германн боязливо замер: светлая небольшая квартира Андерсена напоминала ему о том, как здесь был обыск. Сейчас же здесь царил полный, идеальный порядок, если не считать валяющегося на диване пледа. Германн ни за что не ступил бы снова на порог дома человека, которому столько раз вредил и причинял боль, но вот он снова был здесь. — Я могу помогать с уборкой! — воскликнул сразу Германн, убирая сумки под диван и спеша мыть руки. — А? Да, спасибо... Андерсен стоял, грустно глядя на принесенную на ботинках пыль. Не успел он спохватиться и взять швабру, как Германн сам сделал это и быстро спросил. — Ты чего не разуваешься? — И то верно, — вымученно отозвался Харри. Он вернулся в прихожую, с трудом наклонился и развязал шнурки на туфлях, стащил их и выпрямился, переводя дух, пряча от Германна выступившую на лбу испарину. Александру стало совестно: как он не понял, что Андерсену просто-напросто больно это сделать? Глупый, совсем глупый... Он протер пол и присел на самый краешек дивана, и Андерсен тут же принес ему чашку кофе и вазочку с печеньем. — Чувствуйте себя как дома. После отстранения и покупки телефона для Андерсена деньги у Александра закономерно закончились, и из квартиры его выселили за неуплату, оставив совсем одного с двумя сумками. Первым делом Германн обратился к шефу, однако Ленц со всем свойственным ему терпением пояснил, что Александру лучше вообще больше не лезть в это дело и возвращаться домой. Ну уж нет. Александр обязан исправить то, что натворил. Германна любезно приютил Клаус, однако предупредил, что это только временная мера — Мишель было крайне некомфортно в обществе Александра. Но, по крайней мере, Германн смог переночевать под крышей и немного обдумать случившемся с ним. Клаус сделал ему побольше чая и заговорил первым, глядя на свою кружку чрезмерно внимательно. — Германн... Тебе правда стоит вернуться домой. Александр содрогнулся, втянув голову в плечи и зажмурившись. — Нет, — сипло выдавил он. Клаус тяжело вздохнул. — Так будет лучше для тебя, спокойнее для всех. Даже для Харри. При звуке важного для него имени Германн вскинул голову, глядя на Беккера с мольбой во взгляде. Он стиснул в руках кружку, и Клаус даже испугался, что фарфор может не выдержать такого натиска. Однако продолжил безжалостно: — Ты правильно поступил, ты спас Харри, но нельзя отрицать то, что он очень сильно пострадал. Парнишке сейчас нужны отдых и спокойствие. Клаус бросил взгляд на дверь в комнату Миши, где та пряталась, ей явно было неловко рядом с Александром. Германн дрожал, и плечи его тряслись. Беккер поджал и без того тонкие губы. — Мне жаль, Германн. Мы справимся, не переживай. — Без меня справитесь? Жалобно, колко. Злость и горечь. — Я не это имею в виду, Германн... — А что тогда? Что тогда, Клаус? — Александр уставился на Беккера горящим черным глазом. — Договаривай уж! Какой я бесполезный, как я вам мешаю, давай, расскажи! Клаус покачал головой. — Ты не бесполезный. Просто... — он побарабанил пальцами по столу. — Просто я вам не нужен, а Харри и подавно, да? Сипло и надрывно. — Нет, Германн, ты не бесполезный, ты очень важен. Однако это дело тебе не по зубам, — отрезал Беккер. — Врешь ведь, Беккер, — горько прошипел Александр, допивая чай. — Утром я уйду, не переживай. Клаус встал, обошел стол и присел рядом чтобы обнять Германна, но тот лишь оттолкнул его руки и обхватил свои плечи, словно пытался согреться. Криминалист провел пальцами по чужим шрамам на руках, вспомнив, как Германн сам наносил себе увечья, вооружившись ножом. От воспоминаний что-то заболело, заскребло под ребрами. Бедный, бедный Александр. Клаусу всегда было жаль его, и эта жалость, эта его привязанность к растрепанному вороненку заставляли Беккера в свое время бросать все силы на то, чтобы ему помочь, вытащить из темноты. С тех пор много воды утекло. — Я должен сам разобраться, что за чертовщина здесь происходит, как ты не понимаешь? — прошипел Александр. — Для этого тебе нужно где-то жить. Германн фыркнул. — Найду где переночевать, сейчас тепло, не впервой на улице спать в конце-концов. Клаус покачал головой. — Пожалуйста, подумай об этом, — попросил он. На следующий день Германн буравил взглядом мрачное здание полицейского управления. Внутрь его закономерно не пустили, но Александр, согнувшийся под весом двух сумок, честно попытался проникнуть мимо охранника. — Вас тоже не пустили, герр Германн? — участливый высокий голос. Александр обернулся. За спиной стоял Харри, кто же ещё, грустный, усталый Харри, который тут же улыбнулся и приветливо махнул рукой. Левая его рука была закована в плотную повязку, и из-за этого студент вот уже пару недель щеголял в футболках вместо рубашек. — Да, а что... Тебя тоже не пускают? Андерсен покачал головой. — Вигго сказал, что до полного моего выздоровления не пустит, — Харри фыркнул. — Да я здоров уже! Германн вздохнул. После возвращения из Хамара Андерсен ненадолго задержался в больнице и тут же начал проситься домой. Дома деятельный мальчишка, конечно же, сидеть не собирался, и тут же сорвался вновь помогать следствию, держа на весу не зажившую до конца загипсованную руку, скрепленную металлом и чужими молитвами. — Ну, если Вигго сказал, то надо бы согласиться. — Чушь! — Андерсен дёрнул подбородком. — Со мной всё прекрасно! В подтверждение своих слов он попытался поднять левую руку, но тут же скривился. Германн вздохнул. Неисправимый ребенок. Андерсен до странности вписывался в окружающий пейзаж: цветущий Бутспарк, насыщенно-зеленая листва, через которую пробивались едва теплые лучики солнца и студент со своими мелкими веснушками, которых стало явно больше. Настоящий северный цветок, это Германн больше напоминал колючее полузасохшее растение, едва пережившее весну. — Когда тебе снимут гипс? — На следующей неделе. Нужно будет тренироваться много, чтобы подвижность вернулась. — Конечно, только осторожнее... Андерсен закурил, и Александр выпросил у него сигарету, сев на одну из своих сумок, нагруженных только одеждой. Как же паршиво. От чувства пустоты захотелось взвыть и обнять колени стоящего рядом Харри, только бы он помог, успокоил, утихомирил демонов, грызущих душу... Харри недоуменно скосил на него глаза. — Германн? А почему у вас с собой сумки? Александр неловко рассмеялся, пожимая плечами. — Да просто... Думаю, где поселиться. Андерсен недоуменно взглянул на него сверху вниз. — У вас же уже есть квартира. — Да мне там... Не понравилось, — судорожно соврал Александр, пряча глаза, — ищу другое место. Харри нахмурился. Он, человек, который не мог отделить правду от лжи, пытался понять, что говорит Германн. — Постойте... Вам выселили, да? Какой же позор. Германн уронил голову на руки, закрыв ладонями лицо и сгорбившись. — Вам негде жить? Харри неумолимо продолжал, и в его голосе не было ни сарказма, ни колкой насмешки, поэтому Александр нехотя кивнул. Ему хотелось провалиться, исчезнуть, в клочья себя рвать, да что угодно, только не расстраивать Андерсена. Пожалуйста. Я только при тебе могу быть не жалким. Ты видишь во мне не чудовище. Лёгкое прикосновение к плечу. Андерсен неловко наклонился к Александру, держась за бок, попытался заглянуть в глаза, но тут же отвёл взгляд. — Почему вы не поехали домой? — совсем тихо спросил он. Ни злости, ни притворного сочувствия. Этого хватило, чтобы в груди надорвалось что-то, и Германн почувствовал, как к горлу подкатил ком. — Я очень хочу разобраться в этом деле... Мне очень нужно... — он шмыгнул носом, отчаянно хмурясь, чтобы не разрыдаться. — У меня там никого, совсем никого. Харри присел на корточки и тут же побледнел от боли в боку, но ободряюще улыбнулся. — Вы могли бы пока пожить у меня, если хотите. Пока квартиру не найдете. Боже. Германн судорожно вздохнул. Он не достоин, нет, нет, откажись, глупый! Андерсен и так ради тебя столько всего сделал, что за всю жизнь не расплатишься. — Не знаю, — Германн закрыл глаза ладонью, — я тебе мешать буду. — Совсем нет! — воскликнул Андерсен. — Если захотите, поможете по дому, мне сейчас непросто выполнять некоторые действия... Но, если нет сил, можете просто пожить, я не против! Германн обречённо всхлипнул и, повинуясь какому-то странному порыву, притянул к себе здоровую руку Андерсена, прижал к губам чужие костяшки, в который раз удивляясь, насколько у Харри мягкие руки. — Спасибо, — вскочил, засуетился. — Я тебе совсем не помешаю, только помогать буду! Не волнуйся, это максимум на недельку. — Не переживайте об этом, правда. Я буду только рад, — Андерсен, весь покрасневший, ободряюще улыбнулся, протянул руку, и Германн помог ему встать. В квартире у Андерсена было много странностей, которые Германн не замечал ранее: плотные шторы, способные полностью скрыть солнечный свет, стекла в окнах, подавляющие большинство звуков с улицы, да одна только барная стойка вместо кухонного стола чего стоила. Германн оставил обе свои сумки у дивана, на котором спал вот уже несколько ночей подряд, свернувшись клубочком, занимая как можно меньше места. Андерсен вел себя довольно напряжённо, но тактично, снова готовил печенье и мурлыкал под нос. Несмотря на царивший в доме порядок и уют, Германн плохо спал. Кошмары душили его, жуткие багровые маки прорастали из ран, из глаз текли слезы безостановочно, и кто-то звал его, проклинал последними словами и тонул в темноте. Липкие руки сжимались на шее, протягивались под ребра, вырисовывая на грудной клетке слова проклятий, которые заставляли сердце едва не останавливаться. Каждую ночь Александр просыпался, едва сдерживая крик, и в этот раз это тоже произошло. Германн рывком сел, зажав рот ладонью и неотрывно глядя на дверь в комнату Андерсена — только бы не потревожить студента, только бы не побеспокоить... В углу Германн заметил какое-то движение и тут же съежился — его демоны выбрались из снов, его чудовища обрели тело? Боже... Пожалуйста, не трогайте!.. — Пожалуйста... Не трогайте меня... Харри не мог вспомнить ни одной спокойной ночи с того момента как оказался в больнице. В первую очередь в этом, конечно, следовало винить его раны, ведь, когда обезболивающее переставало действовать, его пребывание в больнице превращалось в изощренную пытку: стоило Андерсену более-менее пристроить руку, чтобы ее не пронзало раскалёнными гвоздями боли, как начинало нестерпимо колоть в простреленном боку. От сильного кашля казалось, что швы на рёбрах вот-вот разойдутся, а в здоровой кисти поселился катетер, в который регулярно устанавливали новые иглы. Бесконечные инъекции, процедуры, и всё это состояло только из боли. Харри казалось, что он просто-напросто перестал спать, теперь он спал разве что когда терял сознание при виде собственной крови или отключался от болей. После поездки в особняк Олафа Андерсену стало изрядно хуже: возобновился кашель, добавилась высокая температура. Врач только головой качал, выписывая ему курс антибиотиков — из-за грязной холодной воды в подвале особняка Харри простудился и заработал инфекцию. И снова бессонные ночи, снова попытки хоть как-то унять боль чтобы отдохнуть. Андерсен бы скорее умер чем признался хоть кому-нибудь, что невероятно устал за это время. А после того, как к нему перебрался Александр, стало ещё труднее. Теперь нужно было сдерживать всхлипывания при попытке сделать хоть что-то, брать на себя ответственность, помнить о большем, чем обычно... Андерсен был рад, что Германн рядом, но с ним было непросто. Александр делал всё чтобы его присутствие было незаметным: не разбирал вещи, спрятав под диваном сумки, сидел на краешке этого дивана, практически всегда молчал и хватался за работу по дому, стоило Андерсену появиться. Он улыбался искренне, когда Андерсен готовил печенье, и помогал подмести крошки, бегал за покупками и даже пытался готовить что-то своё — в тот день они едва не остались без плиты. Жить с Германном было бы даже хорошо, если бы Харри так не старался скрыть свое состояние. Раньше Андерсен мог ходить по дому без футболки, ведь даже такое простое действие как одеться превратилось с загипсованной рукой в испытание. Сейчас же он просто не хотел показываться в таком виде, неухоженным, с новыми шрамами... Не беспокойтесь, всё замечательно, я счастлив. Приходилось глушить и без того тихий плач по ночам, когда Харри снова не мог уснуть и хныкал от усталости как маленький ребенок. Приходилось улыбаться и разыгрывать маленький спектакль, чтобы Германн не волновался. У него и так слишком много причин для волнений, пусть он хоть здесь сможет передохнуть. К тому же раны были не единственной причиной для беспокойства. Даниель, который оказался живым, все равно продолжал навещать Харри. Тянул за руку, больно сдавив чужую кисть тонкими пальцами, шептал что-то и показывал свои жуткие фантасмагории, где Андерсен был нежеланным гостем. После таких снов хотелось только проспать ещё часов двенадцать, но они не прекращались иногда даже наяву. Сначала Андерсен списывал это на побочные эффекты от препаратов, на большую кровопотерю и общую спутанность сознания, но Даниель не пропадал даже спустя недели. Харри почувствовал, что ему трудно дышать, будто кто-то наступил на грудную клетку. В панике студент открыл глаза, пытаясь стряхнуть себя кого-то или что-то, но столкнулся со взглядом серых глаз. Даниель, извечно бледный Даниель с пустыми глазами сидел на корточках на груди Харри как заправская Мара и смотрел внимательно и недобро. — Кто сделал мне больно? — Я не знаю... — одними губами прошептал Андерсен. Даниель нахмурился, в толстых стеклах его очков отражались всполохи пожара. — Кто пытался убить меня? Холодная ладонь приподняла подбородок, пачкая его в краске и угле. Андерсен попытался дёрнуть головой, чтобы Шнайдер-младший его отпустил, но тот только до боли вцепился, царапая кожу. — Я первый, кто следует за мной? — прошелестел он и исчез, вернув Андерсену возможность глотнуть воздуха. Харри вскочил и тут же жалобно зашипел, держась за бок. Сердце страшно колотилось, отдаваясь где-то в горле, а родная темнота собственной комнаты таила угрозу. Опять. Ещё одна плохая ночь. Андерсен осторожно встал и побрел, пошатываясь, в ванную. В гостиной Германн что-то бормотал во сне, и Андерсен тихонько, на цыпочках, прошел вдоль стены и проскользнул за дверь, склоняясь над раковиной и разглядывая себя в зеркале. Конечно, никакой краски на подбородке не осталось, как и царапин от чужих ногтей. Из зеркала на него смотрело только собственное некрасивое лицо с припухшими глазами. Харри умылся холодной водой, словно пытаясь смыть с себя остатки ночных кошмаров, поправил фиксирующую повязку и вздохнул. Уснуть сегодня больше не получится, но, к счастью, днём уже должны были снять гипс и разрешить наконец шевелить рукой. Харри так же тихо прокрался к холодильнику, достал начатый пакет сока и допил его прямо из коробки. Подумав, он налил воды в стакан и полил мелкие ростки в горшках на подоконнике — предыдущие выращенные им растения завяли за время, проведенное в больнице. Уходить к себе совершенно не хотелось, так что он повернулся к своему синтезатору, сбросил с него плотный чехол и приветственно погладил клавиши кончиками пальцев. Он часто играл по ночам, однако при Германне это было довольно проблематично. Андерсен надел наушники, подсоединенные к синтезатору, и включил минимальную громкость, надеясь, что тихое пощелкивание клавиш не разбудит Александра. Харри привычно перебирал клавиши, но как же трудно было играть только одной рукой, поминутно вздрагивая от уколов в левую руку. Получалось уродливо, нескладно, фальшиво, и студент хмурился, злясь на себя. Неожиданно он услышал что-то. Сиплый голос Германна. Андерсен снял наушники и повернулся к нему. — Боже, простите, я вас разбудил. — Х-Харри?.. Это ты? Голос Александра прозвучал так, будто тот увидел привидение. В темноте Харри увидел, как тот неловко сел и убрал с лица волосы. — Да, это я, кто ещё может быть?.. Андерсену стало некомфортно. Он думал, что сможет побыть в одиночестве, немного привести мысли в порядок... Как же сложно. Он натянуто улыбнулся. — Кошмары, герр Германн? Александр кивнул. — А ты что не спишь? — Уже выспался. Хотите чаю? Андерсен включил свет на кухне и поставил чайник, не дожидаясь ответа, пока Германн тёр глаза и хрипло кашлял со сна. — Вы простудились? — Не знаю, у меня всегда так... Харри достал чашки, едва не уронив одну из них, и щёлкнул себя за это по переносице. Германн тем временем зашуршал где-то в своем углу, встал и поплелся в ванную, сонно зевая и ероша свалявшиеся в колтуны волосы. Андерсену вдруг захотелось осторожно расчесать их, не позволяя германну выдирать спутанные пряди и портить волнистую черную гриву. Что за бред?.. Он разлил чай в чашки и пролил немного на столешницу, за что снова щёлкнул себя по носу. Германну он положил в чай ломтик лимона и небольшую ложку сахара — то что нужно чтобы немного успокоиться. — Харри, правда, не стоило... — пробормотал Александр, принимая от него кружку и отхлебывая горячий напиток. — Ты играл на синтезаторе? Андерсен кивнул. — Одной рукой? — недоверчиво уточнил Германн, и Андерсен почему-то взглянул на его недостающий палец. — Получается ужасно. — Ну ничего, завтра как раз снимут гипс... — Уже сегодня, — засмеялся Харри, глядя на голубоватые сумерки за окном. Полуночное солнце. Ночь быстро шла на убыль, несмотря на то, что на часах едва пробило четыре часа утра. Германн, кажется, от этого факта воспрянул духом. — Герр Германн, я думаю, вам стоит попробовать заснуть, — посоветовал Харри, подливая ему чай (и снова пролил на стол, снова звонкий щелчок по переносице, чересчур сильный). — Вряд ли получится, такая дрянь снится, — прохрипел Александр. — Может, ты поспишь? — Нет, я из-за руки уже не засну, — ляпнул Андерсен и тут же мысленно выругал себя. Дурак. Зачем сказал? Германн сник. — Прости, если разбудил. — Мы можем посмотреть какой-нибудь фильм, если хотите. Что-нибудь... Доброе. Германн почесал щёку. Из-за двухдневной щетины звук вышел скрипучий, наждачный. — Да, давай. Андерсен без особой надежды включил телевизор — в четыре часа ночи, как правило, показывали сомнительного качества документальные шоу и фильму ужасов. Однако им повезло, и вскоре обнаружился занятный фильм, который он смотрел вместе с Винсом год назад. — «Охота на дикарей» — пояснил Харри, — я его люблю. — Не страшный? — то ли в шутку, то ли всерьез уточнил Германн. — Нет, он скорее немного смешной. — Замечательно. Андерсен пристроился на краешек дивана, только сейчас осознав, что расхаживает по комнате в одних свободных пижамных штанах, если не считать фиксирующей повязки на руке. Он потер свежий шрам на рёбрах, уже затянувшийся, но такой странный, неправильный на ощупь. Германн сел рядом, слишком близко, так, что между ними оказалось только лёгкое одеяло, в которое Александр кутался, как в кокон, и нахохлился. Андерсену всё чаще стало казаться, что он приютил не полицейского, а птицу с перебитым крылом. Фильм оказался не таким смешным, как казалось при первом просмотре, и скорее навевал какую-то светлую тоску. Харри сидел, подперев подбородок рукой и поглядывая то и дело на окно — с каждой минутой становилось всё светлее. Он и не заметил, как Александр, который всю дорогу шарахался от него, уронил голову на плечо студента и тихонько посапывал.

***

Клаус терпеть не мог, когда кто-то мешал ему за работой. Мишель была исключением, да она и не мешала — если Беккер просил ее, она спокойно сидела в уголке и не задавала вопросы, выписывала их на листок, чтобы прочитать без запинки, когда Клаус освободится, или найти ответ самостоятельно. Вернер не нависала над столом, не лезла с разговорами, не слонялась по кабинету и даже не качалась на стуле, хотя это Клаус точно простил бы ей. Мишель была для него хорошей помощницей и одним из немногих исключений. Вторым исключением из правил был с недавних пор Вигго. Этот немногословный криминалист нравился Клаусу, они были даже отчасти похожи. Вигго никогда не задавал лишних вопросов и обычно молча занимался своими делами, выписывая мелким угловатым почерком отчёты и изредка прерываясь для того, чтобы выпить кофе. Клаус был очень благодарен своим коллегам за подобное невмешательство. Нынешний же посетитель был совсем иным. Статный, нервный молодой человек с ярко-синими глазами вихрем ворвался в кабинет и тут же устремился к Клаусу. — Вы криминалист из немецкой группы? — выпалил пришелец, подскакивая к столу Беккера. Листы, исписанные текстом шифра, который Клаус силился расшифровать, полетели в разные стороны, и Беккер неодобрительно покосился на посетителя. — Да, я. С кем имею честь? — Норберт Фрай, ВКА, будем знакомы, — протараторил новый знакомый. Клаус негромко представился. — Фрай, я правильно понимаю, что Вы присутствовали в палате Даниеля, когда тот, как на тот момент казалось, очнулся? Норберт кивнул и отвёл взгляд. Такой вопрос в упор о явно пугающей для него теме сбил с сотрудника ВКА лишнюю спесь. — Он вас оцарапал? Фрай снова кивнул и показал руку с уже заживающими розоватыми полосами. — Не сильно. И печально, что мы не смогли допросить его! — снова загорелся Фрай. — Он все ещё в коме, просто... Как будто дремлет. А раньше спал крепко. Я не знаю точно, как это возможно. Клаус кивнул, потирая кончиком пальца шрам на губе. Он покосился на Вигго, но тот удостоил пришельца только коротким взглядом и поднятой бровью. Фрай, однако, тоже не заметил Иварссона, сидящего в своем углу за письменным столом. — По какому поводу вы пришли сюда, Фрай? — спокойно спросил Клаус. Парень всплеснул руками — руки у него были тонкими и изящными, как у музыканта. — И вы не в курсе!.. До меня дошли слухи, что пропадают улики, это правда? — Да, так и есть. Мы работаем над этим, — уклончиво ответил Клаус. — Плохо работаете! — рявкнул Норберт, хлопнув ладонью по столу. Вигго оторвал взгляд от своих заметок и собирался было что-то сказать, поднял ладонь, призывая строптивого Фрая к покою, но только устало вздохнул и покачал головой. Клаус ухватил лист бумаги, который Фрай едва не смахнул с края стола и цокнул языком, стараясь скрыть раздражение. — Я могу попросить вас быть аккуратнее? — хмуро попросил он. — Да, да, как скажете, я... — Норберт выдернул листок из рук Беккера и вчитался в написанное. — Что за тарабарщину вы тут чертите? Клаус медленно выдохнул через нос, очень стараясь не нагрубить. — В норвежской резиденции Олафа Шнайдера мы обнаружили зашифрованный текст. Я предполагаю, что это что-то важное, однако у меня нет ключа. Поэтому иду путем подбора. Норберт пролистал подшивку зашифрованных страниц, вчитался, честно пытаясь понять, в чем смысл, но в итоге сдался и отложил бумаги. — Я видел кое-что похожее в доме Шнайдера в Германии, — Фрай достал телефон и начал что-то искать в галерее. — Это шифр Виженера, — задумчиво протянул Беккер, наматывая на палец цепочку с кольцом, — я пытаюсь составить ключ, но каждый раз ошибаюсь. — Вот, — Норберт протянул ему телефон, показывая фото — табличка на двери с выбитым на ней шрифтом Брайля. Криминалист не без труда прочитал первую строчку. — Если это немецкий, выходит какая-то тарабарщина, — вздохнул Беккер, — но похожая на то, что сейчас занимает мой разум. Расшифровки, конечно же, нет... Фрай качнул головой и звонко продекламировал: — «Я — Озимандия, я — мощный царь царей, взгляните на мои великие деянья»! Повторяется раза три, по словам Фридриха. — Перси Биши Шелли? — Клаус медленно, с каким-то неясным трепетом, пробежал глазами по точкам на табличке. Даже Вигго наконец решил выбраться из своего угла и посмотреть, что происходит. Он молчаливо склонился над столом Клауса, держась на почтительном расстоянии и, кажется, совсем не замечая Фрая. Норберт, правда, тоже не заострил свое внимание на норвежском криминалисте. — Когда расшифровали код Энигмы, на руках у команды была одна фраза длиной в десять букв. А у нас целая строфа... — тихо произнес Беккер. Его уже не настолько раздражал Норберт, нет, гораздо волнительнее было понять, что, кажется, разгадка только что упала им прямо в руки. — Ключ? — коротко спросил Вигго. — Да. Это ключ, — Клаус поднял глаза на Норберта. — Вы... Сейчас очень сильно нам помогли. Перешлите, пожалуйста, это фото мне на почту. Норберт приосанился, гордо приподняв подбородок. — Это моя работа, — с довольной улыбкой протянул он. — Но в деле все ещё бардак! Клаус не заметил, как ушел Фрай, не обратил внимания, в котором часу уехал домой Иварссон, и встрепенулся только тогда, когда в лабораторию заглянул охранник со словами, что уже девятый час вечера. К тому времени Беккер успел составить по фразе целый ключ и расшифровать половину страницы, однако одной этой уже страницы было достаточно, чтобы знать — к нему в руки попало кое-что невероятно важное. Строчки постепенно складывались в слова, являя многое, слишком многое.

***

— Я думаю, Фрай, что мы с вами отлично поладим. Начальник убойного отдела сегодня выглядел усталым. Он рассеянно поглаживал по спине своего огромного кота, который, прикрыв зелёные глаза и царственно распушив хвост, ластился к широкой ладони своего хозяина. Высокая и широкая фигура Эвена Хоффмана внушала подсознательный благоговейный ужас, но вместе с тем и доверие, ведь такой человек, несомненно, мог предоставить мощнейшую защиту своим подопечным. — Вы понимаете, Хоффман, какой проблемой является этот... Молодой человек, — Фрай подошёл поближе к большому столу и понизил голос, стремясь сохранить конфиденциальность разговора. — Конечно, понимаю. Рад, что вы решили этим заняться, потому что у нас, увы, не хватает рук, а без должных доказательств я не могу за него взяться, — вздохнул Эвен. — Но вы же осознаёте, Фрай, что вредить вы ему не можете, как бы вам ни хотелось? — Но он же опасен! — Я знаю. Тем не менее воздержитесь от опрометчивых действий. Полиция не должна использовать такие методы, не уподобляйтесь тому, кого вы подозреваете. — Вы абсолютно правы. Норберта восхищала эта твёрдость, методичность, надёжность. Он отдал бы всё за то, чтобы каждый человек в его немногочисленном окружении перенял эти качества у Хоффмана. Может быть, тогда Фрай смог бы доверить кому-то хотя бы часть своей работы. — У меня есть подозрение, что Александр Германн неспроста занимается этим делом. Он причастен, я вас уверяю. — Что же, вы, Фрай, можете заручиться моей поддержкой. Эвен встал из-за стола — Норберт в очередной раз поразился размерам этого внушительного человека — и подошёл к собеседнику, протягивая ему ладонь. — Можете докладывать о результатах напрямую мне. Никого другого в ход расследования посвящать не нужно, это может быть опасно. — Сделаем это нашим маленьким секретом? — усмехнулся Норберт, в мыслях ругая себя за излишнюю фамильярность. — Предположим, — улыбнулся Эвен. — Можем обсудить это сегодня вечером в более конфиденциальной обстановке. «Конфиденциальные встречи», как Норберт запомнил их, никогда не заканчивались только лишь встречей и деловым разговором. Это всегда был шаг на сближение, и Норберт, несомненно, оценил, что вежливый, внимательный, чуткий Хоффман готов выделить ему часть своего нерабочего времени. Одд потянулся, обнажая белый пушистый живот, и зевнул, беспокойно дёрнув ухом с огромной кисточкой. Эвен пару раз погладил его, чтобы с довольным видом продемонстрировать Фраю мурчание трактора. — Я надеюсь, что смогу принести вам пользу. — Ты уже принёс, — Эвен улыбнулся почти безмятежно и ласково, возвращаясь за стол; если бы не тоскливый, усталый взгляд и огромные руки в мозолях, ещё помнящие тяжесть винтовки, выдавали в нём человека с богатым и, увы, печальным опытом. — Не волнуйся. — Я и не волнуюсь... Просто этот Германн... — Норберт замялся, переступая с ноги на ногу. Ему казалось несправедливым сваливание всех бед на одного-единственного страдальца, но он действительно примагничивал несчастья! — Да, он создает много проблем, но можешь ли ты искоренить эти проблемы в одночасье? Эвен отзывался о Германне с непонятной Норберту теплотой. Фрай скривил тонкую линию губ: негоже покрывать тех, кого никто не любит. — Хоффман, все ненавидят его. — Я не ненавижу, — покачал головой Эвен, тяжело вздыхая. — Это непрофессионально, Фрай. — Я тоже, — поспешил заметить Норберт, приосаниваясь. — Я стараюсь быть беспристрастным, конечно. Речь скорее про некоторые... «Очки репутации», которые Германн стремительно теряет. — Вы про стрельбу? — Про стрельбу, про его антисоциальное поведение... Он нестабилен, — Норберт оперся руками на стол — тонкие пальцы ухоженных рук напряглись, дёрнулась жилка на шее — и встретился взглядами с начальником. — Если вы такой же, то хотя бы не выставляйте это напоказ. Это смешно. Эвен слегка растерялся. — О чем вы, Фрай? — Я же вижу, как вы с лёгкой руки его покрываете. Он должен был в лучшем случае вернуться в нашу страну, где с ним бы разбирались местные власти, в худшем — сидеть под арестом, — цокнул языком Норберт. — BKA это так не оставит, Хоффман. У вас тут сплошная разруха. Как вы связаны с Германном? Именно его судьба для вас интереснее всего, раз вы так легко согласились мне помочь. Хоффман устало тряхнул головой и потёр седые виски. Кот потёрся о его руку, и Эвен рассеянно положил на макушку Одда свою огромную ладонь. — Меня восхищает ваша выдержка, Эвен... Могу же я так обратиться? Но скрытности вам не занимать. — Не понимаю, почему ты делаешь такие выводы, Норберт, — шеф перенял его фамильярный тон, и лицо его подобрело — как будто специально. — Ты слишком быстро меняешь своё мнение о людях, это всегда заканчивается плохо. — Я стараюсь обращать внимание на детали. — Это похвально. Но, поверь мне, мальчик мой, беспокоиться тебе не о чем. Добродушие, и уверенная интонация Хоффмана немного успокоили Фрая. Он склонил набок голову: — Хорошо, я верю вам. Надеюсь на плодотворное сотрудничество и верю, что у нас всё получится. Каковы ваши указания? — Просто приглядывай за ним, ничего более. Все детали будем обсуждать лично, — Эвен понизил голос, и его бас стал практически неразличимым, — в отделе очень много крыс и тех, кому очень хочется погреть уши. Ты же наверняка знаешь о том, что Джон Доу предположительно среди нас... — Да, и Германн с большой вероятностью его подельник... — Вот и проверь, так это или нет. Но будь осторожен. Долгий обмен взглядами, осторожные кивки, искра взаимопонимания. Фрай и впрямь слишком подозрителен, но без напора он никогда ничего не добивался. Эвен, в целом, вызвал у него только больше доверия после спокойной реакции, так что этот вопрос можно было временно отложить и сосредоточиться исключительно на Германне. Его прошлое. Что-то туманное, непонятное. Полиция наводила справки, но это лишь вызвало больше вопросов. — Что известно о прошлом Александра и его поведении до расследования? — Он всегда был буйным. Создавал проблемы, влипал в неприятности... — Почему он еще работает в полиции? Его не должны были уволить хотя бы по состоянию здоровья? — Боюсь, что дело исключительно в лояльности их местного шефа. — Вот как... Коррупция и кумовство процветают, — Норберт вздохнул, раздражённо закатывая глаза. — Не волнуйтесь, Фрай. Мы с вами обязательно с этим разберемся, если будем действовать обдуманно. Одд согласно мяукнул, и Эвен почесал его за ухом. — Вы можете идти. Встретимся сегодня вечером, адрес я отправлю вам по почте. Не забудьте проверить ящик. — Так точно. — Можно без формальностей, Норберт. Как камень с души. Эвен всё ещё был самым надёжным человеком в этом дурдоме — или, по крайней мере, притворялся таковым, но столь успешно, что Норберту не удалось его раскусить. Вежливый тон, знание своего дела... Некоторая теплота в голосе, признание его старательности и заслуг... То, чем не мог похвастаться никто. Фрай надеялся, что это могло стать началом новой дружбы с человеком, с которым он стоит на равных, а также залогом для плодотворной работы. Им ещё предстояло понять, кто такой этот дьявол по имени Александр Германн, что за тайны хранит его прошлое и как много плохого он успел совершить в настоящем. Быть может, это перевернёт всё и сдвинет расследование с мёртвой точки.

Июнь 2019

Старая мелодия, которая отложилась, кажется, где-то на подкорке, заставила боль уйти, жар, слабость, ненависть сменились целительной прохладой хвойного леса. Пер-Эрик словно покачивался на облаке, маленький, хрупкий, но абсолютно защищённый тёплыми руками, которые он столько раз из интереса колол иголками, резал, кусал... Робкий лучик солнца коснулся его воспалённых век, и Пер-Эрик открыл глаза. Он сразу понял, откуда взялась мелодия — Марсель фальшиво напевал ее под нос, стоя у крошечной плиты и почти касаясь макушкой низкого потолка. Пер-Эрик поморгал, взгляд сфокусировался на причудливой подвеске, соседствующей у окна с тремя ловцами снов. Словно кто-то разбил цветное стекло и скрепил кусочки блестящей проволокой, кристаллы застывшего зелёного и голубого света — эта штуковина и разбудила его, коварно пустив в глаза солнечный зайчик. Пер-Эрик должен был умереть. Воспротивиться воле дяди Олафа и отдать всего себя, чтобы исполнить волю Джона Доу, который был... Каким он был? Более убедительным? Спокойным? Пер-Эрик не знал. Но он должен был умереть, потому что Джон Доу велел, потому что не было больше сил на то, чтобы бороться с течением. Однако же израненные руки человека, который не чувствовал боли, не позволили ему умереть. Как он понимал, Марсель сообщил кому-то — Пера-Эрика доставили в больницу, перевязали разорванные зубами вены. Шнайдер-младший плохо помнил этот момент, слишком больно, тяжело и горько было просто продолжать жить. А затем друг из далёкого прошлого, старый милый друг, которому он когда-то помог, спас его. В больнице Джон Доу прекратил бы его страдания, но старый друг не позволил. Пер-Эрик помнил, как стискивал его ладонь, как повторял «отвези меня к Марселю», помнил, как потерял сознание на руках у снайпера, ослабевший, измученный болью и неопределенностью. Пер-Эрик должен был умереть. Но он открыл глаза и увидел подвеску, разбивающую солнце на осколки, услышал, как Марсель поет под нос Gjendines bånlåt, песню, которую Пер-Эрик иногда напевал себе сам в детском доме, когда было одиноко, и пел ее другу, чтобы немного успокоить его испуганно стучащее сердце. И первым его вопросом было: — Марсель, что это? Голос был похож на треск сухой ветки. Дядя Олаф однажды так понял, что приемный сын на грани смерти от истощения, замучил себя так, что кости натягивали тонкую посеревшую кожу — понял по слабому голосу, лишенному глубины, звучащему лишь на одну усталую тональность. — О чем ты? — Марсель обернулся, и Пер-Эрик заметил, что стоял тот в ужасном фартуке в цветочек. — Фартук... И это, — он ткнул пальцем в кристаллы на потолке, — эта штука. Снайпер засмеялся. — А это... Ловец солнца, забавная вещица. Пер-Эрик усмехнулся, рассматривая ловец со всех сторон, привстал на локтях и зашипел от боли — руки плохо слушались, кожу под бинтами словно стянуло грубыми узлами. От мерзкой слабости кружилась голова. — Не вставай пока, — обеспокоенно попросил Заль, — лежи спокойно. — Я хочу пить, — капризно протянул Пер-Эрик. Во рту действительно пересохло, жажда мучила его всё время с момента попытки отправиться на тот свет. Кажется. Он не был уверен в реальности происходящего. Марсель услужливо поставил на стоящий у дивана стул большую кружку с холодной водой, которую Пер-Эрик тут же жадно осушил, едва не закашлявшись. Марсель сел на пол напротив дивана и улыбнулся. Старый друг, нянька, добрый гость в их доме — вечно позитивный, странный в своих цветастых футболках и штанах в ярких заплатках. Пер-Эрик знал, что доверять мог только ему и никому более. — Как ты себя чувствуешь? На стуле у кровати громоздились таблетки, которые купил Заль: железо, какие-то витамины, успокоительное... Там же покоился пухлый моток бинтов, упаковка пластырей, опустевший термос с травяным чаем, тарелка из-под сушеных яблок и книжка с пожелтевшими страницами, исписанными мелким почерком с орфографическими ошибками — Марсель во время чтения делал пометки. Пер-Эрик с самого момента своего приезда обосновался на диване, куда его любезно уложил Заль, сам же снайпер устроился на полу, в спальном мешке, и ночью только тихо похрапывал, не обращая внимания на неудобства, причиненные Шнайдером-младшим. Стены маленькой квартирки под самой крышей были увешаны фотографиями, множество полок хранили сложенные в каком-то своем порядке сокровища. Со шкафа свисало длинное растение с сочными зелёными листочками, такая же лиана обосновалась на полке над диваном. Пер-Эрик словно попал в сон, уютный и теплый. — Все хорошо, Марсель, только очень хочу спать. Снайпер улыбался так заразительно — щурил печальные карие глаза, и в их уголках становились виднее морщинки, широко улыбался, показывая крупноватые клыки, и каждая его веснушка смеялась вместе с ним. — Сначала надо поесть, — он протянул Перу-Эрику глубокую тарелку наполненную ярко-оранжевым супом. — Что это? — удивлённо спросил Шнайдер-младший, почесывая винное пятно на щеке. — Тыквенный суп с имбирём. Я не солил и не добавлял перец, так как у меня... Проблемы с этим. Снайпер поставил на стул солонку и перечницу и положил ложку. Он всегда приносил Перу-Эрику только ложки, хотя вилки были не убраны, как и ножи. Знал, что, пока Пер-Эрик доковыляет до кухни, он успеет его остановить. Хотя, возможно, дело в том, что Марсель готовил в основном супы и каши. Шнайдер-младший посолил суп и зачерпнул ложкой горячее оранжевое варево. Подул, стараясь не обжечься, и едва не выронил ложку — рука плохо слушалась, дрожала. Очень плохо перегрыз... — Давай помогу, — предложил Марсель, забирая у него ложку. Пер-Эрик нахмурился. Он ненавидел свою беспомощность, но суп пах так вкусно, а он был так голоден, что пришлось сдаться и съесть целую ложку, которую держал Заль. — Вкусно, — невесело улыбнулся Шнайдер-младший. — Правда? — просиял Марсель, протягивая ему вторую ложку. — Я рад! Кушай, набирайся сил. Перу-Эрику захотелось выбить тарелку из его рук. Зачем набираться сил, для чего? Снова тянуть эту резину, прислуживая то дядюшке Олафу, то Джону Доу, и содрогаясь в надежде, что тебе позволят умереть самостоятельно? Пер-Эрик сморщился, как от удара, но продолжил послушно есть. Не расстраивать же снайпера, который с ним добр. Словно подслушав его мысли (Пер-Эрик был уверен, что Марсель мог это делать), Заль произнес: — Ты нужен самому себе. Быть сильным чтобы жить, лучик. Пер-Эрик шмыгнул носом, пытаясь скрыть, что от этих слов ему захотелось плакать. — Кто ещё знает, что я здесь? — Никто, только твой друг. Даже Джон Доу не в курсе, ты здесь в безопасности, обещаю. Пер-Эрик медленно кивнул и доел согревающий, немного пряный суп. — А теперь давай сменим повязки, хорошо? — предложил Марсель, относя грязную посуду на крошечную кухоньку. — Ладно... Пер-Эрик протянул ему руку и со вздохом откинулся на подушку, укрывшись лоскутным одеялом. Со спинки дивана на него смотрел потрепанный плюшевый кот с грустными глазами-бусинками. Лапа кота, видимо, когда-то была оторвана, но затем заботливо пришита нитками другого цвета, и в целом он производил впечатление любимой игрушки — затертой, застиранной, но с отпечатками любящих детских рук. От взгляда блестящих стеклянных глаз Перу-Эрику снова захотелось плакать. Марсель тем временем колдовал над бинтами: осторожно снял повязку, протер чем-то швы от глубоких рваных ран — в нос ударил запах спирта — и намотал свежий бинт. — Вот так. Не туго, не больно? — обеспокоенно уточнил снайпер. Пер-Эрик покачал головой и протянул ему вторую руку. — Джон Доу придет за мной, когда я понадоблюсь, — бесцветно произнес он. — Не придет, я защищу тебя. — Но мне некуда идти. Все ищут меня. Я не хочу обратно в тюрьму, понимаешь? Он снова посмотрел на кота, убрал заново перебинтованную руку и закрыл ладонью глаза. Марсель не ушел, Пер-Эрик чувствовал, что тот все ещё сидит рядом на цветастом ковре, скрестив ноги. — Ты можешь жить у меня столько, сколько считаешь нужным. — Ты меня заложишь. — Нет, конечно, — Марсель погладил его по спутанным волосам. — Может, расчешем их? — Все равно скоро сбрею. Шнайдер-младший повернулся спиной к снайперу и зажмурился. — Не надо было делать эту мерзкую запись... Надеюсь, меня не будут искать после нее. — Не знаю. Хочешь ещё чаю? Марсель вернулся через несколько минут и поставил на стул наполненный горячим чаем термос. — Ты выгонишь меня, как только я поправлюсь, — прошептал Пер-Эрик. Теплая ладонь снайпера легла на спину, и Пер-Эрик дернулся. Он уже давно не был похож на скелет и гораздо спокойнее воспринимал свое тело, однако прикосновения к «проблемным местам» до сих пор пугали. — Не выгоню, конечно. Пожалуйста, отдыхай. — Но я же бесполезен... — Тебе и не нужно быть полезным. Хочешь расчешем твои волосы? Пер-Эрик послушно выпрямился и позволил Марселю осторожно вычёсывать его спутанную огненную гриву каким-то старинным деревянным гребешком. На душе стало совсем немного, но теплее, а в горле стоял ком. — Спасибо что приютил меня, Заль. — Давай лучше просто Марсель.

***

Полигон для стрельбищ, куда Эвен Хоффман пригласил Германна, находился недалеко от полицейского управления, в неприглядном Гамле Осло. Старые кирпичные дома слепо таращили мутные окна, дорога была местами разбита. Как болтал Марсель, который пошел с ними, в Гамле Осло нельзя оказаться одновременно пьяным и с кошельком — последнего к утру можно лишиться, иногда даже вместе с жизнью. Хоффман только отмахнулся — хватит твоих баек. Германн был крайне удивлен, что начальник, заваленный работой, решил отвлечься и вызвать его, Александра, у которого при отстранении отобрали револьвер. — Так зачем я здесь, говорите? — уточнил Германн, едва успевая за шагами высокого Эвена и длинноногого Марселя. — Если честно, мне любопытно, — ответил Хоффман, — как же вы так подстрелили Харри, что он остался жив? Чувствуется рука мастера! Да тут и случай подвернулся, мне нужно продлевать лицензию по стрельбе... — А я с вами просто за компанию, — лучезарно улыбнулся Марсель. — Не совсем, — возразил Эвен, — я хочу чтобы ты взглянул. Германну стало не по себе. После рокового выстрела, едва не оборвавшего жизнь Харри, он не брал в руки револьвер. Пальцы сводило судорогой от одной мысли о том, чтобы снова стрелять, даже по неживым мишеням. — А... Марсель... Вы же умеете стрелять из винтовки? — Да, дружище, — улыбнулся Заль, — немного умею. — Не скромничай, — протянул Эвен, положив тяжёлую, как бетонная плита, ладонь на плечо Германна. — Марсель — лучший стрелок в подразделении «Дельта», его поэтому даже повысили, дали команду... Тоже своего рода шеф! Марсель сощурился смешливо, от чего морщинки в уголках его глаз стали более заметными, и покачал головой. Подвески на его шее — собранные на верёвку крышечки от консервных банок — зазвенели. Германн недоверчиво покосился на него, рыжего, лучезарного человека в мешковатой разукрашенной цветами рубахе и с браслетами-шнурками на запястьях. Заль не выглядел грозным воином, он скорее походил на городского сумасшедшего. — Эвен, это не то чтобы достижение, — отозвался он, пиная лежащий на дороге камешек. — Я просто... Стараюсь с первого удара убить, ты же знаешь. Германн и хотел, и не хотел знать ответ на вопрос, который уже не мог удержать: — Принципиально? Марсель, посерьезнев, кивнул. — Да. Никто не заслуживает мучительной смерти и пыток. Это бессмысленная жестокость. Он вскочил на раздолбанный поребрик, стелющийся вдоль дороги, и зашагал по нему, разведя руки. Эвен же, напротив, отчего-то напрягся. — Но ведь ты убивал, — возразил Германн. — Это не жестокость? — Конечно жестокость, золотце. К сожалению, издержки войны. Часто бывало так, что в моих силах было лишь дать им умереть быстро и без боли. — Почти без боли, — тихо вставил Эвен, но Марсель, кажется, не заметил. Марсель вытянул вперёд руку с отставленными указательным и средним пальцами, а потом согнул ее и прижал кончики пальцев ко лбу, между светлых бровей. — Бах. — Бах, — дрожащим голосом отозвался Германн, косясь на побледневшего Хоффмана. Тир располагался в старом здании из красного кирпича, мрачном и на вид совершенно мертвом, однако Германн, кажется, издалека почуял запах пороха и раскаленного металла. Он часто моргал, глаза слезились от противной летней пыли. На входе на Александра взглянули мрачно, но Эвен лишь обронил ёмкое «он со мной» и потянул Марселя и бывшего инспектора за собой. Глаза резал яркий белый свет, и Германн сощурился, шмыгая носом. Грохот выстрелов отдавался в ушах болезненным набатом, и сквозь него пробивался голос Пера-Эрика: «пятнадцать, четырнадцать, тринадцать...». Им вручили наушники, и Эвен попросил оружие: два револьвера, Смит-Вессоны, стандартный и огромного калибра. Револьвер Германна. В ладонь Марселя удобно лег маленький служебный «глок». Эвен подмигнул Александру, тяжело глядя своими свинцовыми глазами с высоты более двух метров — он едва не упирался макушкой в потолок. — Ну что, покажете нам мастер класс? Германн прикусил губу. Нет, он совершенно не хотел. Руки тряслись, и, когда он отошёл от стены, колени едва не подкосились. Он кое-как зарядил револьвер, всмотрелся в ближайшую мишень и замер. Нет. Нет... Александр беспомощно засмеялся. — Не уверен, что сейчас получится. Там... Другое было. Эвен медленно кивнул. — Да, по этой мишени трудно оценить аккуратность выстрела, у нее и рук нет. Может, попробуете победить Марселя в количестве «застреленных» мишеней? Германн побледнел. «Застреленная мишень». В каждом чёрно-белом человечке с нарисованными контурами он видел Харри, окровавленного, умирающего от полученной раны, искалеченного навсегда студента. Он попытался взять себя в руки. Просто мишени. — Эвен, я сомневаюсь, что это хорошая идея... — встрял Марсель. Германн затравленно огляделся. В тире помимо них троих и ещё нескольких сотрудников не было никого. На стене висели фотографии: мужчины и женщины в полицейской форме задорно улыбались с фото. Значит звуки выстрелов ему почудились... — Кто это? Александр отчаянно тянул время. Только бы не браться за револьвер, не стрелять... — Призеры местного турнира по стрельбе, — пояснил Марсель, — мои друзья! С одной из фото действительно смотрел Заль, улыбающийся, радостный. На руке у него красовалась повязка, вероятно, снова повредил руку и не заметил — минус абсолютного отсутствия боли. — Турнира? — Да, раз в год устраиваем. Эвен, кажется, ни разу не выходил победителем. Хоффман хмыкнул. — Времени у меня нет тренироваться, бумажки всё перебираю... Ну что, готовы? Германн выдохнул, пытаясь успокоиться. Это нужно просто пережить. Да и, правда, здесь нет Харри, он не сможет ему навредить, Харри ведь дома, отдыхает... От мысли о студенте немного прояснилось в голове. Александр вспомнил, как пару дней назад они вместе ездили снимать Андерсену гипс. Андерсен жутко волновался и нервно посмеивался, но подбадривающе улыбался Германну, когда врач осматривал его руку, сгибая и разгибая ее в локте, задавая множество вопросов. Левая рука Харри теперь выглядела как причудливый конструктор из боли: длинные швы там, где вставляли металлические детали для скрепления кости, удаленные частично мышцы, теперь похожие на наспех заштопанную ткань, угловатую и нелепую, мелкие розоватые шрамы от осколков пули и сама отметина от пули, розоватая неправильной формы звезда. У Германна защемило сердце при виде такого кошмара, но Харри, который побледнел, рассматривая свои новые шрамы, улыбнулся ему искренне. «Герр Германн, ничего страшного! К тому же вы меня спасли.» Врач пояснил, что нужно будет делать специальные упражнения чтобы вернуть руке прежнюю подвижность, но тут же посоветовал не переусердствовать, когда Харри неаккуратно согнул ее и дернулся от боли. Без гипса и фиксирующей повязки он повеселел, хотя Германн все равно стоял в автобусе слева от него, чтобы, если что, защитить студента от случайных ударов плечом или сумкой. Андерсен. Как он там? Германн встал к барьеру и зарядил трясущимися руками револьвер. Тяжёлое, грозное оружие, злое, страшное. Почему он выбрал себе такой револьвер когда-то? Мечтал быть карающей дланью закона или думал лишь о том, как удобно будет пустить из него себе пулю в голову? Марсель встал рядом, на почтительном расстоянии, чтобы не посещать. — Готов? — ободряюще улыбнулся он. Германн сглотнул и молча кивнул. Мишени пришли в движение, и Германн принялся стрелять. Каждый раз перед самым попаданием в самую точку — чёрное сердце картонного силуэта — он на долю секунды видел Андерсена, как пуля дробит его сердце, живое, горящее сердце подростка. Александр перезарядил револьвер, стиснул зубы, гоня прочь наваждение, и стрелял, не чувствуя бьющей в локти отдачи. В какой-то момент ему показалось, что он кричит от страха — по мишеням стекала кровь, среди плоских безликих силуэтов заплясали близкие ему люди, давно уже мертвые по его вине. Одна из пуль взметнула волосы мамы. Другая угодила в самое сердце Штефана. Третья насмешливо пробила голову отца насквозь, четвертая подкосила Лизу, пятая, шестая... Германн снова перезарядил и снова принялся стрелять, зажмурившись, едва не плача. Господи. Господи... Простите меня. Я виноват я виноват я виноват я чудовище чудовище чудовище Пули вновь закончились, но перезарядить револьвер не было сил. Германн выронил тяжёлое оружие и рухнул на колени, переводя дыхание. Руки были все в крови. — Эй ты в порядке? Марсель перестал стрелять и присел рядом с дрожащим Александром на корточки. Германн покачал головой. — Я не могу. Простите. Не могу, — сипло выдавил он. Заль взъерошил волосы на его затылке и отложил револьвер так, чтобы он указывал дулом не на собравшихся. — Жестоко заставлять тебя делать это после того, что произошло, — сказал он, обращаясь скорее к Хоффману. — Хочешь водички? Германн не ответил. Он пытался понять, почему кровь с рук исчезла. Наваждение? Очередные галлюцинации? Александр встряхнулся и медленно встал. — А ведь стрельба действительно очень неплохая! — воскликнул подошедший Хоффман, разглядывая пораженные мишени. — Шесть блестящих попаданий, у Марселя всего пять! Стареешь что ли, друг мой? — Старе-ею, — картинно проблеял Заль. Германн присмотрелся. И правда шесть. Шесть раз он мог убить с лёгкостью, шесть точных выстрелов. Седьмой был точен во спасение... Он стащил с себя наушники и выдохнул: — Перерыв, пожалуй. Хоффман пожал плечами и встал на его место, похлопал по плечу, проходя мимо: — Действительно прекрасный выстрел, сынок! И совсем не случайный! Германн опустился на шаткий стул у стены и вытер лицо тыльной стороной ладони. От напряжения всё тело покрылось холодным липким потом, а сердце и не думало замедлять свой бег. Марсель и Эвен держались на равных, поражая одну за другой цели. Как давно они знакомы? Что связывает этих настолько противоположных двоих? Германн решил как-нибудь расспросить обоих. — Хей, ребята! Тут какой-то парнишка стоит на улице, говорит, что хочет видеть Александра Германна. Охранник. Удивлённое, обеспокоенное лицо. Германн вскочил. Марсель, повернувшись, махнул ему рукой — возвращайся, мол. Александр быстро пробежал по коридору, спотыкаясь, чувствуя подступающую дрожь, пока не вылетел на улицу, залитую солнечным светом. — Германн! Андерсен, кто же ещё. Стоит залитый солнечным светом и рассматривает Александра с неясной обидой в глазах. — Харри, что ты здесь делаешь, как ты меня нашел? — выпалил Германн, буквально бросаясь обнимать хрупкого студента. Он зарылся носом в мягкую небесно-голубую рубашку и прикрыл глаза. Андерсен жив. С ним всё в порядке. — Я так рад, что ты жив... — едва слышно добавил Александр. — Я... Прочитал сообщение на Вашем ноутбуке. Простите, вы не закрыли почту, мельком увидел адрес и решил вот что, — затараторил студент, — научите меня стрелять! Александр остолбенел. Перед глазами быстро, всё быстрее и быстрее замелькали призраки — все с огнестрельными ранами. Он отстранился от студента, прижав руки к себе, затряс головой. — Нет... Нет-нет, хороший мой, не надо!.. — Вы думаете, что я не справлюсь? — нахмурился Андерсен. — Врач сказал, что теперь у меня рука только прочнее будет! — Харри, ты не понимаешь... Германн обхватил руками плечи студента, держа его на расстоянии, глядя с мольбой в голубые глаза-стекляшки. Штефан вырос у Андерсена за плечом, издевательски проводя пальцем по горлу мальчишки — ты его не спасёшь, он труп! — Ты не понимаешь в какой ты опасности! Дверь за спиной хлопнула, и Андерсен приветственно кивнул Марселю и Эвену, которые вышли следом за Германном. — Но я уже побывал в опасности, — спокойно, мягко возразил Андерсен. — И мы всё-таки напарники... Напарники. Германн почувствовал, как что-то тяжёлое ухнуло в груди куда-то вниз, оставив незаживающую дыру. Штефан тоже был его напарником. — Ты мне никакой не напарник, — тихо, глухо прохрипел Александр. — Что?.. — Ты мне не напарник! — рявкнул Германн, встряхивая Андерсена на каждом слове, как тряпичную куклу. Харри ойкнул от неожиданности и схватил Германна за запястье, пытаясь разжать его пальцы, освободить все ещё больную руку. Александр, спохватившись, разжал свою стальную хватку и отшатнулся, неотрывно глядя на студента. Голубые глаза Харри были полны искренней детской обиды, он поджал тонкую нижнюю губу, чтобы Германн не заметит, как она дрожит, и дёрнул головой так, что их уха выпал наушник. Что ты наделал? — Харри, послушай... — начал Германн, собираясь извиниться, забрать ужасные слова назад. — Наслушался уже, — Андерсен отступил от него на несколько шагов и выпалил. — Марсель! — Я! — с готовностью отозвался снайпер. Германн беспомощно смотрел на Харри, пытаясь поймать его взгляд. — Ты можешь научить меня стрельбе? После того, как я чуть не умер, я хочу научиться защищать себя, — холодно произнес студент. Заль развел руками. — К сожалению, в полицейский тир тебя не пустят... Андерсен стиснул зубы, глядя на Заля с вызовом, но тот невозмутимо продолжил: —...Но можно начать с обычного тира, азы можно наработать и там, — голос снайпера был похож на мед, — и без травм! Харри просиял. — Ты правда научишь меня? — Да хоть сейчас! — как-то очень уж быстро согласился Марсель, подмигивая Эвену. — А вы тут без меня как-нибудь. — Но ведь... — начал Хоффман. Заль положил ему ладонь на плечо и что-то негромко произнес. Германн попытался вновь приблизиться к Андерсену. Последний раз студент выглядел так, когда Германн, размазывая слезы, отказывался стрелять в него, тот же пронизывающий стеклянный взгляд, сведённые к переносице белесые брови и побледневшие от напряжения сжатые губы. Харри стоял как вкопанный и поглаживал раненую руку — Германн, не желая того, потревожил зажившие травмы. — Харри, я не это имел в виду... Это очень опасно для тебя, глупенький. — Это всегда было и остаётся опасным, — холодно отозвался Андерсен, — поэтому я и хочу научиться себя защищать. Тем более, что вы на помощь не сможете прийти. Германн вздрогнул. Больно бьёт. — Почему?.. — У вас тремор хуже, чем у меня, не-напарник, — процедил Андерсен и повернулся к Марселю. Заль протянул ему руку, и они двинулись прочь от полигона. Снайпер лишь бросил на Германна сочувственный взгляд. Андерсен даже не думал обернуться, он сгорбился и втянул голову в плечи, став сразу как будто меньше. Германн до боли прикусил нижнюю губу, стараясь себе отомстить. Идиот, идиот! Эвен появился на периферии, помахал ручищей. — Сложно с ними, да? — неловко усмехнулся он. — Не хотите ещё пострелять? Германн отрицательно покачал головой. — Тогда, может, небольшая прогулка поможет? — продолжал Хоффман. — Развеяться, выговориться... Александр пожал плечами. Он не понимал уже ничего. — А у вас разве нет иных дел? — У меня выходной, — пояснил Эвен, — поэтому и предлагаю. Вы бывали в парке Вигеланна? — Да, давно, правда. С Лизой. С Лизой бывал. — Тогда точно нужно освежить воспоминания! — воскликнул Хоффман. — Там сейчас такая красота после реставрации, а я могу рассказать кое-что любопытное про местные статуи... Германн и Эвен присели в тени на траву недалеко от парка Вигеланна, так, чтобы можно было видеть пугающую панораму. Всю дорогу до парка Александр угрюмо молчал, но сейчас, когда журчание реки немного успокоило горящую голову, подал голос. — Откуда вы знаете Марселя? Эвен задумался. Кажется, он смотрел сейчас не на воду, а куда-то вглубь своей памяти, и зрелище это было скорбным. Он сидел, скрестив ноги, и даже так был на голову выше Александра и раза в два шире в плечах — Хоффман и правда напоминал белого медведя, по воле жестокого случая оказавшегося в летнем Осло. Шеф взъерошил собственные седые волосы, коротко остриженные на затылке, вздохнул и вытащил коробок спичек и портсигар. — Не против, если я немного подымлю? Германн покачал головой. — Не очень часто курю, но тут что-то... Нервы, знаете ли, — усмешка Хоффмана напоминала звериный оскал, кривой и совсем не весёлый. — Работёнка пиздец, — согласно кивнул Германн. Эвен вытащил тонкую сигару и закурил, предложил Александру, но тот отказался. Его всё ещё мутило. — Да уж, полнейший. Работёнка для крепких нервов или подразумевающая крепкие спиртные напитки... Прости мне мой стариковский юмор. Ты про Марселя спросил. — Ага, — при упоминании алкоголя Германн ощутил сильную, больную дрожь. — В общем, мы воевали вместе. Оба наемники, искатели приключений, — хмыкнул Эвен. — Я был мальчишкой, зелёным совсем вчерашним подростком, и война, мягко говоря прошлась по мне. А Марсель словно родился на поле боя, так он себя там легко чувствовал. При том, что ненавидит насилие, представь себе, убивает на месте, чтобы противник не чувствовал боль! А после бежал кормить служебных собак, успокаивать тех, кто в отчаянии или в истерике, помогал раненым в полевом госпитале... Эвен вздохнул. Его голос потеплел, даже улыбка стала не угловатой, а мягкой. Солнечный свет сгладил глубокие, словно вырезанные из камня морщины на его лице. — Он как будто замаливает свои грехи, постоянно в каком-то сговоре с миром... Марсель особенный, святой человек. Я и не заметил, как мы сдружились. Оба были ранены, и из-за этого нас вскоре спихнули на гражданку. Отчасти я был в отчаянии, ведь нужно было искать какое-то дело, жилье, залечивать раны. А с другой стороны счастлив — там, где я был, я видел ад на земле. Настоящая бездна огня, боли, крови, — Хоффман затянулся сигарой и на несколько секунд скрылся в облачке дыма, — настоящее безумие. Я не понимаю, зачем в это ввязался в свое время, и теперь не могу освободиться. Германн вздрогнул. Его пугала внезапная откровенность со стороны шефа Хоффмана, человека, хоть и являющегося коллегой, но все ещё чужого. Или?.. Он протянул руку и похлопал Эвена по плечу, стараясь поддержать, и этим словно вывел того из темноты воспоминаний. — Что-то я отвлекся. В общем, Марсель и меня спас, так как к жизни он приспособлен получше многих, даром что боли не чувствует, — он снова затянулся. — Кстати. Расскажешь о себе, возможно? Германн съежился. Он покосился на странные статуи в парке Вигеланна и обнял колени. С этого берега было совсем немного видно фонтан, где деревья причудливо переплетались с телами людей — жизнь и смерть? С моста на него укоризненно смотрела фигура мужчины, кружащего своего ребенка в руках, будто намереваясь скинуть его с моста. Тень от монолита сдвинулась, отменяя вечернее время — скоро будет смеркаться. — А зачем? Эвен пожал плечами. — Мы давно вместе работаем, но как-то команды друг о друге ничего не знают. — Это не аргумент, — возразил Александр. Не трогайте. Не спрашивайте. Оставьте меня в покое. — На самом деле, я просто давно хотел узнать о том, откуда у тебя такие шрамы, к примеру. И что случилось на полигоне? Мы же просто палили по мишеням. Германн нахмурился. — Ладно, черт возьми. Вы же не отстанете? Он вытащил из кармана куртки флягу — несколько глотков чистого янтарного яда, который горячит кровь, развязывает внутренние узлы и язык. Подумав, предложил Эвену, на что тот отрицательно покачал головой, и сделал большой глоток. — На трезвую голову такую дрянь не рассказывают.

***

Был солнечный, пусть и не очень жаркий полдень, когда нейрохирург Хельге Иварссон получил сообщение от недавно прибывшего из Германии полицейского: «Добрый день, мне необходимо поговорить с Вами сегодня в 6 вечера. Крыша Оперы». Сухо. Официально. Хельге не спрашивали, будет ли он занят, не уточняли, где ему удобнее будет встретиться. Иварссон-старший постарался представить себе того, кто мог отправить такое сообщение: молодой человек, очень порывистый, однако вряд ли самоуверенный, написал торопливо, чтобы не задумываться больше, чем нужно. Наверняка совсем молод, но должность высокая — не полицейский, а из спецслужбы? В любом случае, огонек любопытства уже загорелся в зелёных глазах, и Хельге вскоре направился в сторону автобусной остановки. Иварссон-старший практически угадал — на крыше Оперы Осло, огромной ледяной глыбе, рассекающей воду, его повстречал молодой человек с ярко-синими глазами. Симпатичный, насколько мог судить Хельге, но заносчиво вздёрнутый подбородок и поджатые губы говорили больше о его характере, который нейрохирург с ходу угадал. Чертёнок был похож на Олафа, когда они впервые встретились, и от этой мысли Хельге стало немного не по себе. Совсем немного. — Добрый день! Я Норберт Фрай, ВКА, — молодой федерал протянул Хельге руку. Иварссон послушно ее пожал и представился. Ладонь у Норберта была гладкой, с грубоватыми подушечками и кончиками пальцев — наверняка музыкант, скрипач или альтист. — По какому делу вы вызвали меня так срочно? — Я подозреваю, что вы как-то замешаны в убийстве Олафа Шнайдера. Хельге усмехнулся коротко и хищно. — Интересно, молодой человек, рубите с плеча... — Не увиливайте, — отрезал Норберт. — Вы работали с Олафом? А ведь парнишка не был слабаком. Заносчивым, порывистым, как и предсказал Хельге, но не производил впечатление слабака. Голос не дрожал, рука, протянутая для рукопожатия, была твердой, он внимательно смотрел в глаза Иварссона-старшего. — Работал, молодой человек, но очень давно. Олаф... Был амбициозным человеком. Норберт прищурился. — Что вы знаете о его разработках? Вы встречались с Джоном Доу когда-нибудь? Хельге дёрнул подбородком и легко соврал: — Нет, но я могу объяснить, что из себя являет Джон Доу. На лице Норберта отразилось несколько противоречивых эмоций: любопытство, что-то похожее на тревогу, нетерпение... — Я не хочу тащить вас в допросную, поэтому отвечайте честно. Как вы связаны с Олафом Шнайдером? Хельге с усмешкой снял солнечные очки и протянул, глядя в глаза федералу: — Хорошо. Если вы проводили вскрытие, вы могли понять, что у Олафа была редкая патология — опухоль в области архикортекса, очень большая. Из-за нее он страдал мигренями и терял зрение. Я... Работал с ним, чтобы узнать, что это и как излечить Олафа. Норберт медленно кивнул — кажется, его устроил этот ответ. — Что вы имеете в виду, когда говорите, что знаете, откуда взялся Джон Доу? Хельге оперся на ограждение, рассматривая блестящий на солнце фьорд. Забавно, он никогда не говорил Олафу о том, насколько скучает по здешним местам. — Эта опухоль в мозгу у Олафа — следствие того, что я называю корнем зла. Это некая область в коре головного мозга, в самой древней его части, она отвечает за агрессию, необдуманные решения... Казалось бы, ключ к тому, откуда берутся преступники! Норберт шумно вдохнул, хотя внешне не выразил удивления. — У Олафа эта область была аномально крупной и только росла с возрастом. Но это единичный случай. Обычно человек живёт с этим зернышком темноты у себя в голове и живёт спокойно — не обязательно преступник, — Хельге засмеялся. — У меня тоже есть это зернышко, как и у вас. Норберт покачал головой. — Я никогда бы никому не навредил. Нет, вы ошиблись. — У каждого преступника есть в голове корень зла, но не у каждого, кто обладает корнем зла, есть наклонности преступника. Осло-фьорд шумел успокаивающе и одновременно очень тревожно. Хельге вдруг вспомнился Олаф, то, как они поругались при последней встрече. Иварссон-старший повел себя как настоящий идиот. — Правда в том, что этот корешок зла есть у каждого. Почти. Кроме очень маленькой группы людей, которые чаще всего бывают аутичными или детьми солнца. И поэтому я убежден, что у нас с вами он есть. Хельге развернулся к собеседнику. — Люди с развитым корешком зла — не обязательно плохие. Они часто очень творческие вольнодумцы, способные на непривычные решения. Это их главная черта — непредсказуемость. Хаос. Я так и говорил Олафу, хаос. Норберт задумался, склонив голову набок. — То есть, с этой штукой в голове мы все... Почти все. Как вычислить человека, у которого развитый корешок зла? И при чем здесь Джон Доу? — Джон Доу — проект. Человек, в котором Олаф воспитывал корешок зла, взрастил его, чтобы тот дал всходы — росток. Так он и называл этих людей, ростки. — Ростки? Их много? Хельге кивнул и снова с легкостью соврал: — Я не знаю, сколько точно, но Джон Доу не единственный росток. Возможно, ещё и пропавший без вести Пер-Эрик. А как вычислить... Трудно сказать. Проще найти людей без корешка зла, вот Харри, например. Норберт вскинул брови. — Андерсен? — О, да, он яркий представитель, — Хельге снова усмехнулся. — Присмотритесь к нему и заметите. У напряжённого Фрая вдруг зазвонил телефон, и тот тут же ответил: — Фридрих, а можно с этим подождать?.. — прошипел он. — Что? Погоди, кого видели в городе? Окей. Я сейчас подъеду. Фрай убрал мобильник в карман и виновато развел руками. — Теоретически мы нашли Пера-Эрика. Нужно ехать. Хельге жестом показал — все в порядке. — Ничего страшного. — Вы потом расскажете подробнее о своих... Исследованиях, — строго скомандовал Норберт. — Непременно. Берегите себя, офицер. Хельге отвернулся к воде, задумчиво прикусив дужку солнечных очков. Вряд ли Пер-Эрик. Этот мальчишка не смог бы так легко попасться, если бы не хотел попасться. Иварссон-старший мог поклясться, что попался не приемный сын Шнайдера, не росток.

***

Министр обороны Стейн Бёльген хмуро выглянул в окно. Он, старый вояка, терпеть не мог такие окна — широкие, от пола до потолка, забранные только тоненькой занавеской. Каждый раз он клялся себе — нет, я точно перееду отсюда, пусть вид из этих окон великолепный — переливающиеся воды Осло-фьорда. Но и окна эти поганые, и сам район — даром, что Бюгдёй, самый фешенебельный район из тех, что Стейн видел, сам поганый. Небезопасный. Кто угодно подойдёт, подстрелит, и поминай как звали. И почему предыдущему министру обороны они нравились? Бёльген закурил и отхлебнул из стакана, привычно прячась от окна и ругая себя за паранойю. Война оставила ему много шрамов, но ещё больше тревог и неясных страхов, которые становились только сильнее, когда в Осло темнело, и загорались фонари. Вода во фьорде становилась тогда черной, как нефть, вязкой и пугающе глубокой. Стейну стало особенно не по себе после той вечеринки, выдуманной каким-то шутником. От имени Ари Бернтсена, президента Стортинга, кто-то разослал приглашения: вечеринка в малой резиденции Ари. «Малой резиденцией» друг Бёльгена любовно называл свой построенный в горах особняк, где проводил зимы, катаясь на лыжах, или холодное лето, бродя по отвесным скалам — Ари, несмотря на солидный возраст, мог похвастаться прекрасной физической подготовкой. Добраться до особняка можно было лишь на вертолете или на внедорожнике, хотя в хорошую погоду Ари просто взбирался по скалам пешком. Странности начались уже тогда, когда на подъезде к особняку (пришлось брать в аренду внедорожник и пробираться пешком) Бёльгену повстречался сам Ари, который так же получил приглашение, правда, не от себя самого, а от некоего друга. Бёльген сразу предупредил, что это может быть ловушка, однако Ари, а так же приехавшие с большим опозданием Томас Албу, премьер-министр Хелена Хармансен и Берит Ларсен повели себя безрассудно — все согласились на «ну хоть одним глазком» со стороны Томаса. Стейну никогда не нравился Томас, глава центрального банка, и на это были свои причины, однако в тот момент этот елейный полноватый человек в очках внушил Бёльгену ненависть, граничащую с ужасом. Второй странностью было то, что их было всего пятеро, пятеро старых друзей, которые связали свои жизни грязной тайной. Стейну никогда не нравились тайны и интриги, никогда не нравилось и то, что за ними могли скрываться поистине страшные вещи. По правде говоря, Стейн никогда не был на своем месте — после продолжительной болезни скончался предыдущий министр обороны, и Бёльгена избрали на замену, связав тем самым договором с четырьмя проклятыми людьми. Был, правда, ещё один, но он умер на ступеньках церкви Рингебю. Олаф Шнайдер. Все нити обрывались в его руках, сложенных на груди в последнем жесте. В особняке было ещё страшнее, ещё больше вопросов повисло над их молчаливой группой тяжёлым туманом. В комнатах не был зажжён свет, стоял совершенно не летний холод, и, подумав, они вернулись к вертолёту Ари за мощным фонарем. Стейн тут же предложил проверить генератор, однако Бернтсен остановил его, велел держаться вместе. Опасливо, шаг за шагом по коридору, цепочкой из пяти человек и пяти теней, следующих за ними. Ари храбро шагал впереди, а Стейн замыкал цепочку, боязливо озираясь, не ударит ли кто-то в спину. Стены коридора были украшены жуткими картинами Даниеля Шнайдера — Ари являлся поклонником творчества странного парнишки — но сейчас мрачные полотна лишь довершали атмосферу. — Боже мой... Стейн толкнул Томаса, пробираясь вперед, к застывшему на пороге Ари, и сам замер. — Ну и что это такое... Зал напоминал причудливый полигон для стрельбы — разметки, нарисованные на стенах мишени с именами присутствующих... Однако на полу разлёгся ковер пыли, говоривший о том, что здесь давно никто не бывал. По стенам были издевательски развешаны гирлянды и растяжки с норвежскими флагами и надписями неумелой рукой — «С днём освобождения Норвегии». На столе в углу зала были разложены приборы на шесть человек. Стейн жестом остановил идущих за ним спутников, но Берит Ларсен, презрительно хмыкнув, оттолкнула его руку и вытащила служебный пистолет, целясь куда-то в тень, туда, куда не добирался свет фонаря. — Кто здесь? — рявкнула она. — Покажись немедленно, приказ комиссара Крипос! Ее зычный голос эхом зазвенел в пустом промерзшем особняке. Стейн дернулся и положил руку на ее плечо — не шуми, разбудишь то, что пока тут дремлет. Ари боязливо прижался к стене, Хармансен ойкнула и робко предложила вернуться к вертолёту Ари, а Томас неожиданно расхохотался, закатив глаз за зелёными стеклами очков. Второй его глаз остался неподвижным, мертвым. — Похоже, это чья-то очень плохая шутка, давайте же посмеемся над ним! Стейн недобро зыркнул на него — нашел над чем шутить. Албу продолжал: — Нет, ну какая же великолепная картина, просто «И никого не стало» Агаты Кристи! Сейчас страшный голос объявит наши грехи, джентльмены и дамы, и все, песенка спета! Он взмахнул рукой, указывая пальцем на Бёльгена. — Хотя среди нас есть невинная овечка, да, Стейн? — Албу, прошу тебя, — Ари наморщил широкий львиный нос, — угомонись. — Бернт-сен, раз уж мы тут по фамилиям, — издевательски протянул Томас, — тебе не кажется это подозрительным? Среди нас появляется новенький, и через пару месяцев становится известно о Джоне Доу? При том, что есть признаки того, что преступник бывший военный! Стейн задохнулся от злости. — Нашел время, — рыкнула Берит. — Мы не знаем, кто это устроил, но куда важнее наша безопасность сейчас! Албу криво осклабился: — Его спросите. Все уставились на Бёльгена, и бледные пятна на его лице вспыхнули красным. — Почему он обвиняет меня? Это просто смешно! Берит пожала плечами. Дуло ее небольшого пистолета дернулось в его сторону. — В целом, логика в этом есть, Стейн, — протянула она, поправив одной рукой очки в тонкой оправе. — Мы не можем доверять тебе на все сто процентов, пока нет доказательств твоей невиновности. Бёльген отшатнулся. В помещении было холодно, но он чувствовал, как пот стекает по спине под курткой. — Он здесь первым появился, да, Ари? Бернтсен медленно кивнул. — Да, я видел его внедорожник припаркованным недалеко от площадки. Но здесь была долгая подготовка... — Замок взломан! — подала голос молчаливая Хармансен. — Я видела это, когда мы входили. Стейн беспомощно озирался. Он точно был невиновен, но как доказать это тем, кто смотрел на него волком? Он сглотнул, судорожно соображая и медленно отступая к столу, в тень. Фонарь Ари дернулся, преследуя его и ослепляя. — А мне кажется, что Томас сейчас просто ищет виноватых, — неожиданно злобно прорычал он. Молодец, пошел в атаку. — Спихнуть неугодного вам человека, чтобы он не выдал вашу драгоценную тайну! Посмотрите на себя, — холодно и как можно более спокойно заговорил Бёльген, — вы защищаете убийцу детей. Вы сотрудничали с убитым ныне Шнайдером ради чего? Чтобы держаться вместе и строить планы, как подмять всё под себя. Лица присутствующих вытянулись. Только Хармансен, охнув, вытянула руку в его сторону — вдруг там ловушка, остановись! — Что ты несёшь? — хмуро протянул Ари, его тускло-зеленые глаза светились в темноте. — Вам всем так хочется обвинять друг друга? Может, все же стоит отсюда выбираться, пока тот, кто нам пригласил, не пришел? — Это кто здесь на кого первый набросился, — хмыкнул Стейн, чувствуя дрожь в коленях. — Берит, вы можете хоть сегодня провести обыск во всем этом уродливом доме, куда вы меня поселили. Я готов дать показания. Но запомните: тронете меня, обвините меня в чем-то, что я не делал — и ваша драгоценная тайна случайно всплывёт где-нибудь в СМИ. Берит опустила пистолет. Круг света, в который был пойман Стейн, дрожал в такт рукам Бернтсена. Хармансен нахмурилась, что-то прикидывая, и только Томас стоял неподвижно и усмехался, косясь здоровым глазом. — Только троньте, — рыкнул Стейн. — А ты только посмей сказать хоть слово, — ласково отозвался Албу. Стейн проснулся от стука в дверь кабинета. Дернулся, пытаясь развернуть кресло на колесиках, и крикнул: «Войдите». Вероятнее всего, кто-то из охраны явился. Дверь открылась, и на пороге из полумрака в яркий свет ступил Томас. Бёльген каждый раз поражался, как этому полному бледноватому человеку удается выглядеть так хорошо: опрятный кремового цвета костюм, галстук с ярким узором, молодежная стрижка, которая удивительно подходила ему несмотря на возраст, зеленоватые очки, похожие на глаза причудливого насекомого, поблескивали, скрывая мертвый глаз. Албу напоминал мультяшного злодея, но внушал нешуточный ужас. — Привет, Стейн, — расплылся тот в улыбке. — Как ты попал сюда? — Стейн вскочил, машинально отступая от огромного окна. — Через дверь, как все обычные люди. — Нет, я не... Как тебя пустили охранники? Албу сделал несколько шагов вперёд, улыбаясь со странным выражением глаза. — Они знают меня, я ведь друг министра обороны. Томас прошествовал к кофейнику и налил себе остывшего кофе. Бёльген осмотрелся, прикидывая свои шансы — если сейчас метнуться к шкафу и вытащить припрятанный пистолет... Чуть не застонал от разочарования — вспомнил, что оружие не заряжено. Он спрятался за стол, стараясь, чтобы Томас до него не добрался. — Не хочешь прогуляться? — вдруг предложил Албу. — Уже ночь. — Ты же знаешь, солнце встанет через каких-то пару часов, — Албу посерьезнел. — Разговор есть, как раз подходит, чтобы проветриться в парке. — А если я не хочу ехать? — А у тебя есть выбор? Елейная, светлая улыбка. Шаг за шагом среди деревьев, и Томас ведёт Стейна за собой, торопливо, совсем неожиданно ловко для его комплекции. В парк Вигеланна они приехали на машине, но дальше шли пешком. Албу молчал. Бёльген же смутно понимал, что по некой причине не может сопротивляться его воле. — Куда ты меня ведёшь? — севшим голосом спросил Стейн. Томас промолчал, но вскоре остановился у яркого фонаря, одиноко разбивающего сумерки летней ночи. — Здесь, — мелодично отозвался Албу. — Я почти убил ее здесь. — Кого? Стейн напрягся. Он видел, как Албу часто прикасается к чему-то за пазухой — пистолет, сомнения вряд ли возможны. — Мою последнюю жертву. Несносную девчонку, которая никак не могла заткнуться. Лицо Томаса в свете фонаря было похоже на каменное изваяние. — Так это правда? — Ну конечно, глупенький. Снова прикосновение к воротнику, а затем Томас все так же, с прежним темпом, зашагал вглубь парка, в сторону Фрогнербадет, большого бассейна под открытым небом. За собой он тянул Стейна, и тот слишком боялся противиться. — Ты решил, что я Джон Доу, я же так никогда не считал. Однако мои друзья с большей вероятностью послушают меня, стоит мне заикнуться, что ты преступник. — Зачем они тебя покрывают? — У каждого свои причины, — усмешка через плечо. — У меня есть предложение для тебя. Сделка. Фрогнербадет. Голубоватая вода поблескивала в темноте ночи, и Стейн вдруг отчётливо понял: он здесь один. В парке царила тишина. Томас грубо толкнул его в спину, едва не уронив в воду, направил на лестницу, ведущую на вышку для прыжков в воду. Стейн замер, и тогда что-то пребольно кольнуло в боку. Нож. Тонкий и очень острый нож. — Поднимайся. — Ты не можешь мне угрожать. — Ну почему же, могу! В крайнем случае мне помогут наши общие знакомые. Снова тычок в бок. Стейн ступил на лестницу и медленно двинулся вперёд. — В чем суть сделки? — В твоём молчании. Томас не давал ему свернуть, пока они не поднялись на самую высокую часть вышки. Отсюда бассейн казался небольшим лягушатником, и сердце гулко забилось в груди. Однако Стейн улыбнулся. — Я не умру от падения с такой высоты в воду. — А кому нужно, чтобы ты умирал? Молчать можно и при жизни, дорогой мой! — Томас понизил голос и заговорил в самое ухо Бёльгена. — Ты сможешь купить свою жизнь, если будешь молчать. Забудешь обо всем, что связано со мной и с ними, не позволишь себе ни одно неосторожное слово. — А если я нарушу этот уговор? Нож прочертил движение вдоль подтянутого живота, не касаясь лезвием. — Доходчиво. Стейн закрыл глаза. — Зачем тебе этот спектакль, Томас? Или хочешь сказать, что ты Джон Доу? — Затем, что ты, Стейн, новичок среди нас, однако решил установить свою власть, навредить всем нам. Не пойдет, друг мой, — поцокал языком Албу. Бёльген обречённо вздохнул. Что он мог сделать в этой ситуации? Неожиданно среди деревьев ему померещились две тени, очень крупная и щуплая. Люди. Поздние посетители парка. Это придало уверенности — его увидят, Томаса остановят... Джона Доу остановят. — Все тайное всегда становится явным, — попытался повторить улыбку Томаса Стейн. — А ещё ты очень неумело держишь нож. И он толкнул руку Томаса, слабую, расслабленную, и рванулся к лестнице, выкрикивая первые попавшиеся слова: «Эй, вы, здесь Джон Доу!». Слова застряли в горле, а затем вырвались вместе с кровью, настоящим кровавым фонтаном. Сукин сын перерезал ему горло. — Ублюдок... — прохрипел Стейн. — Ты никогда мне не нравился. Плохая замена, — Томас оттолкнул его трясущуюся руку. Стейн видел вокруг только красное, захлебывался в красном, пока летел куда-то вниз, а затем с невероятной болью ударился об воду. И пошел ко дну, видя лишь красное. «Хоть что-то хорошее мог сделать напоследок...» — прошептало угасающее сознание.

***

Выпивка приятно разгорячила кровь, уничтожила оставшиеся крупицы разума; затупилось острое лезвие воспоминаний, и им можно было без страха вести по коже. — Мне всегда казалось, что неудачи преследуют меня, — вздохнул Германн, закатывая рукава рубашки и демонстрируя Эвену испещрённые шрамами руки. — Или я сам их ищу. За мной по пятам идёт сама смерть, не иначе. — Но ты же до сих пор жив. По какой-то причине. — Видимо, даже в аду мне места не находится, раз меня туда не принимают, — Германн пожал плечами и снова приложился к фляге. — Вот... Так... — Увы, это известно только Господу. А он сейчас, вероятно, слишком занят, чтобы обратить на нас внимание, — Хоффман говорил совершенно серьёзно, даже без печально-ироничного оттенка, которым была скрашена речь Александра. — Я не верю в бога. — Жаль. Вера даёт силы, — пожал плечами Эвен. — Хотя я много раз уже извинялся перед Богом за то, что совершал... — Хоффман как бы невзначай потянулся рукой к германновской фляге и постепенно присвоил её себе. — На войне? — Не только на войне. Работа у нас сам понимаешь какая. — Кому, как не мне, это понимать, — хмыкнул Германн. — Смерть стала преследовать меня именно с того момента, как я стал с ней играться. — Расскажешь о каком-нибудь случае из практики? — доверительным тоном спросил Хоффман и слабо — уже не очень трезво — улыбнулся. — Верните мне фляжку для начала... А так, ну... Был у меня один... Друг, не друг, напарник, коллега... — Ага, понятно, — понимающе кивнул Эвен. — Все с тобой мне... Понятно. — Ха-ха... — улыбнулся Германн, даже не обижаясь. Он долго вытягивал из памяти, скраивал из лоскутов позабытый образ. Когда-то одна пуля перечеркнула всю его прошлую жизнь, оставив лишь обрывки. Осталась тоска, застывшая на облезлом конце верёвки (он был вплетён в окружность петли и потерян, поэтому вечность идёт рука об руку со вселенской печалью), да ещё тёплое солнце и нежный, ласковый шум моря. Где-то далеко-далеко, на американских берегах, у самого океана... Бег босых ног по песку, карточная феерия, красный свет и лихорадочный жар страсти, последняя улыбка и неожиданная — долгожданная — смерть. — С ним мне когда-то было хорошо. По-странному, наверное, потому что он был болен, как я. — Если вы оба были больны, что же вы делали... В полиции? — искренне удивился Эвен, даже не собираясь возвращать флягу её законному владельцу. — Ещё б я знал! А по какой причине в полиции завёлся Джон Доу? Он же тоже больной... — хмыкнул Германн. — Почему-то мы до сих пор этого не узнали. А ведь это ключ к разгадке!.. Александр, тебе не кажется, что в твоей фляжке маловато для нас двоих? Германн нахмурился. Сейчас время было неспокойное, он совсем недавно снова испытал на себе все прелести запоя... — Вот и мне кажется, что не хватит. Подожди меня немного, здесь неподалёку от парка есть круглосуточный Matkroken. Покажешь им удостоверение — сразу продадут, безо всяких вопросов. Не уходи только, а то заблудишься в лесу... И поминай как звали. Почему-то это прозвучало угрожающе, так что Германн только кивнул, провожая огромную фигуру начальника взглядом. Вернулся Хоффман уже через полчаса с ящиком в руках. В ящике — спиртное. Как известно, алкоголик никогда не может отказаться, если его приглашают выпить, так что спустя совсем небольшое время и Александр, и Эвен растеряли остатки сознательности. Они говорили обо всём на свете на пиджине норвежского и немецкого, пили чуть ли не на брудершафт, отключив сознание от внешнего мира. Сквозь искрящий весельем бред — эхо, прорвавшее защиту лесопарка. «Эй вы, здесь Джон Доу!..» Повторилось несколько раз. Эвен встрепенулся, и с его губ невольно слетело непереводимое ругательство, характерное для старого вояки. — Зовут!.. Его, ты слышишь?.. — Что там за крики? Что? — перебил Хоффмана сонно-пьяно Александр. — Я уверен, зовут... — как в бреду, повторил Эвен и вскочил со скамейки, задев ногой открытую и уже испитую бутылку пива. Бутылка с дисгармоничным звяканьем покатилась по асфальту. Огромная тяжёлая рука Хоффмана интуитивно дёрнулась в сторону пазухи, но Германн по инерции вскочив вместе с ним, повис на этой огромной медвежьей лапе и, икая, спросил: — Э-э-э, слушай, а оно тебе надо? Мало ли кто там... Видишь ли, орёт... Меж бровей Эвена пролегла глубокая резная морщина размышления: — Но там кричат... Зовут на помощь... Вроде. Про Джона Доу кричат! Ну это ж... Наш случай, С-Боже правый, моя голова-аша... — Как-кой я тебе Саша? — возмутился Германн. — Ну его к чертовой мат-тер-р-ри, пусть себе ор-рет. А мы тут ещё посидим... Надтреснутый крик раскололся орехом, неодобрительно зашумели деревья в парке. Глухая ночь больше не могла удерживать свои страшные секреты. — Понимаешь, Саша, надо нам... Туда... Ты что, дезертир? — нетрезвым басом проревел Эвен, возмущённо похлопав Германна по плечу, после чего того чуть не сплющило. — У меня отец был!.. — У меня тоже!.. — плохо соображая, откликнулся Александр. — Все люди — бр-ратья!.. — Ты не понял — у меня отец... Был дезертир! — фыркнул Хоффман. Массивное тело пошатнулось, но выдержало. — Война была, оккупация... Была... А он... Трус!.. Сволочь фашистская... Ой, да что там! У тебя тоже небось отец был дезертир... Признавайся, да или нет? — На войне?.. — На войне, на войне. Ты вообще!.. Из немцев. Или нет? — Душой всегда был... Р-русский, — оскалился Германн. — Стр-рашно? А так — чер-рт его знает, мой отец на войне не был... — Врёшь ты всё! — гаркнул Эвен. — Наверняка был! И трусом там был знатным! Я же всё по глазам... — недолгое размышление, — глазу вижу. Всё вижу! А ты трусом не будь! Пойдём посмотрим, что там! Тишина ночи прерывалась их пьяной болтовнёй. Хоффман всё время поторапливал Германна, но сам шёл неспешно, вразвалку. Александр волочился за ним, и сердце у него невольно сжималось от нехорошего предчувствия. Фантомный железный обруч давил ещё и на несчастную больную голову, в которой очень зря родилась сегодня мысль о том, что стоило брать в рот хоть одну каплю. По мере приближения полицейских — надо же, как плохо они исполняют свои обязанности — надрывный голос становился всё громче. — Да что там... Резко — тишина. Затем всплеск. И снова тишина. Молчание светлой, неопределённой ночи. — Шеф! Это какая-то хуйня!.. — выругался Германн, дёрнув Эвена за рукав. Эвен, однако, не сбавлял обороты и продолжал идти вперёд с решительностью танка. Беспокойство искривило его и без того не слишком красивое лицо, и тревожные мысли слишком явно стали одолевать его. — Согласись, мальчик мой, — Александр сморщился, услышав эту странную фамильярность, — будет лучше, если мы... Сейчас... Ну... Выясним. Что-нибудь. Чем ещё три месяца сидения... На заднице... Ровно. Дорожка кончилась, выводя их из сумрачной рощи на открытое пространство. Фрогнербадет, общественный бассейн города Осло, предстал перед ними во всём своём великолепии трёх разных искусственных водоёмов. Мерзко запахло хлоркой, тёмная вода печально колыхалась под воздействием лёгкого ветерка. Фрогнербадет не был даже толком огорожен, но чутьё подсказывало Германну, что ночью не стоит купаться ни в одном из этих бассейнов. — Хоффман, здесь ничего нет, — отозвался Германн, перелезая через заборчик. — И никого... Нет. Он снова маленький. Море ласково шумит. Александр уже вспоминал это совсем недавно. Тогда Датчанин являлся ему, не давая забыть своё синюшное лицо. Это — первая смерть, в которой он повинен. Германн не любит вспоминать. Психиатр говорил, что у него с этим связаны приступы паники. Панические атаки, кажется, именно так. Германн раньше списывал это на травму, на пороки сердца, на излишнюю нервозность, отмахивался, убеждал себя, что все будет в порядке. Но отрицать очевидное было больше нельзя. Он любил море, но боялся воды. — Что за взгляд?.. Германн подступил к кромке нижнего бассейна. Гипнотическая плитка, подсвещённая ночными лампами, подействовала умиротворяюще на воспалённое сознание. — Я помню... Мы с папой купались... — Чего? — Эвен, случайно столкнувшийся с ним и едва не утопивший обоих, возмутился. — Здесь? — Да нет же... На море. Я люблю море... Красиво... И опасно... А тут аквариум с рыбками. — Ты тоже производишь, гм, впечатление такое... Красивого и опасного... Ну, красивого — это сильно сказано... Но опасного. Иногда. А иногда мы все немного, — Хоффман замешкался, прислушиваясь к беспокойной тишине Фрогнербадет, — дурацкая жижа с хлоркой и мусором, который... Э-э... Ветер, короче! Ты меня понял. Не столь важно! — Ничерта не понял... Ой... Ой, бля... Германну доводилось видеть множество трупов за долгие годы полицейской практики. Разодранные тела, глаза навыкате, обмякшие руки, многочисленные раны и грязь. Кровь не пугала его так же, как нежного Андерсена, но Александр проводил черту на синюшных мертвецах. Нет ничего страшнее утопленников. Даже повешенные иногда любезно оставляют его кошмары. Утопленники — никогда. — Э-э-э... Э-э-эвен... Сиплый голос начинает дребезжать. Давненько не заходил старый гость — страх. Началось то, что Клаус называл так тревожно, — «паническая атака». Голова закружилась, из ниоткуда в горле возник ком, и Германн отскочил на пару шагов от кромки бассейна, поскользнулся на плитке и растянулся во весь свой невысокий рост. Хоффман не успел схватить его за руку, чтобы удержать, и помогать подняться не стал. Что-то на глади воды — такой страшной и заманчивой — приковало его взгляд. Что-то, ещё совсем недавно бывшее кем-то. Неуклюжее тело болталось в воде тяжёлым мешком. Полы одежды трепыхались чёрными тенями. — Это он... Кричал? — выдавил Германн. — Да я почем знаю... — пробормотал Хоффман. — А ты чего так испугался? Мертвецов не видел никогда?.. — На себя посмотри... — Что за фамильярность! Ладно, черт с тобой... Как доставать его будем? — А это оч-чень обязательно? Эвен замер в раздумьях. — Да, пожалуй. Где ты еще получишь такой опыт? Это школа Осло! — он забормотал по-норвежски, и Германн смог уловить лишь отдельные слова, который сами по себе не имели никакой смысловой нагрузки. По правде говоря, Александр и свои родные языки понимал не очень хорошо, будучи пьяным, а тут чужой... И утопленник — чужой... Не родной, не близкий, не друг... Что тогда сожалеть? Толку, наверное, никакого. Или это кто-то еще? Знакомый?.. Не Клаус же — он не был такой неуклюжей громадой, он даже после смерти не превратился бы в это. Германна передёрнуло. — Будем дожидаться приезда полиции, — фыркнул Эвен. — Но мы же и есть полиция. — Кого это волнует, мальчик мой!.. Германн долго сверлил взглядом тело в воде, судорожно припоминая, что ещё можно сделать в такой... Нестандартной ситуации. Он без гроша в кармане пьёт на брудершафт с чужаком в незнакомой стране, а потом... Ох, как бы это не повесили на них... Всегда мог прийти на помощь только один-единственный человек на всей планете, и тот — наверняка устал от фокусов подопечного, особенно в тяжелые годы их ссоры. Но ватные пальцы сами отмирают, чтобы нажать на первую кнопку в «важных» контактах, где этот человек вот уже несколько лет занимает лидирующую позицию. Даже запоминать номер не пришлось. — И что же, мы не будем его доставать?.. — Помолчите, шеф, я звоню, — прошипел Германн. Иерархия между ними стёрлась, и он мог позволить себе некоторые вольности. — Это кому ещё? — заволновался Эвен. — Донести на меня хочешь? — ...Донести? — Александр вымученно поморгал, искренне удивляясь и соображая очень-очень туго. Долгие гудки плавили воспалённый мозг. — Не сваливай всё на меня, я тут ни при чем... — Я и не думал... Проспитесь, шеф, вам... Не помешает, — фыркнул Германн. Гудки тянулись жалобной песней. Вода в бассейне вторила им тихим шелестом. Молчало тело. Эвен Хоффман мялся с ноги на ногу — он был бы страшен, если бы напился еще сильнее, но пока он старался сохранять адекватное лицо. — Алло? — робкий высокий голос. Не похоже на Беккера. Очень не похоже. — Клаус... Черт тебя дери... Ты гелием надышался?.. Это вредно. — Герр Германн? — удивлённо, спросонья. Совсем не похоже. Что это с ним? — Я не знаю, что ты там... Употребил... Дорогой мой, но ты со мной последний раз так общался, когда мы постель делили! — прокричал Александр в трубку. Эвен, расхаживающий туда-сюда, остановился и подозрительно покосился на него. По ту сторону телефона испуганно пискнули. — Зачем звоните? Вам нужна помощь? Почему вас нет дома?.. — Что с тобой, я не знаю, но тут... Эээ... Труп... Где труп? Где мы? — прошипел Германн, прикрыв трубку ладонью и обращаясь к Эвену. — Фрогнербадет. — В Фр... Где Фрогнер! Бассейн, короче! — Герр Германн, но вы же полицейский. Неужели вы не можете разобраться с этим без меня?.. — сонное удивление сменилось отчуждённым холодом. Германн стал понемногу осознавать, что говорит совсем не с Клаусом. — Харри? Это ты? — С этого, наверное, вам стоило начать... — Ой, слушай, прости меня... Не хотел тебя будить, — тут же начал оправдываться Александр. Ему стало стыдно перед Андерсеном за такой странный звонок посреди ночи. — Мы тут сами... Разберемся. Ты прав. — «Мы»? — Я и Хоффман... Со всем разберёмся! — Герр Германн, вы явно нетрезвы, — обеспокоенно. — Только не учи меня жить!.. — Я приеду, — коротко, рубящим ударом. — Зачем? Настал черёд Германна пугаться. Ещё свежи были воспоминания о том, как они угодили в передрягу с Джоном Доу. Затравленный взгляд Андерсена, трясущиеся руки, выстрел... Разорванная плоть, болезненный вскрик, навсегда — недоверие. Харри не станет его слушать, сделает по-своему и снова нарвётся. А вдруг здесь, у этого бассейна, что-то произойдет, как произошло с тем несчастным в воде, который, несомненно, что-то знал? Нет, нет, этого не должно случиться. — Затем, что... Слушай, просто побереги себя, я скоро буду. Пробормотал что-то по-норвежски и повесил трубку. — Бля... — Я всё не могу понять, — гробовым басом — голос Эвена Хоффмана, — что это было. Неужели он столкнулся с самим Джоном Доу? Да быть этого не может. — Нельзя искл... исключ... Исключать такую возможность, — запинаясь, ответил Германн, судорожно пролистывающий немногочисленный теперь список контактов в поисках номера Клауса Беккера. Клаус же всегда был первым в важных, неужели Германн позвонил Харри по ошибке именно потому, что ситуация немного изменилась? Старый друг, новый враг. — Слушаю. — Э-э-э... При разговоре с Беккером даже по телефону Германна парализовало. Они давно были в ссоре из-за «тёмных лет» биографии Александра. Клаус что-то знал про него, но предпочитал отмалчиваться, а Германн, как и всегда, решил следовать принципу «меньше знаешь — крепче спишь». К сожалению, совсем не контактировать с ним было нельзя. Их связывали не только дружеские, но и рабочие отношения. Германн знает: если Клаус услышит пьяные нотки в его хриплом голосе, тут же сбросит звонок. Он не будет тратить на это своё время. — Клаус, я... — Тебе нужны деньги? — жестко, бескомпромиссно. — Нет, здесь ситуация посложнее. В парке Фрогнер, у бассейна... Мы — я и Хоффман — нашли тело. Чьё-то. Стоит вызвать полицию. И вам стоит приехать, он... — Германн наморщил лоб, формулируя, — кажется, связан с Джоном Доу. Мы слышали крики. — Что вы делали ночью в парке Фрогнер? — Гуляли, — Александр обречённо вздохнул, понимая, как подозрительно это звучит. — Я понимаю, если бы я был один, мне было бы трудно... Поверить... Но я с Хоффманом. Он-то вызывает у вас хоть каплю уважения? — С кем ты разговариваешь? — буркнул Эвен. Германн только отмахнулся, зная, что ему потом за такие жесты прилетит. Если они оба хоть что-то вспомнят наутро. — Ладно, я перенаправлю вызов. Ждите. Ничего не трогать! — строго сказал Клаус таким тоном, словно отчитывал ребёнка-шалуна. — И да. Надо было тебя закодировать. Давно ещё. Всё пропил... Конец вызова. Германн тяжело вздохнул и сел на край бассейна, обхватив колени руками. Мутная вода не внушала ему доверия. — Я хочу знать, кто это, — неожиданно подал голос Эвен, не поворачиваясь к нему лицом. — Все же передумал. Толку мало будет, если мы сейчас его не выловим. Лицо деформируется до неузнаваемости. — В этом есть смысл, конечно... Но с бортика не достать... — Ну так сплавай за ним, — пьяно усмехнулся Эвен. Говорил он на смеси норвежского и английского, и Германн угадывал смысл слов в основном по контексту. — Где я тебе найду палку, чтобы его оттуда выуживать? Воспалённый, отравленный алкоголем мозг Александра тут же предложил вариант, который вполне можно было счесть самоистязанием: достать его самостоятельно. Страх перед глубиной компенсировался спиртом, страх перед кровью пропал уже тогда, когда Германн перестал чувствовать её запах, слишком привычный в последнее время. Вдруг судорога? Он пойдет ко дну, захлебнётся кровью и хлоркой. Два тела вместо одного. Оба жертвы Джона Доу — или не его? И никаких забот. — Что ты делаешь?.. — Эвен совершенно растерялся, беспомощно глядя на то, как Германн пытается расшнуровать тяжёлые ботинки. С протезом у него это получалось из рук вон плохо. — Достать хочу. Сплавать, — Александр подражал его интонации. Провалился куда-то. Снова сон. Шорох шагов по мокрой траве. Лесные коряги и шепчущие тени. Удушливый смрад. Германн всегда сам делает первый шаг навстречу бездне, жалея об этом всегда. Призраки тянули его на дно, шептали, что заждались. Руки и ноги сводило, одежда тянула вниз. Александр, привалившись к бортику, с трудом сбросил пропитанные грязной красной жижей тряпки, сквозь судорогу, прошивающую испещрённую шрамами руку, сделал усилие, чтобы закинуть их на берег. Других вещей нет. Сквозь пелену единственным глазом было видно, что Эвен смотрит необычайно холодно. Он бы, наверное, хотел, чтобы Германн погиб здесь. Для него Александр — одни проблемы. Как и для всех. Штефан — камень с верёвкой — уцепился за ногу. Маленький мальчик, Датчанин, обхватил корпус. Германн ухватился за вздувшееся тело как за спасательный круг и стал толкать его к берегу. Бассейн глубок — как-никак, рассчитан на десятиметровую вышку. Думать тяжело, опилки вместо мозгов промочены спиртным. Трупный запах перебивал хлорку, хотелось блевать. Наконец Александр выбрался из помутневшей воды, вдохнул полной грудью — когда-то пронзённой — и распластался на холодном, испачканном следами уличном кафеле. Зашёлся кашлем, выхаркивая кровь. Беззвёздное небо поплыло, смешавшись в синюю массу. — Откуда такие шрамы?.. И зачем разоблачения? Это что за приватный танец?.. — то ли ехидно, то ли устало спросил Эвен. Голос его звучал приглушённо. — Как вы надоели... — прошипел Германн, выплёвывая воду и закрывая глаза. Страшно. Слишком страшно. Настолько, что мозг отказывается функционировать. Да, Клаус всё верно говорил. Паническая атака. Послышались тяжёлые шаги Хоффмана — шаги командора, смерть Дон-Жуана. Он, кряхтя, опустился на одно колено, перевернул труп, чтобы взглянуть в его лицо. Выругался на норвежском и что-то обеспокоенно пробубнил. Германн с трудом разлепил веки, покосился на него одним глазом — Эвен побледнел. — Кто это?.. — Министр обороны, Стейн Бёльген, — пробормотал Хоффман. — Я знал его. Дела плохи. — Настолько?.. — успел вымолвить Александр, прежде чем отключиться. Холодные руки милого мертвеца с живым сердцем, сбивчивое «хороший, во что же ты ввязался», свет фонарей, суета полицейских... Очнулся в вытрезвителе. Харри Андерсен смотрел на него через решётку двери напряжённо и печально. Когда он увидел, что Александр наконец пришёл в себя, Андерсен помахал ему рукой, привлекая внимание, и сказал: — Герр Германн, неужели вы совсем никак не можете влезать в неприятности? Мне кажется, самое страшное только начинается...

***

Дядя Олаф всегда говорил, что Пер-Эрик был создан для того, чтобы разрушать. Иногда низким, красивым и спокойным голосом, поглаживая приемного сына по спутанным рыжеватым волосам, а иногда голосом хриплым, мертвым, крича и осыпая всех проклятиями. Разрушение, разрушение, разрушение — вот что впитал Пер-Эрик вместо молока матери, которая бросила его, заклеймленного с рождения, выброшенного из уютных коробочек стандартов. Разрушение. Да, дядя Олаф, ты чертовски прав. Пер-Эрик разыскал винтовку Марселя, когда тот ушел на работу, под кроватью, она была упакована в плотный чехол и находилась в великолепном состоянии. Было заметно, что старик заботился о ней, приводил в порядок и чистил. Это не была хранящаяся в пыли и забвении безделушка, винтовка носила на себе тяжёлый отпечаток памяти и боли, которую принесла. У Пера-Эрика дрожали руки, когда он приводил оружие в боевую готовность, поглаживая рукоять. Прости, Марсель, за эту шалость. Дядя Олаф рассказывал о них, об ублюдках, которые лишь пользуются своей властью, которую получили обманом. Рассказывал чтобы посеять горькие зёрнышки ненависти в голову своего приемного сына, заразить его своим безумием, рождённым болью. Пер-Эрик знал о своей цели, и смерть одного из них, самого слабого и ненадежного, лишь подсказало ему: пора проснуться от забвения, пора продолжить то, что начал. Пять проклятых зёрнышек дали плоды, и скоро пять гнилых плодов упадут с верхушки дерева, чтобы ветви перестали трещать от их веса. Пер-Эрик шел по улице, сгибаясь под тяжестью винтовки в чехле, спрятав лицо в шарф и часто останавливаясь у стены какого-нибудь дома, чтобы передохнуть — от слабости, вызванной его попыткой оборвать тоненькую линию собственной жизни. Сегодня утром он увидел всё необходимое. Та сволочь, которая ему нужна, белокурая женщина с тонкими руками и короткой стрижкой улыбалась с экрана, под ней бегущая строка — «Сегодня президент Стортинга Хелена Хармансен выступит у Ратуши с обращением к протестующим». Попалась. Медленно, шаг за шагом под ярким солнцем — к Ратуше. Пер-Эрик вспомнил дядю Олафа, вспомнил, как изредка теплел его невидящий взгляд — они были похожи. Пер-Эрик мог бы сказать, что успел полюбить его как своего отца. Скучал ли он? Да, пожалуй. Вскарабкаться по лестнице как можно выше, взломать дверь на чердак — пара пустяков, если не шатает от усталости. — Ты мной гордишься, дядя Олаф? — хрипло посмеивался Шнайдер-младший, привалившись к двери. Он вспорхнул на крышу птицей с перебитым крылом и осмотрелся. Да, обзор прекрасный, да и Хармансен вот-вот должна была появиться. Пер-Эрик аккуратно установил винтовку, направив ее точно на вход в Ратушу. Прости, дядя Олаф, я тут попадусь и снова вернусь в тюрьму. Хармансен наконец появилась, милая куколка, и Пер-Эрик, наученный грозными словами дяди Олафа, вскормленный чужой ненавистью вместо молока, прицелился. Время и пространство исчезли, раздробившись на осколки, и Шнайдер-младший усмехнулся криво и зло — приступ смеха едва удалось подавить. Цвети оно всё багровым маковым цветом! Пер-Эрик поймал голову Хармансен в перекрестье, послал ей воздушный поцелуй И Выстрелил Задыхаясь от дикого, безумного смеха.