Мёртвый дьявол маковых морей

Щуплый мальчишка сидел на стуле прямо, вытянувшись и глядя перед собой светлыми пустыми глазами. От этого взгляда, направленного в бесконечность, молодой полицейской, которая начала с ребенком беседу, было как-то не по себе. Она уже знала, что мальчишка по имени Олаф Шнайдер почти слепой, несмотря на большие очки с толстыми стеклами, однако он смотрел на неё так внимательно, словно мог видеть её насквозь. Женщина вздохнула. Успокойся, это просто ребенок. Более того, ребенок, который только что потерял своих родителей. — Привет, Олаф, — мягко начала она. — Здравствуйте. — Как ты себя чувствуешь, малыш? — Нормально. Хочу есть. Голос мальчишки звучал безэмоционально, холодно, и ни одна мышца на его лице не дернулась, пока он произносил эти отрывистые фразы. — Ты скоро сможешь поесть, не переживай, дружок. Олаф дёрнул подбородком. В маленьких ручонках ребенок сжимал короткую трость белого цвета. — Что произошло в диспетчерской? — осторожно начала женщина. — Где? — полусонно спросил мальчик. — В диспетчерской. Где красные огоньки, — спокойно пояснила женщина. Олаф скучающе смотрел мимо силуэта женщины. Он был напуган, до слез напуган, когда картинка перед глазами стала расплываться, как от горьких слез, и превращаться в липкую пелену. Мальчишка тогда беспокойно тёр глаза и постоянно хныкал, засыпал с мыслью, что скоро это пройдет, но, проснувшись, падал в ту же пелену и плакал, плакал безостановочно. «Такого не бывает с детьми в сказках!» — в сотый, кажется, раз повторял он маме, размазывая по лицу слезы и сбивая с носа тяжёлые несуразные очки, которые прописал врач. Голова болела постоянно, словно его стукнули, и казалось, что в ней только опилки, как у Винни Пуха, колючие, царапающие голову изнутри железные опилки. Но это было давно. Прошло уже почти два года, и Олаф, как говорят взрослые, смирился со своей участью. Больше не хотелось хныкать, не хотелось показывать незнакомым людям слабость. Он смотрел прямо перед собой и вспоминал красные лампочки, мигающие перед глазами расплывчатыми светляками. Маленький Олаф заблудился, он понял это сразу и, вспомнив главный совет бабушки — стоять на месте, — остановился, осматриваясь по сторонам, щурясь сквозь толстенные стекла очков. Мимо пробегали люди, расплывчатые кляксы, топали, цокали, грохотали, звенели, бряцали, стучали — так много слов вместо простого «ходили», которое может дать так много зрячему и так мало слепому. Так же и «говорили» теперь превращалось в «галдели, болтали, гудели, шептали, кричали, хрипели, кудахтали, визжали, выли». Олафу было немного страшно, ведь их, топающих, громких, высоких, так много, а он совсем один, поэтому он дернулся, когда на плечо легла широкая рука взрослого. — Откуда ты, малыш? Олаф встрепенулся. Над ним возвышался крупный охранник с моржовыми усами. Судя по голосу, он беспокойно улыбался. — Я из Берлина, — твердо ответил мальчик. — Жду маму и папу, они скоро должны приехать. — Один, что ли, ждёшь? Олаф покачал головой и тут же поправил толстые очки в роговой оправе. — Нет, я был с бабушкой, и... Он замялся. — Потерялся, да? Маленький Шнайдер фыркнул. — Ещё чего! Я найду бабушку! В подтверждение своих слов он развернулся и уверенно зашагал сквозь толпу, пока не врезался в молодую девушку, которая только испуганно пискнула. Очки слетели с носа, и Олаф чудом поймал их. — Так дело не пойдет, ты же совсем не видишь! — посетовал охранник, который очутился совсем рядом. — Пойдем в диспетчерскую, сделаем оттуда заявление о том, чтобы бабушка тебя поскорее нашла, хорошо? Олаф кивнул и взял охранника за краешек рукава — держать незнакомого человека за руку было неприятно. Окольными путями, заставляя толпу расступиться, охранник провел его в какую-то странную комнату со стенами, которые блестели железом. Яркий свет бил по чувствительным глазам, которые тут же заслезились, но взгляд Олафа приковали зеленые лампочки на стене. На них смотрели двое, две сгорбленные фигуры, что-то бормотавшие в микрофоны. —...Машинисту поезда семнадцать, путь три свободен, двигайтесь к нему. Олаф завороженно уставился на зеленые фонарики, только сейчас понимая: это горят отметки на карте, сложной схеме поездов, отмечая, где они находятся. Целый маленький мир, которым управляют эти двое... — Зачем ты ребенка к нам привел? — проворчал один из дис-пет-че-ров, как его назвал охранник. — Он потерялся, а Мэри опять не на посту, не может сделать объявление. — А мы как поможем? — Не переживайте, он тихий и, кажется, очень плохо видит, а Мэри скоро придет. Пусть пересидит здесь, а то его там затопчут. Диспетчер хмуро кивнул на стул у стены. — Тогда усади его туда, и пусть не встаёт. Охранник так и сделал и удалился, оставив Олафа наедине с диспетчерами и зелёными огоньками. Те словно двигались по велению диспетчеров, волшебников, управляющих целым миром, пусть и маленьким. «А можно ли так направить человека? — подумал Олаф. — Тогда и бабушка от меня бы не ушла...» Он встал, собираясь задать вопрос — как это работает? Но запнулся, наступив на развязавшийся шнурок. Один из диспетчеров дернулся, наклонился к нему, и в этот момент Олаф заверещал, как раненый заяц. Он не знал, зачем кричит, но в детском разуме осталась мысль: он хотел увидеть, как всё пойдет не так. Он хотел отвлечь их. — Малыш, ну что случилось? Второй диспетчер пролил на себя кофе и тоже вскрикнул, а Олаф продолжал кричать и дергать первого за рукав. И вдруг — яркие светляки среди городских огней — вспыхнули два красных фонарика. — Господи... — прохрипел диспетчер, — вторая развилка, Господи... Он закричал что-то в микрофон, пытаясь перенаправить поезда, которые вышли из-под контроля и — столкнулись? Олаф поднял глаза на огоньки и перестал кричать — всё больше и больше красных светлячков расползалось по стене — красные злые букашки. Диспетчеры что-то гавкали в свои микрофоны, Олафу отвесили пощечину, но он не обращал внимания и только смотрел на эти яркие красные фонарики. Он всё сломал. Он, чья жизнь всегда принадлежала кому-то, он, который всегда жил по указке, сломал самую большую игрушку. Олаф улыбался, когда его схватили за руку и увели. Полицейская с трудом подбирала слова. Из-за этого ребенка произошла авария, в результате которой пассажирский поезд зажало между двумя грузовыми составами. Так много жертв, включая родителей мальчика... В коридоре горько плакала безутешная бабушка, которая потеряла дочку и зятя. Мальчишка же был абсолютно спокоен, скучающе болтал ногой. — Олаф, ты же знаешь, что случилось? Что произошло? Мальчик посмотрел на нее сквозь толстые стекла очков и немного улыбнулся, криво и совсем не в детской манере. — Красивые огоньки. Красные огоньки. Сломалась большая машина. — Ты знаешь, что случилось с твоими мамой и папой? Олаф пожал плечами. — Да. Мне жаль. Совершенно спокоен. — Офицер... Можно мне снова посмотреть на красные огоньки?

1989 год

— Шнайдер, идите отвечать. Уже давно ваша очередь подоспела, не задерживайте остальных. Приятная наружность, опрятный вид, зализанные назад волосы и самоуверенная улыбка. Умный блеск тяжёлых очков, ворох потрёпанных книг и болтающийся на шее диктофон. Никто, кроме преподавателей, не подозревает о его маленькой слабости. Речь у него чистая и спокойная, он разговаривает со знанием дела. На экзаменах — всегда высший балл. Усердная учёба, непревзойдённые таланты, усидчивость, аристократическое благородство и очарование. Из богатой семьи, но не даёт взяток, сирота, но не давит на жалость. Все прочат ему великое будущее — он станет гениальным политиком. Олаф Шнайдер потрясающе скрывает неприглядное, как и должен. Все влюблены в него, не зная, как он натыкается на углы, пока никто не видит. Все восхищаются его способностями и результатами, пока он тихо записывает лекции преподавателей на диктофон, потому что не может вести конспекты. Он запоминает не лица, а голоса, и слишком много голосов твердят одно и то же, становясь для него неприятными, безразличными, бесполезными. У него нет друзей, но много подчинённых, много опорных точек на его неосвещённом пути. Вежливо откланяться, улыбнуться, поблагодарить — растопить сердце и спокойно пользоваться. Шнайдер очаровывает всех, и это его главная сила. Амбиции он возводит на пьедестал, карьеру ставит во главу угла, и блестящие идеи, возвышенные цели всегда оправдывают средства. Можно подумать о том, что он, как любой студент, мечтает о стабильной работе, применённом на практике высшем образовании, отточенных профессиональных навыках... Но нет, он намного, намного интереснее мыслит, осознаёт и — желает — самого лучшего себе и миру. Никому не расскажет, потому что некому доверять. Лелеет свои мечты, как детскую игрушку. Взращивает их, рассчитывая сделать их неостановимыми, как несущийся стремглав поезд. — Идеальный ответ, спасибо. Вы не перестаёте меня радовать, Олаф. Снова высший балл. Шнайдер любит выходить из аудитории и высокомерно смотреть на расплывающиеся лица — даже в очках, тяжёлых, неудобных, сплошной туман. Он никого из своих одногруппников не запомнил толком, отличая их лишь по интонациям, поэтому они для него — сплошная серая масса. Искусственно создаваемое ощущение превосходства приятно отдаётся в висках и кончиках пальцев. Шнайдер редко позволяет себе расслабляться, но в такие дни, когда улыбка — хитрая, легко скрывающая все недостатки, — сама не сходит с лица, хочется развеяться, отвлечься от того, что не идёт из больной головы. От алкоголя становится хуже, но по-другому забываться человек ещё не научился. Любая умственная деятельность только подливает масла в огонь... В ближайших к университету барах всегда шумно и грязно, тухло и мерзко. В слабом свете потолочных ламп одутловатые лица пьяниц выглядят ещё более противно. В основном — те же студенты, праздные разбойники, выглядящие старше своего возраста, или мужчины за сорок, потерявшие свою жизнь, давно утратившие надежду. Одно новое лицо — уже интересно. Явно приезжий, юный, ещё не успевший поломаться, испортиться. Бегающие глаза, смущённо сложенные руки — не знает, чем заняться, ведь алкоголь наверняка не продают. Умный вид, проницательный взгляд. С ним можно побеседовать. Шнайдер подсаживается к нему, улыбается сухо, дежурно, приветствует лёгким намёком на кивок головы. Только расположить к себе, заинтриговать дёрнувшимся вверх уголком рта и магически открывшимся кошельком. Приезжий оказался на вид — и, похоже, на самом деле — всего лишь подростком, который незнамо как затесался в совершенно не актуальную для него компанию. Олаф плохо считывает конкретные черты лица, ведь даже новенькие очки в изящной оправе не смогли победить катастрофически плохое зрение, которое только и делает, что падает с каждым годом, но он улавливает общую тенденцию движений, подмечает детали, на которые простой человек внимания бы не обратил. — Здравствуй, — по-английски, холодно, чопорно. Искорка теплится на дне пустого стакана. В стеклянных стенках скоро заплещется огненная вода драгоценно-дерзкой беседы. — Какими судьбами в наших краях? — На самом деле это долгая история... — незнакомый юноша тянет свою уклончивую фразу долго, хитро усмехаясь. — Расскажу, если купишь мне что-нибудь. Ты же студент? Богатенький? Небось родители все оплатили и карманные еще оставили? Выглядишь приятно. Никакой злобы, чистое любопытство и отнюдь не стерильная игла веселья, острый зуб, разрезавший нить ухмылки. Шнайдер склоняет голову набок, поправляя чуть съехавшие очки.. Это не феноменальная проницательность, но и не абсолютная глупость. Наблюдательность и бравада, не более того. — Не угадал. Выбирай быстрее, я все ещё хочу послушать твою историю. В пока не собранном механизме не хватает рабочих шестерёнок. Неожиданная встреча часто оказывается потрясающим подарком судьбы — поэтому у Олафа так много хороших знакомых, которые могли бы стать его друзьями, если удача улыбнётся им и счастливый случай сделает их полезными. Про запас со все концов света. Маленькие фигурки на его большой железной дороге, где он начальник, а они машинисты, командиры станций, проводники или пассажиры. Милый юноша тыкает наугад — явно ничего не понимает в этом, но хочет казаться взрослее и опаснее... Вероятно. — Меня зовут Олаф Шнайдер. Откуда ты приехал? — Из Норвегии! — голос весёлый, звучный. — Меня зовут Хельге. — Как Хельга? — Да, но имя мужское... Я здесь ради научной конференции. Натягивается толстая пружина недоверия. Отпустишь — ударит до крови. — Научной конференции? — Да, новейшие достижения нейробиологии и нейрохирургии, открытия, связанные с работой мозга, а также инновации в смежных сферах, — Хельге приосанился и оскалился, стараясь придать себе умный и солидный вид. Смешно. Ведь ему наверняка слишком мало лет, чтобы участвовать в подобном. — Я об этом ничего не знаю, — Шнайдер мягко, беспомощно улыбается, разводя руками. — О конференции или?.. — О темах, которые ты назвал. Хотелось бы получить конкретную информацию о том, что там происходило. — Вам как-то очень любопытно, — с некоторой долей осторожности протянул Хельге. — Что-то нужно от меня? — Только желание познакомиться с таким продвинутым и интеллигентным человеком, не более. Вот он, тот редкий случай, когда Шнайдер не лжёт и не льстит. — Хорошо, как скажете, — сам Хельге хитрит, знает все ходы собеседника наперёд. Неоправданно звонкий голос выдаёт в нём восторг разоблачения. — На самом деле я здесь совсем один, — Хельге понижает голос, боится выдать сокровенную тайну, — и никто со мной не приезжал. Ни умных взрослых, ни тупых. Вы, наверное, думали, что я тут стажёром... Ан нет, я сам! — Твоя развитость не по годам поражает. — Вы немногим старше меня, — едко и прямо между стёклами очков, точный выстрел в переносицу. — Не относитесь ко мне снисходительно. Шнайдер издаёт короткий смешок — презрение с толикой принятия. Представление с привкусом пристального внимания. Будет прок от этого молодого человека, будет... Олаф по шороху одежды читает Хельге, как открытую книгу. Каждое движение тела, каждое неосторожное «эм» он запоминает, складывая свой безликий пазл. — Я решил, что моя тема интереснее, чем то, что подготовил многоуважаемый профессор... Как его... — Хельге задумывается. — Не суть. Я должен был у него стажёром проходить, в общем. Но не стал. Шнайдер размеренно постукивает пальцами по поверхности стола. Лощёный официант приносит стакан пива и — Олаф слышит в его дежурной реплике недоверие и неприязнь — ставит его перед Хельге. Конечно, школьника очень легко опознать на вид. Юноша подвинул к себе стакан — звук выдавал проехавшее по дереву стекло. — Я его за бортом оставил. Зачем эта скука, когда есть моё великое открытие? — Сколько бахвалишься, а к сути так и не перешёл, — иронически-укоризненно, сопровождая внимательным взглядом сквозь, не попадая в движение чужих глаз. — Если коротко: я знаю, почему люди убивают. Хельге гордо отхлебывает пива и тут же ставит стакан на место. По странному звуку Олаф понимает — его собеседник явно плохо подготовлен к такого рода напиткам. — Все знают. Не смеши, — Шнайдер откидывается на спинку стула, с раздражением подмечая, что тело ведёт себя странно. Плохо — значит, опять голова будет болеть. — Я говорю отнюдь не про психологическую сторону и даже не про мотивы убийц в детективах! — бурно реагирует Хельге. Его эмоциональность достойна учёного, который в будущем будет яро отстаивать свои убеждения, думает Олаф и довольно улыбается. — Я говорю про сторону медицинскую. Физическую, если угодно. — Не психические расстройства? — Ни в коем случае. Вы берёте слишком поверхностно, как и все, — зазвенело натянутой струной чувство гордости и превосходства над собеседником-соперником-подопечным-подопытным, — а я зрю в корень. Буквально, ха-ха... Хельге делает ещё глоток — не из любви к пиву, а из желания самоутвердиться. — То есть ты обнаружил первопричину нарушений работы мозга, приводящих к различного рода расстройствам? — спрашивает Шнайдер так, что становится понятно — ответ не требуется. — Умоляю, никто до сих пор не знает, чем это лечить так, чтобы прошло навсегда. — Речь идет именно о тех нарушениях психики, логики, да просто хода мысли, которые приводят к агрессивному, маргинальному поведению, — скалится Хельге. — Объект моего исследования — потенциальные преступники и их склонность к совершению непростительных вещей. — Психиатрия, биология, криминалистика... Интересно. И что же, твои исследования оказались успешны? Шнайдер всегда был далёк от науки, но издалека восхищался теми людьми, которые осознанно берут в свои руки контроль над всем миром и открывают в нем всё больше и больше удивительного и полезного, грамотно используя возможности своего высокого интеллекта. На этих людях держится всё... Именно поэтому важно налаживать с ними контакт. — Да! Засверкали зелёные глаза, и Хельге вскочил, раззадоренный горьким алкоголем и вниманием собеседника. — Я сам добился того, о чем другие могли только мечтать! Моё открытие перевернёт вверх тормашками весь мир! Понимаете, да? — Хватит бахвалиться, я тебя уже достаточно долго слушаю, чтобы наконец быть посвящённым в чужие научные тайны, — смеётся Шнайдер, одёргивая Хельге и вместе с тем подогревая его интерес рассказчика. — В общем! — Хельге делает аристичный взмах рукой — легкий свист воздуха, запаленный фитиль. — В мозгу у каждого человека есть небольшой корешок. Я такие образования решил назвать «корешками зла». По-хорошему, никакого дискомфорта они причинять среднестатистическому человеку не должны, но стоит только... В ушах — затычки, над головой — множество метров солёной воды. В глазах маячит раздражающее слепое петно с радужной короной. Скоро будет больно, но терпеть это он уже давно научился.... Если только не слишком сильный приступ. Дела плохи. — ...и он разбухает до неестественно больших размеров! — гордо ставит точку Хельге. — В таком случае могут наблюдаться проблемы с различными отделами мозга, на которые оказывается сильнейшее давление со стороны таких злокачественных образований... Могут начаться сильнейшие мигрени... Очень частые, болезненные... Шнайдер резко хватает Хельге за рукав и тянет на себя через стол. Они оказываются лицом к лицу, достаточно близко, чтобы Олаф мог поймать взгляд собеседника. — Расскажи мне больше про это. — Что, заинтриговало? Так вот, самая любопытная часть заключается в том, что прямые последствия присутствия сильно увеличенного корешка у человека — это... — Мне нужно знать всё о твоём открытии, — возбуждённо, нетерпеливо перебивает его Шнайдер. — Расшатанная психика, тяжёлый характер, жестокость, стремление выйти за рамки закона, отрешённость... Иногда частичная потеря зрения, слуха и координации... И бороться с этим явлением сложно, но... Ох, не уложусь я в один вечер, уважаемый Олаф, — без тени скромности улыбается Хельге. — Если хотите, я приеду снова, и мы с вами станем, если угодно, коллегами. Не знаю, можно ли так выразиться, ведь вы не учёный... — Да. Ты приедешь. Я оставлю тебе адрес. — Это просьба или приказ? — Ты ещё вернёшься, — настойчиво повторяет Шнайдер. — Как раз подрастёшь, и, может, у тебя получится... Хотя бы как-то... — Что получится? — недоумевает Хельге, но Олаф слышит, как он снимает колпачок с ручки — записывает адрес. — Неважно, заговариваюсь. Мне очень интересна твоя теория. Буду рад сотрудничать и оказать финансовую поддержку твоим... Проектам. Шнайдер диктует свой домашний адрес и название университета, где обучается. Шуршание — Хельге убирает бумажку за пазуху. Головная боль не заставляет себя долго ждать, и Олаф резко выгибается, прижав пальцы к вискам и стиснув зубы. — Ч-чёрт... — Вам плохо? Нужна помощь? — Да, не помешало бы, — с трудом выдавливает Шнайдер. — Доведи меня до дома. — Но мне не по пути!.. — теряется Хельге. — И, если честно, не чувствую себя достаточно... Трезвым для таких авантюр. Я же тут потеряюсь! — А я могу заб-б-л-л-черт побери-л-удиться, не понимаешь, что ли, идиот... Шнайдер очень редко открывает кому-то правду про свою главную слабость — обычно люди считают, что очков ему хватает, чтобы видеть всё вокруг достаточно чётко. Но когда голову прошивают огнестрельные атаки и радужные пятна плещутся в расширенных зрачках, думать и молчать получается плохо. Хельге провожает его до дома, поблагодарив за приятный разговор и не менее приятный бонус, а Шнайдер, скорчившись на идеально заправленной кровати и обхватив голову руками, думает о том, что с этого момента начинается что-то великое, важное. Первый из его машинистов наконец-то смог сесть в кабину поезда и повезти его вперёд, к мечте — пусть пока ещё с пустыми сиденьями.

1998 год

Когда мир теряет свои краски, улыбаться уже не хочется. Вилку не удержать в руках, ручка идёт по неверной траектории, вырисовывая на бумаге чьего-то демона сонного паралича. И тошно. Когда это происходит? Когда кто-то нажимает на кнопку «всё испортить» и с тяжёлым вздохом, полным сожаления, наблюдает за тем, как неизбежно катится в пропасть жизнь простого человека. Как этот человек теряет всё, что было ему дорого. Всех, кто был ему дорог. И остаётся безнадёжно одиноким. Фогель знал, что у него работа такая, что потери будут неизбежны, что жизнь вообще жестокая штука. Но он верил, что если он будет примерным сотрудником, хорошим мужем и отцом, беда обойдёт его стороной. Он соблюдал осторожность, и она граничила с трусостью, он был вежлив и застенчив до неловкости. Фридрих делал всё, чтобы повлиять на ход событий, то есть как можно дольше сохранять стабильность и счастливое спокойствие. Увы, самое страшное, что случалось с ним когда-либо, произошло не по его воле и далеко не в рабочих обстоятельствах. Даже не дома, где в крайнем случае можно было ждать какой-то семейной ссоры. Это был тот случай, который сломал его навсегда. День был теплым, солнечным — как во всех фильмах перед самым жутким событием. Глупое клише. Они с дочуркой (с чудеснейшей на свете девочкой, как говорил сам Фридрих) прогуливались в парке. Он вёл её за руку, сжимая в своей большой сухой ладони маленькую детскую ладошку. Она, его умная, очаровательная Нора, была счастлива в этот момент. Всё расстройство, которое она испытывала из-за недавних ссор со знакомыми детьми, из-за подколов и дразнилок, улетучилось вмиг, когда ситуацию стал контролировать отец. «Пойдём гулять? Купим тебе мороженое, обязательно купим» — и чуткое детское сердце отзывалось на эти мелочи, и юный разум затуманивал, усердно прятал все плохие воспоминания, все обиды. Самым жестоким во всей этой истории была невозможность повлиять на исход события. Хотя... Это всего лишь глупые оправдания. Конечно, всему виной его собственная невнимательность. Он плохой отец, раз позволил себе на пару минут выпустить руку своей дочери, он плохой отец, раз допустил это... Снова и снова это воспоминание возвращается к нему в самых страшных снах. Раньше ему никогда не снились кошмары. Раньше, когда рядом была семья... «Нора, милая, какое мороженое ты будешь?» «Шоколадное!» «Хорошо, сейчас устроим... Стой рядом... Дайте, пожалуйста, шоколадное... Ага, отлично, сейчас... Спасибо!» Когда он обернулся, Норы уже не было рядом. Тени украли её. Фридрих был долгое время убеждён в этом, когда метался в охватившей его горячке безутешной скорби. По работе он знал, что добрых людей не существует, и нутро каждого живого существа гниёт, разрушаемое яростью, алчностью, похотью. Однако он отказывался верить, что человек в принципе способен на такую подлость — отнять у него самое ценное сокровище. «Рене, я умоляю тебя, выслушай меня... Я же... Не справлюсь!» «Это только твоя проблема. Моей ошибкой было отпускать вас с ней вдвоем. На тебя никогда нельзя было положиться, никогда!» «Что я мог сделать?!» «Что ты мог сделать? К примеру, не упускать из виду нашу дочь!» Они долго пытались ужиться вместе, ходили к семейному психотерапевту, пытались по отдельности проработать то, что выпало на их тяжёлую долю. Фридрих чувствовал себя бесконечно виноватым перед женой, а та уже спустя несколько месяцев больше не смогла сдерживать горечь и ненависть, пусть продиктованную эмоциями, но вполне обоснованную. Бесчисленные заявления в полицию — Фридрих трижды проклял свою работу и своих бесполезных коллег — ни к чему не привели. Поиски были тщетны. В один из дней — слипшихся в мерзкую серую массу дней, где изредка мелькали тени-враги, тени-воры, тени-убийцы, — Рене ушла. Собрала сумку, самые дорогие ей детские вещи — ровно половину — и покинула ставший скорбным дом навсегда. Пустота хуже кислоты, святая простота — стоило просто убить себя. Прошла та пора, когда Фридрих Фогель значил хоть что-то, когда ему было разрешено заботиться о ком-то, любить кого-то. Семья была прочным фундаментом для его шаткой психики, ядром ранимой души, смыслом жизни. Без объекта внимания, без того, кого можно было окружить теплотой и подарить ему такое счастье, которого сам Фогель никогда не ведал, действительно проще было умереть, ведь сам по себе он ничего не значил и никак не выделялся. Примерный семьянин, любящий отец — красивая фотография под стеклом запачкалась кровью и затерялась в жизненных архивах. Он пытался превратить себя в робота. Механически вставал по утрам, механически намывал полы до блеска, убирался в каждой комнате — боже, как же одиноко в таком пространстве — и готовил завтрак на троих по глупой и грустной привычке. Это не помогало. Он прошёл курс лечения. Это не помогало. Со временем желание покинуть этот мир немного ослабло: Фридрих, продолжая работу в BKA, мечтал о том, что однажды будет работать с младшим напарником, всему его обучит и возьмёт под крылом. И вот он, смысл жизни — искра надежды. Он ждал этого, ведь это был повод просуществовать ещё немного, стать для кого-то старшим другом. Правда, другом лишь по работе, ведь больше у Фогеля ничего не получалось. Долгое — по календарю, но не по отсчёту дней до забвения — время спустя шеф сказал, что им очень нужно отправить кого-то на рискованное задание. И Фридрих вызвался, даже не дослушав, в чём именно оно заключается. Рано разбогатевший молодой мужчина, активный политический деятель, сосредоточивший в своих руках власть над несколькими кампаниями. В последнее время стал затворником, всё меньше появляется на публике, сокращает круг общения. Люди, побывавшие в его доме, дают странные, жуткие показания, кто-то даже говорит о пытках над людьми, хотя следствие считает это преувеличенным. Персонал, который политик нанимает, работает у него бессменно годами, очень мало кто увольняется, а те, кто увольняется, отказываются давать информацию про происходящее в доме. После нескольких секретных проверок стало известно, что у политика — его звали Олаф Шнайдер — могут храниться какие-то запрещённые в стране разработки. Да и налоги он редко платил. Фридриха сразу предупредили о том, что если он возьмет на себя это дело, он должен быть готов к возможным травмам или даже к риску для жизни. Если с ним что-то случится — это к лучшему. Если ему все удастся — может быть, у него наконец-то появится напарник, и его перестанут считать в отделе слабым, никчёмным сотрудником, которого стоило бы уволить по состоянию здоровья. Фридрих был готов и жить, и умирать. Может быть, хоть так получилось бы вернуть давно утерянное.

***

Высокий статный дворецкий пригласил Фридриха в дом. Фогель, который уже успел от скуки изучить блуждающим взглядом поросшие плющом стены, стрельчатые окна и богато украшенную дверь, тут же скользнул следом. Тяжёлый запах маков, которые красным ковром устилали лужайку вокруг дома, потянулся за ним, но потонул в лёгком, напоминающем благовония аромате, повисшем в воздухе в коридоре. Фогель много слышал о том, как богат и прекрасен «замок Шнайдера», но только сейчас осознал, насколько. Потолок терялся где-то в полумраке бордовых портьер и обоев цвета темного благородного золота, а на стенах висели картины в золотых рамах, и с них взирали на Фридриха странные, как будто искаженные лица. Ковролин поглощал любой звук, и сквозь гудящую бархатную тишину они шагали куда-то вглубь особняка. Как показалось Фогелю поначалу, окна отсутствовали, и только потом он понял, что практически все они были задернуты шторами. Он также обратил внимание на белые поручни, тут и там появлявшиеся на стенах рядом с лестницами или высокими порогами — они сильно выбивались из атмосферы и словно светились в темноте. Пока дворецкий молчаливо вел его за собой, Фогель ещё один раз мысленно прокрутил диалог с шефом. Он сам вызвался, зная, что с большой вероятностью может пострадать, сам вызвался, мечтая пострадать где-то в глубине души. Раны, оставшиеся после исчезновения Норы и ухода Рене, никак не затягивались, и он готов был броситься в огонь, только бы боль прекратилась. Однако вместо этого канцелярская крыса Фридрих Фогель решил рискнуть жизнью и добыть хотя бы немного информации, связанной с тем, что происходит здесь, в резиденции загадочного миллиардера Шнайдера. В кармане у него лежало подслушивающее устройство, под рубашкой неприятно давил кевларовый бронежилет — он был хоть немного готов. — Проходите, — подал голос дворецкий, наконец впуская его в светлый кабинет. Это помещение разительно отличалось от сумрачных коридоров. Более светлые обои, тяжёлые бордовые шторы не закрывали окно, в которое падал серый холодный свет, из мебели был только большой письменный стол, кресло и стул напротив него. В кресле, утонув в нем наполовину, сидел худощавый мужчина средних лет в очках. Он был одет в костюм, который даже для незнающего человека выглядел дорого, волосы его были аккуратно уложены, а вся поза говорила о спокойствии и одновременно полном контроле над ситуацией. Мужчина даже не поднял голову, когда они вошли, терпеливо дождался, когда Фридрих опустится на стул, и только тогда пошевелился — поправил очки в изящной оправе. Фогель вгляделся в его лицо. Приятные, хотя не очень запоминающиеся аскетичные черты, острый подбородок, длинноватый нос и брови с резким изломом ближе к вискам, из-за чего на лице словно застыло удивлённое выражение. Вот и ты, Олаф Шнайдер. — Представьтесь, — с улыбкой, от которой веяло холодом, попросил он. Фридрих сложил руки на коленях. Дворецкий замер за креслом Шнайдера, по правую руку. — Меня зовут Фридрих Фогель. — А, так вы по объявлению? — немного оживился Олаф. Он приподнялся в кресле, сложив руки и положив на них подбородок. На пальце блеснул строгий перстень. — Да, — кивнул Фридрих. — Я звонил вам. — Конечно, я помню. И что же привело ко мне сотрудника ВКА, позвольте спросить? Фридрих онемел. Всё пропало. Его раскусили с порога, можно было даже не надеяться, что дело хоть как-то выгорит... Он чувствовал, что Шнайдер вот-вот прожжет его своим остекленевшим, пустым взглядом сквозь стекла очков. Дворецкий наклонился к Олафу и что-то прошептал ему на ухо. Шнайдер медленно кивнул. От улыбки на его щеках появились небольшие ямочки. — Бывшего сотрудника ВКА, если быть точным. Так за что же Вас уволили? Фридрих наконец смог выдохнуть. Спасибо его коллегам, которые за пару недель до операции подстроили его «увольнение», зная, что новый работодатель попытается выяснить всё. — Не советую врать мне, уважаемый Фогель, — теперь казалось, что Шнайдер смотрит прямо на него, в упор. — Я почти не вижу Вас, но прекрасно слышу. Я чувствую, как у Вас дрожит голос и знаю, как он задрожит, когда вы попытаетесь солгать. Отвечайте предельно честно. Фогель сглотнул вязкую слюну и кивнул. Тут же спохватился и пробормотал: — Хорошо... — Что привело Вас сюда? Почему Вы хотите быть моим чтецом? Фридрих потёр глаза. Ему было страшно, до смерти страшно — как этот слабый внешне человек может внушать такой ужас? — Если Вы знаете, где я работал, думаю, вы слышали... Моя дочь пропала и считается убитой. А жена ушла из-за моих... Зависимостей, — даже сейчас, от одного только воспоминания о Норе сердце сжалось, и к горлу подкатил ком. — Я искал работу, а Вы неплохо платите. — Только из-за этого? — Нет... На самом деле, я считаю себя хорошим чтецом. Я читал дочери на ночь каждый день. Что-то изменилось в воздухе, какое-то незаметное движение. Как будто весь багрово-золотой особняк сейчас прислушивался к нему, затаив дыхание. — Вот как, — наконец произнес Шнайдер. — Думаю, это мне решать. Что за «зависимости»? Руки дрожали, и Фридрих скрестил их на груди, пытаясь казаться более уверенным. — У меня появилась зависимость от алкоголя. Пытался как-то свыкнуться, — Фогель запустил пальцы в длинные волосы, собранные на затылке в неаккуратный пучок, и едва удержался от того, чтобы вырвать импульсивно целую прядь, — сейчас стараюсь обходиться без этого. Шнайдер не пошевелился и даже не изменился в лице, но Фридриху показалось, что струна, натянувшаяся между ними, загудела от напряжения. — Не такая уж и страшная проблема, — выговорил наконец Олаф, — однако учтите, что будете уволены сразу, если Ваш язык во время чтения будет заплетаться. Кем Вы работали в ВКА? — В архиве в основном... Не оперативник, бумажки перебирал... — потупился Фридрих. — Вот как. Что же, — Шнайдер подал знак дворецкому, — раз Вы считаете себя хорошим чтецом... Дворецкий протянул Фридриху книгу в богато украшенном черном переплете с золотым тиснением. На обложке витиеватым шрифтом было выведено: «Фауст». И шрифтом менее ярким: «Иоганн Вольфганг фон Гёте». Книга была большой, тяжёлой и ощутимо старой, в жизни Фогель побоялся бы прикоснуться к такому фолианту, боясь испачкать или испортить обложку и пожелтевшие страницы. — Прочитайте пару страниц, я подумаю, — приказал Олаф. Фридрих прокашлялся, устроил книгу на коленях и начал читать: — «Я философию постиг, Я стал юристом, стал врачом... Увы! с усердьем и трудом И в богословье я проник, — И не умней я стал в конце концов, Чем прежде был... Глупец я из глупцов!»¹ Он старался не прислушиваться к своему сипловатому голосу, концентрируясь на том, чтобы не сбиться с ритма. К своему ужасу, Фогель несколько раз запнулся во время чтения, и голос от нервного напряжения подвёл его, пришлось снова покашлять, извиниться и прочитать строчки ещё раз. Он переворачивал страницу за страницей, но Шнайдер не торопился его останавливать. Фридриху казалось, словно он снова читает на ночь неугомонной малышке Норе, которая не могла уснуть без сказки на ночь. — Достаточно, — наконец оборвал его Олаф; он даже немного привстал в кресле, и на его лице появилось заинтересованное выражение. — Вы знаете, уважаемый Фогель, скольких кандидатов на место чтеца я отсеял? Фридрих пожал плечами. — Человек десять? — предположил он. — Двадцать шесть. У всех них было образование, прекрасная речь без дефектов... Но ни один голос не был подходящим. Все голоса словно ножом по стеклу, не помогают... — равнодушным тоном протянул Олаф. — Я думаю, Вы приняты на работу. Он поднялся с кресла, и Фридрих не придумал ничего лучше, кроме как тоже вскочить на ноги. — Этот дом живёт по строгим правилам, которые касаются и Вас. Будете делать, что велят, не задавая вопросов. Рабочие дни с понедельника до утра субботы, и вы должны будете проживать в особняке. Форма, питание, всё необходимое будет предоставлено, — негромко произносил Шнайдер, шагая в его сторону и помахивая тростью. — Условия строгие, но и зарплата соответствующая. Если Вы согласны, можете приступать с завтрашнего вечера, как переберетесь. — А что я должен буду делать, помимо чтения вслух? Шнайдер сухо усмехнулся. — Это уже немало. Я почти не вижу, и вы будете моими глазами в любое время, когда будет нужно. Фридрих кивнул. Олаф, который подошёл к нему вплотную, был даже немного ниже его ростом. — А ещё... Фогель не понял, в какой момент рука Шнайдера взметнулась в воздух, и навершие трости впечаталось в его грудную клетку, заставив поперхнуться. — ...Обитать здесь в кевларе будет жарко, — хмыкнул Олаф, глядя, как Фридрих кашляет, согнувшись пополам. — Не удивляйтесь, мне дворецкий сказал. Ничто в этом доме не скроется от меня, уважаемый Фогель, поэтому даже не пытайтесь меня обмануть. Он протянул руку — узкую изящную ладонь с побелевшими кончиками пальцев. — Если страшно, можете сейчас уйти, — осклабился Олаф. Фридрих схватил его за руку чуть более порывисто, чем нужно, и пожал ее. — Я возьмусь за эту работу. — Прекрасно, — Шнайдер отдернул руку, словно боялся испачкаться, и отступил назад. — Добро пожаловать, уважаемый Фогель.

***

В доме Шнайдера время шло по-своему, словно в сутках было больше часов. Каждый час был распланирован для обслуживающего персонала и каждого обитателя сумрачного особняка. Фридриху казалось сначала, что он ни за что не привыкнет к происходящему, однако уже через несколько дней освоился и разобрался в здешних порядках. Первым делом, как Фогеля приняли на работу, молчаливый дворецкий провел его в подвальное помещение, при виде которого у полицейского отвисла челюсть. Эта часть особняка разительно отличалась от того, что он уже успел увидеть — здесь царило не мрачное бархатное прошлое, а залитое ярким голубоватым светом будущее. Повсюду были какие-то панели и устройства, напоминающие Фридриху о фильмах про космические приключения, которые он смотрел с Норой. — Забудьте дорогу сюда, — одернул его дворецкий, — прислуге запрещено входить в это помещение. — Тогда почему я здесь? Дворецкий не ответил, он указал Фридриху на глубокое кресло с как будто бы обрезанной спинкой, стоящее в центре комнаты. Фогель, поколебавшись, присел. Множество вопросов вертелись на языке и жалили, словно пчелы, но спросить было ещё страшнее. Из-за белой ширмы выступил невысокий человек в одежде медика, поправил маску и продемонстрировал Фридриху шприц. — Это нужно для того, чтобы кое-что вживить. Не переживайте, это безопасная необходимость, чтобы герр Шнайдер знал, где вы. Медик, брезгливо придерживая куцый хвост Фридриха, выбрил ему верхнюю часть шеи и вколол обезболивающее, от которого у Фогеля вспухла челюсть. Анестезия подействовала безупречно, но от ощущения, что чьи-то руки сделали глубокий надрез где-то ниже затылка, запустили пальцы в рану и поместили туда что-то, Фридрих едва не потерял сознание. Медик сразу же зашил надрез, обработал его и заклеил плотным послеоперационным пластырем. — Швы не нужно будет снимать, они рассосутся сами, — снова заговорил дворецкий, — завтра к вам подойдут, чтобы провести осмотр и перевязку. После этого напуганного Фогеля подняли за руку и повели куда-то по длинным сумрачным коридорам. Особняк шевелился, словно труп животного, в котором копошились падальщики. Шелестели тяжёлые гардины, и Фридриху мерещился шепот, наполняющий сумрачные коридоры каким-то гудением. Он чувствовал, как сильно дрожат руки, и молился, чтобы все прошло хорошо. Наконец дворецкий остановился напротив двери без каких-либо опознавательных знаков и открыл ее магнитной картой — чуждый элемент настоящего в застывшем во времени островке прошлого. — Ваша комната, — пояснил дворецкий. Фридрих вошёл в сумрачное просторное помещение и осмотрелся. Широкая кровать, на краешке которой лежала стопка одинаковых рубашек и брюк, письменный стол с настольной лампой, большое окно, занавешенное тяжёлыми гардинами, зеркало, дверь в ванную. От вида этой большой комнаты Фридриху стало совсем не по себе. — Вы приступаете к работе послезавтра, — произнес дворецкий. — Завтра перевезите сюда всё необходимое. — Спасибо, — кивнул Фридрих, — на сегодня я свободен? — Подпишите контракт. После этого — да, свободны. На следующий день Фридрих вернулся в особняк с большой сумкой, нагруженной самыми важными вещами. Он аккуратно сообщил коллеге о том, что всё получилось, но он вряд ли сможет поддерживать связь из-за опасности обнаружения. Шею саднило, повязка была вся в сукровице, когда тот же молчаливый медбрат отдирал ее от затылка, обрабатывал швы и перевязывал заново. В первую ночь в особняке Фридрих проснулся от кошмара: Нора, его несчастная девочка, звала его сквозь темноту, и Фогель кричал в ответ, только бы она его услышала. Пронзительный писк пейджера — дворецкий выдал его вместе с формой и велел всегда держать его включенным — возвестил о том, что скоро будет завтрак в общей столовой для прислуги. Фридрих наспех умылся и переоделся в форму: серая рубашка с укороченным рукавом, черные строгие брюки и ботинки, стилизованные под дерби, но на резиновой подошве. Прошло четыре дня с того момента, как Фридрих был нанят на работу чтецом, но Шнайдер ни разу не вызвал его. Пейджер возвещал только о приемах пищи, отбое и уборке, и Фогель бесцельно слонялся по особняку, пытаясь разобраться в хитросплетениях коридоров. Он пытался общаться с прислугой, странными людьми, скользящими за портьерами, но они не отвечали. Многие из них на памяти Фридриха ни разу не заговорили, у всех были эти ботинки на мягкой подошве, а длинный ворс ковролина поглощал звуки шагов. Бесконечная тишина окружила Фогеля, и ему было от этого не по себе. Рана на затылке затягивалась, Фридрих мог нащупать ее сквозь повязку, которую меняли ежедневно. Иногда он встречал персонал и каждый раз поражался тому, насколько они молчаливы. Девушки, мужчины — в основном совсем юные, исхудавшие, с затравленным взглядом. Фридрих пытался говорить с ними, но они лишь мычали что-то в ответ или не издавали ни звука. В доме также обитал приемный сын Олафа, закрытый угрюмый парнишка в круглых очках, которого звали Даниель. Он почти не разговаривал и писал тревожные чёрно-белые картины, выглядящие очень хорошо для детских рук. Помимо ребенка и прислуги Фридрих встречал и других людей, странных людей, от которых мороз шел по коже. Все они приходили к Шнайдеру зачем-то и говорили за закрытыми дверями, шептали что-то, и шепот тонул в гардинах и ворсе ковров. Из посетителей Фридриху больше всего запомнились двое: неприятный мужчина с неопрятной прической и рептильими глазами, он всегда улыбался Фогелю, если они виделись, и парнишка лет восьми-девяти, крошечный совсем, с тяжёлым и злым взглядом черных глаз. Что-то было в них всех нехорошее, даже в мальчишке... Особенно в нем. И это роднило их со Шнайдером. Нужно было лишь понять, что именно это было. На пятый день праздных скитаний по дому ему повезло: в огромной зале, которая служила прихожей, он встретил высокого жилистого мужчину с короткими волосами цвета медной проволоки. Мужчина стоял у стены и рассматривал одну из жутких картин, которыми были увешаны стены особняка. При виде Фридриха незнакомец улыбнулся лучезарно и искренне, и от этой улыбки на душе стало легко и спокойно — не человек, а островок безопасности посреди этого безумия. — Привет, — дружелюбно протянул он. Фридрих опешил. То, насколько этот одетый в гавайскую рубашку мужчина выбивался из атмосферы особняка, было трудно передать словами. Он боязливо отступил назад, ощутив вдруг странную силу, исходящую от этого человека. — Ты можешь говорить? — спросил странный человек. Человек ли?.. Фридрих кивнул. — Да, могу. Собеседник немного расслабился, и его карие глаза засветились радостью. — Я Марсель. А как твое имя? — Фридрих, Фридрих Фогель, — хрипло ответил полицейский. Марсель засмеялся и подмигнул. — Вижу, ты тут недавно, — говорил он со странным акцентом, словно нараспев. — Страшное местечко, да? Фогель пожал плечами. — Привыкаю. Как вы поняли, что я новичок? — У тебя глаза живые, не мертвые, — серьезно ответил Марсель. Фридриху от его слов стало не по себе. Он вздрогнул и неосознанно обнял себя за плечи, словно пытаясь спрятаться. — Мне кажется, что... — начал Марсель, но его перебил писк пейджера в кармане у Фридриха. Он выхватил допотопную игрушку и с удивлением увидел на экранчике новое сообщение: «Немедленно зайдите к Олафу Шнайдеру». — Извините, — пробормотал Фридрих, — мне очень нужно бежать. — Конечно, без проблем, птичка. Побереги себя! И снова такое простое пожелание отдалось в голове тревожным набатом. Фридрих наугад примчался туда, где проводили собеседование, и не ошибся, это и правда была комната Олафа Шнайдера. Возле двери со скорбным выражением лица стоял дворецкий, он тут же протянул Фридриху книгу и маленький фонарик. — Свет не включать и ни в коем случае не направлять фонарик в сторону Олафа. Фогель удивлённо кивнул и взглянул на обложку книги. «Сказки братьев Гримм». Фридрих поежился и проскользнул в приоткрытую дверь, чувствуя, как сердце колотится где-то в глотке. В комнате было очень темно, шторы были задернуты, свет выключен, а ещё очень холодно — судя по надувшимся, словно парус, занавескам, окно было открыто настежь. На широкой кровати с балдахином (Фридриху почудилось, что с потолка свисает подобие детского мобиля) едва заметно зашевелилась изломанная тень. Фогель, чьи глаза уже привыкли к темноте, почти не видел Шнайдера, но сразу, доверяя своему отеческому чутью, подумал, что тому очень плохо, и в подтверждение этому Олаф едва слышно застонал и дёрнул рукой в его сторону. — Чтец? — не своим голосом спросил Шнайдер, приподнимаясь на локте. — Сядь, стул у двери... Читай что хочешь, только тихо. Он улёгся обратно и обмяк, обхватив голову руками. Казалось, что любое движение, любой жест причиняют Шнайдеру сильнейшую боль. В тишине комнаты Фридрих слышал, как дышал политик: прерывисто, тоже словно с огромным трудом, будто ему было не тридцать, а около восьмидесяти. Почему-то Фогелю вдруг вспомнилось, как он лечил ангину Норы, которую девочка схватила из-за того, что намочила ноги. Он помнил, как сидел у ее кровати и дежурил, поглаживая дочурку по голове. Фридрих нащупал стул у стены и плюхнулся на него. Он включил фонарик так, чтобы тусклый свет бил только на желтоватые страницы из дорогой бумаги, нацепил на переносицу очки для чтения, покашлял и начал читать первую сказку негромким голосом. Первой попавшейся ему сказкой была «Золушка», и вскоре Фридрих понял, что она не адаптирована для детей: слишком много в ней было жестоких подробностей, от которых Фогель едва заметно морщился. Однако он продолжал читать, стараясь не вслушиваться в то, как Шнайдер тихо и сипло поскуливал. Фридриха даже трясло от странного любопытства: что заставляет Олафа так мучиться? Мигрени? Сказка закончилась, и Фридрих тихо провозгласил: — Конец. Шнайдер не отреагировал, однако Фогелю показалось, что он смотрит на него. От этого стало только ещё более неуютно. Фридрих продолжил читать. Следующей сказкой оказалась «Спящая красавица», и Фогель попытался неловко предложить пропустить ее, однако Шнайдер жестом приказал продолжать. Когда Фридрих последний раз читал эту сказку, к счастью, не малышке Норе, его чуть не вывернуло наизнанку от ужаса, происходящего на страницах, так что сейчас он решил абстрагироваться и читать, не вникая в смысл. Выходило из рук вон плохо, так что закончил он с огромным трудом. — Конец, — ещё тише вновь произнес он. Шнайдер, который временно затих тогда, когда Фогель уже дочитывал, снова пошевелился, что было истолковано как «продолжай», но, не успел Фридрих дочитать до середины следующую страшную сказку, про Красную Шапочку, Олаф заговорил. Фогель затих, прислушиваясь к свистящему шепоту. — Если сейчас... Умереть... То ничего не будет исполнено. Пять ростков должны взойти... Пять безумцев с корнем зла, пять... Эта сраная дрянь в голове!.. — взвыл он севшим голосом. — Где он? Он обещал найти лекарство!.. Где эта мразь?.. Шнайдер перевернулся на бок, свернулся клубочком, держась за голову, словно она вот-вот должна была разлететься на осколки. Фогель молчал, окаменел на своем стуле, боясь издать хоть звук. — Сколько ещё это терпеть, почему они не страдают?.. — судя по голосу, Шнайдер едва не плакал. — Им нужно... Нужно... Направить их... Пока не поздно, направить... Этот отчаянный возглас отнял у Олафа, кажется, все оставшиеся силы: он снова обмяк и раскинул руки. — Читай, — шепотом приказал он. Фогель читал до самого утра, пока совсем не охрип. Шнайдер метался, словно в лихорадке, иногда повторяя какие-то слова неразборчиво — все тот же бессвязный бред про корни, ростки... Под утро, когда сквозь шторы начал пробиваться утренний свет, Олаф наконец уснул, и дворецкий отправил Фридриха отдыхать. Фогель, не раздеваясь, рухнул в постель и проспал почти двенадцать часов, пока звук пейджера не заставил его вскочить и снова бежать к Шнайдеру. Тот был не у себя а комнате, а в библиотеке, сидел в глубоком кресле и смотрел прямо перед собой. Выглядел он измученным, как бы ни старался это скрыть. Библиотека же в доме Шнайдера выглядела великолепно: высокие потолки, уходящие куда-то а темноту, огромные окна с видом на сад, в котором качали своими маленькими головами алые маки, и длинные ряды стеллажей с книгами, кажется, десятки, а может и сотни стеллажей. А в центре — уютный уголок для чтения с двумя креслами, диваном, лампой и маленьким кофейным столиком, на котором стояла чашка и лежала пустая упаковка таблеток. — Фридрих, вот вы где! — воскликнул Олаф поворачиваясь на скрип открываемой двери. — Садитесь, не бойтесь. Фогель послушно сел в кресло напротив, на которое указывал Олаф. Тот едва заметно улыбнулся. — Спасибо, что помогли вчера, ваши заслуги неоценимы. — Я почти ничего не сделал, — начал Фогель, но одернул себя. Шнайдер пожал плечами. — По вашему мнению, наверное, нет. Но спешу заверить, что так и есть. Ваш голос... Можно сравнить с лекарством. — Рад стараться, — отчеканил Фридрих. Шнайдер хохотнул. — Ну тогда прочтите мне, пожалуйста, пару глав, я вас остановлю. Знакомый посоветовал новую книгу. Фогель послушно взял книгу и начал читать. Работа чтецом ему, как ни странно, нравилась. Шнайдер мог вызвать его в любое время дня и ночи, кроме единственного выходного, когда Фогель мог покидать особняк, однако Олаф делал это не очень часто и позволял отдохнуть. Часто из-за приступов неизвестного происхождения у Олафа Фридрих читал ему часами — Шнайдера это очень успокаивало и было, по его словам, единственным лекарством. В свободное же время Фридрих продолжал бродить по замку в поисках ответов, а так же надеясь на чудесное исцеление душевных ран. Он гулял и по территории особняка, однако до смерти боялся этих жутких маков. На дворе стояла зима, а они цвели и не думали засыхать и умирать от мороза, лишь ярче становились лепестки и лишь краснее казалось это море цветов, похожее на кровь. Фридрих, проходя мимо них, часто задерживал дыхание — он не знал почему, но от запаха цветов, кажется, начинала кружиться голова. Да и садовники, молчаливые парнишки с испуганными глазами, довольно часто пропадали бесследно и сменялись другими. Фридрих всё больше чувствовал себя несчастным слугой спящей красавицы, одним из тех, которые уснули в замке, опутанном терновником.

***

— Ты действительно побывал в такой передряге? И почему молчал? Фридрих поджал губы и отвернулся, яростно зажимая кнопку включения чайника. — Это... Достаточно травматичный опыт для меня. Не думаю, что смог бы это рассказать кому-то еще... — Но ведь Шнайдер так и останется безнаказанным! Почему мы сидим сложа руки? — вскричал Норберт, разозлившись на напарника. — Если кто и будет виноват в том, что он устроит катастрофу, то это ты! Почему ты не передал следствию всё, что знал, всё, что видел и слышал? — Про некоторые вещи я думал... Что они мне только кажутся, — вздохнул Фогель. — В его особняке сложно отличить реальность от галлюцинации. — Как ты вообще оттуда выбрался?.. — Для того, чтобы рассказать эту часть истории, нужен особенный настрой... — Да ну, не мудри. Должен же быть адекватный способ. «Должен быть...» Фридрих невольно содрогнулся, вспоминая скорбные лица несчастных, которые были вынуждены остаться в особняке Олафа Шнайдера надолго, если не навсегда. Он бы тоже остался, если бы не сотрудничал в тот момент с полицией и если бы один-единственный человек его не переубедил. Посреди дома тишины яркое пятно — Марсель — смотрелось крайне нелепо. Он был словно не от мира сего: вёл себя крайне необычно для простого человека, имел неудержимый запас энергии и, видимо, потрясающую мудрость. Взгляд его медово-карих глаз, грустный и усталый, всегда выражал искреннее сочувствие по отношению к Фридриху и другим и хранил в себе все секреты мироздания. На самом дне широкого зрачка Марсель прятал доступные лишь ему одному тайны вселенной и человеческой психики. Всегда яркий, всегда добрый — небесный ангел в этом пустом доме немых привидений. — Марсель, — однажды робко окрикнул его Фридрих в коридоре. — Марсель! Тот, до того идя по каким-то своим делам, остановился, бесшумно развернулся на пятках и широко улыбнулся. — Что случилось? — Ты не знаешь... Что на самом деле здесь происходит? — Знаю больше, чем ты, но меньше, чем есть в действительности. Не уверен, смогу ли помочь, — Марсель пожал плечами. — Что именно тебя интересует? — Почему эти люди молчат. Чего на самом деле хочет Шнайдер. Куда пропадают садовники... Почему.... Марсель положил правую руку на плечо Фогеля и мягко прижал указательный палец левой к его губам — тише, мол. — У стен есть уши. Если очень захочешь — Шнайдер сам тебе ответит на все вопросы, есть моменты, когда он находится в твоей власти, а не ты в его. К сожалению, я сам многого не знаю. Но я поддержу любую твою затею, только предупреди... — Марсель тяжело вздохнул. — Не могу уже смотреть на эти мёртвые тупые лица. — Я понял, — прошептал Фридрих. Марсель отстранился и бодро зашагал по своим делам, словно никакого разговора только что и не было. Дни были похожи на вязкую клейкую массу — тянулись долго и мучительно, минуты приставали к пальцам и застывали навечно. Вечер сливался с утром, серая бездна сумерек пожирала все краски и топтала алые маки, печально качающие головами на красивом поле у дома Шнайдера. Фридриха всё больше пугал этот особняк: немые слуги, странные правила, загадочный хозяин... Несмотря на весьма приличную зарплату, он почти ничего не делал сутками, только слонялся по огромным комнатам, не находя себе места. Неприятно чесалась рана на загривке, куда что-то вшили ещё тогда, когда Фогель только начал работать здесь. Зачем было нужно... То, что туда поместили? Неужели что-то вроде локатора? Вопросов становилось всё больше, и даже если Марсель — действительно живой человек — не знал на них ответы, то что тогда оставалось делать Фридриху? На одном из сеансов чтения Шнайдер был невероятно раздражённым. Что-то важное беспокоило его. Что-то, кроме ужасной головной боли... — Могу ли я поинтересоваться, что случилось?.. — робко спросил Фогель, дочитывая абзац случайно подобранного средневекового трактата. — Р-р... С-ка... Каков паршивец! — взвыл Шнайдер, будто бы и не услышав. Он обхватил голову руками и скорчился, лицо его, обычно гармоничное, красивое, было перекошено — не столько от боли, сколько от отвращения. Он несколько минут шептал себе под нос различные проклятия на нескольких языках, пока в конце концов не обессилел и не вытянулся безвольной тушей. Побагровевший от злости, от прилившей к голове крови, Шнайдер выглядел в эту минуту особенно неприятно. — Ты, — ткнул он дрожащим пальцем Фридриха, приподнимаясь на локте. — Да, сэр, — покорно отозвался Фогель. — Теперь работаешь без выходных. С надбавкой к зарплате. Это не подлежит обсуждению, просто знай, что с этого момента будет так. Как? Неужели не будет никакого выхода? Фридрих ошеломлённо пробормотал: — Но, я прошу прощения, вы обещали, что... — Не обсуждается! — рявкнул Олаф, накрыв голову большой мягкой подушкой, чтобы изолировать себя от шума и света настольной лампы. — Достаточно на сегодня! Выключайте свет и уходите к себе, Фогель. Если мне понадобится ваше мнение или ваши услуги, я сообщу, как обычно. Фридрих погасил лампу и на цыпочках выскользнул из спальни. Сначала он чувствовал себя более-менее нормально, но на полпути к его собственной комнате его затрясло. Предательски задрожали колени, и он привалился к тяжёлой пыльной портьере, закрывающей одно из огромных окон широкого коридора. Что это было? Почему Шнайдер так поступил? О ком он говорил в бреду? Кто-то из его партнеров его подставил?.. Что важнее — почему он запретил Фридриху покидать здание? — Всё из-за меня. Прости. Фогель дёрнулся от неожиданности, коротко вскрикнул и отскочил, запутавшись в тёмной ткани портьеры. Марсель. Стоит посреди коридора, виновато улыбаясь. Возник словно из ниоткуда. — В смысле? Что ты имеешь в виду? — Шнайдер знал о том, что мы говорили. И о чём мы говорили, — Марсель пожал плечами. — Но... Как? — Я же говорил, у стен есть уши. Даже сейчас нас наверняка кто-то подслушивает. Там, — Марсель указал на шторы, закрывающие соседнее окно, — или там, или там... Угадать невозможно. Извини, мне не стоило поднимать такие темы. Теперь тебе будет сложнее выбраться. — Я не понимаю, что здесь происходит?! — неожиданно для самого себя вскрикнул Фридрих и тут же испуганно зажал рукой рот — нужно было соблюдать тишину, иначе... Да кто его знает, что вообще может случиться в этом жутком доме! Марсель положил руку Фогелю на плечо. — Шнайдер — очень опасный человек. Опаснее, чем ты думаешь, дорогой друг. Хоть ты и сотрудник спецслужб, но явно не годишься для этой работы. Фридрих обиженно стряхнул его ладонь со своего плеча и скрестил руки на груди. — Я не стремлюсь тебя задеть, просто знай, что попытка проникнуть глубже в тайны Шнайдера сделает только хуже. Он держит в секрете все свои планы, все разработки. — А ты что-нибудь знаешь об этом?.. Конечно, Марсель так хорошо разбирается в творящемся здесь хаосе! Наверняка у него есть много полезных сведений. — Я понимаю, с какой целью ты сюда явился, — покачал головой Марсель. — Но давай не здесь. Прости еще раз. Мне пора. — Да и мне тоже... Наверное... Ха-ха, увидимся... — рассеянно пролепетал Фридрих. Ушёл. Ну, он действительно был прав — Фогелю не место на его работе. Он трус, тряпка... Потеря дочери разрушила в нём остатки воли и уверенности в себе. Но уйти отсюда без информации он не мог... Наверняка всё дело в тех «ростках», о которых говорил Шнайдер. Что это? Нет... Кто это? Наверняка речь о близких ему людях. Ключевых фигурах в его планах... Нет, плохо. Слишком туманно. Нужна конкретика. Набраться храбрости и аккуратно выведать у самого Олафа — никто не знает секреты особняка лучше, чем его хозяин. А потом, не вызывая подозрения, бежать, бежать куда подальше и никогда сюда не возвращаться... Этой ночью Фридриху снился кошмар. Цепкие, жилистые руки Шнайдера обхватили его горло и были готовы забрать его голос — его единственную привилегию здесь, в этом страшном месте. Он не видел его лица — в комнате стало совсем темно, Шнайдер забрал его зрение. Смеясь, Олаф злорадствовал, что теперь Фридрих будет совсем как он сам. Все, что было, — тяжёлое, мерзкое дыхание больного, его невыносимые речи. Хотелось как можно скорее изолироваться от этого звука. Не вижу зла, не слышу зла, не говорю о зле. Закрыть глаза, чтобы даже слабые отблески света не отпечатались на сетчатке последним воспоминанием. Закрыть уши, чтобы Олаф Шнайдер замолчал навсегда. Закрыть рот, чтобы оборвать на полуслове страшную сказку. Фридрих долго не мог проснуться — какая-то сила удерживала его в тисках жуткого сновидения. Вынырнул — и вдохнул побольше воздуха, словно поднялся с глубины. День первый. Шнайдеру не нужна была помощь, и Фогель бесцельно слонялся по коридорам, стряхивая остатки кошмара и пытаясь завести знакомство хоть с кем-то из слуг, которые не прятались. Безуспешно. Марсель снисходительно улыбался, видя это, — мол, зря стараешься. День второй. Пейджер пропищал всего один раз за день, но Фридрих был рад и этому. Шнайдер снова метался в горячке, выкрикивая свой бред про ростки и корни зла. «Ростки — что это?..» «Они... Я надеюсь, что... Они... заставят этот поезд сойти с пути... Когда я наконец уже сдохну...» «Они? Кто они?» «Люди... Пятеро... Не задавай глупых вопросов, чтец, делай свою работу! Черт!.. За что?!» Монотонное чтение вслух — лучшее обезболивающее для несчастного. Шнайдер быстро успокоился и заснул сразу же, когда голова перестала так сильно болеть. День третий. «Вы занимаетесь чем-то, кроме политики?» «Я... Ох, черт побери... Избавь меня Господь — или кто там есть наверху — уже от этого... Когда-то занимался наукой... С еще одним мерзавцем. Вернее, он занимался, а я следил за процессом... Почему ты не читаешь? Я не говорил, что ты можешь остановиться.» День четвёртый. «Что вы разрабатывали?» «Помощь... Тем, кто... Должны взойти, скорей бы уже, тогда это наконец-то кончится! Черт! Чтец, знай своё место, не сбивайся! Я урежу твою зарплату, если ты продолжишь уходить от текста!» День пятый. «Есть ли здесь что-то — или кто-то — опасное или опасный?» «Марсель...» «Марсель?» «Помимо них... Марсель, да... Ненавижу его, паршивец, будь он проклят... Что он тебе наплёл?» «Н-ничего.» «Даже не думай мне лгать, чтец... А-а-а! Я же запретил тебе отвлекаться!» День шестой. Шнайдер в этот день молчал — то ли работал, то ли отдыхал и занимался своими делами, но уж точно не испытывал недомогания. Фридрих взвесил все «за» и «против» и решил, что больше он ничего не добьётся. Перемещения по особняку строго отслеживаются, разговоры подслушиваются, Шнайдер не сообщает достаточно информации. Можно только строить догадки, базируясь на его обрывочных фразах. Пускай профессионалы из BKA поработают над этой сложной задачей более привычным способом. К Шнайдеру не подступиться, но кое-что он всё-таки выложил. Может быть, этого хватит, и жертвы Фогеля действительно были оправданными... Ему стоило быть откровенным с самим собой: в какие-то моменты тишина особняка не давила, а успокаивала. Должность чтеца иногда позволяла ему отвлечься от реальности и погрузиться в совершенно иной мир, мир, который он сам воссоздавал из сухих, осыпавшихся пеплом строчек. Получалось даже ненадолго позабыть о смерти Норы... Увы, это не могло продолжаться вечно. Шнайдер слишком опасен, да и изобличить его намного важнее, чем примириться со случившимся... Второе, хоть и задевало больно, могло и подождать. День седьмой. Фогель пришёл к Шнайдеру без приглашения — впервые. Тот неподвижно сидел за столом и, прикрыв глаза, неразборчиво бормотал что-то. Вероятно, учил какую-то важную речь. До того, как Фридрих успел открыть рот, Олаф остановился и резко развернулся. Выражение его лица тут же изменилось с сосредоточенно-спокойного на раздражённое. — Я не звал вас, Фогель. — Я знаю, — кивнул Фридрих. Ему вдруг стало очень страшно, и он сделал пару шагов назад. — Что привело вас сюда в это время? Откуда в вас столько наглости? — Я хочу уволиться. — Вот как. Шнайдер встал и взял в руки свою тяжёлую трость, стоявшую около стола. — Вы стали слишком многое себе позволять, — процедил он. — Напомню, что я вас принял сюда на особых условиях, зная, какую змею я пригреваю на груди. Вы мне изрядно надоели своими попытками разнюхать что-то в моём доме. Фогель, скажите, вы думали, что я ничего не знаю о ваших разговорах с этим... Деревенщиной? — С Марселем? — Да, именно с ним, — Шнайдер раздражённо цокнул языком. — Хорошо, можете вынюхивать что хотите. Я открою вам закрытые прежде пути, пожалуйста, смотрите и слушайте сколько влезет. Но вы не сможете отсюда уволиться. Фридрих нервно сглотнул скопившуюся слюну и, перебарывая инстинктивный страх, произнёс: — Нет, пожалуй, я откажусь и все же покину свой пост. — У вас уже нет выбора, — покачал головой Шнайдер. — Вы его сделали. Ещё некоторое время назад. Мне, на ваше счастье, слишком нравится тембр вашего голоса, чтобы просто избавиться от вас, Фогель. Так что вы остаётесь здесь и узнаёте все, что вам нужно знать обо мне и об этом месте. Но вы уже никогда и никому не сможете об этом рассказать. — Черт! — невольно вырвалось у Фридриха. Он в ловушке! — Я не хочу больше читать для вас, Олаф! Шнайдер расхохотался: — Что же, у меня есть альтернатива! Я лишу вас голоса, как и всех прочих, и отправлю работать в саду! Вы не будете мне читать. Это отвечает вашим требованиям, не так ли? — Нет! — испуганно вскрикнул Фридрих, инстинктивно схватившись за горло и отступая назад. Он чуть не споткнулся о порог — уже дверной проём! — Нет так нет. Я думаю, мы с вами друг друга поняли. Больше я не хочу слышать от вас глупостей. Если ваша текущая должность опротивеет вам — сообщите, вакансия садовника давно пустует. Олаф натянуто улыбнулся и вернулся к своей работе, мгновенно перестав замечать застывшего в дверях Фогеля. Тот моментально выскочил наружу, прикрыл за собой дверь и помчался по коридору как можно дальше. Проклятье! Все пошло прахом! Что теперь делать? Фридрих всегда был трусом, боялся любых решительных шагов именно потому, что это никогда не приводило ни к чему хорошему! Он добежал до первого этажа и наконец остановился около двери в библиотеку. Немного подумав, он зашёл внутрь, в очередной раз восхищаясь масштабами особняка. Огромное собрание томов разных годов и даже веков издания, двухэтажное помещение, обставленное не только с шиком, но и с удобством. Вверх устремлялись узенькие лестницы, по которым можно было взобраться к книгам на самых дальних полках. А самое главное — огромные панорамные окна, из которых открывался вид на сад. Это был потрясающий цветник, который, правда, в тот момент не обладал всем тем великолепием, которым мог бы, ведь, по словам Шнайдера, садовника в доме не было. Поистине чудесная коллекция растений, высаженных в определённом порядке, не приносила, однако, никакой радости Фогелю, севшему у окна и печально прислонившему к холодному стеклу запотевший лоб. Сад был отгорожен высокой стеной, за которой, как Фридрих знал, раскинулось бескрайнее маковое поле, тоже работы Шнайдера. Без сопровождения выйти на улицу Фогель теперь не имел права — за ним всегда должен был ходить кто-то из слуг. Более того, все его перемещения наверняка отслеживались — не просто же так ему вшили что-то в загривок. Но через стену было не так уж сложно перелезть, да и охраны по периметру у Шнайдера, конечно же, не было... Первым делом стоило избавиться от маячка, а потом... Фридрих осторожно постучал по оконному стеклу. Не такое уж и прочное. С разбегу почти любой снесёт. Отсюда — кратчайший путь наружу. Даже вещи можно не брать, там всё равно нет ничего ценного. Записи про Шнайдера, которые нужно было передать в BKA, Фридрих всегда носил за пазухой, зная, как проворно слуги могут шариться по чужим вещам. Осталось только посоветоваться с Марселем, и всё, просвет виден! Фогель вдруг испытал невероятное облегчение; тиски, так долго сжимавшие его грудь, наконец разомкнулись. Ничего ценного... Кроме информации. И права на жизнь и свободу. Может, подумал Фридрих, это слишком драматично, но у Шнайдера творится такое, что думать такими клише уже не грех. Они встретились с Марселем на следующий день в одном из коридоров — как можно дальше от всех ключевых помещений, чтобы меньше подслушивали, и от библиотеки, чтобы меньше подозревали. Марсель передал Фогелю крошечный свёрток — Фридрих заранее знал, что там лежит. Оружие, которое Шнайдер, широко ухмыляясь, изъял у него в первый же день. Нашёл, как бы Фогель его ни прятал. Нож, подготовленный для самозащиты, не имел особенной боевой ценности, но был достаточно остр, чтобы без труда вспороть человеческую кожу. Марсель объяснил Фридриху, что чип, который ему вживили, находится не так уж глубоко, так что можно попытаться его достать, но без должной обработки... «Даже не думай никуда сбегать до тех пор, пока хотя бы не промоешь», — предупредил он и грозно взглянул на Фогеля. Нож, обезболивающее, большой пластырь, вода, перекись. Всё добыто стараниями верного друга. Словно резаться собрался. Даже уже не смешно. Марсель рассказал ему про то, что прямо за маковым полем есть небольшой водоём, где можно спокойно спрятаться от потенциальной погони в камышах. Там-то Фридриха и можно будет подобрать — у Марселя, оказывается, была машина. Маковое поле — нет, маковое море — самая большая опасность этого места, сказал Марсель. Мало кто оказывался там и впоследствии возвращался назад. Что-то с этими цветами было не так, но Фридриха это уже мало волновало. В конце концов, он был бы рад уже и провалиться в забытье на полпути — лишь бы не вернули обратно. День назначенный. Шаг первый. У себя в комнате, под туманной вуалью сумерек — ранним-ранним утром. Лезвие легко ранит, но боль оказывается невыносимой, и руки опускаются сами. По шее ползёт постепенно набирающей мощь теплой струйкой кровь. Трус, трус, не останавливайся на полпути! Плохо обработанная рана, неуклюже наклеенный пластырь и жалкий скулёж неподготовленного человека. Понемногу светает. В это время уже просыпается дом. Стоит спешить. Шаг второй. Нехитрые пожитки остаются позади, как плохие, ненужные воспоминания. Фридрих в нарочито спокойном темпе идёт по широкому коридору, вжав голову в плечи, чтобы никто не заметил произошедшей с ним перемены. Заворачивает за угол — и бежит со всех ног. В библиотеке на первый взгляд ни души, но краем глаза Фогель замечает предательские тени, слышит шорох их шагов — похоже на засаду. Не останавливаясь, он с разбегу пробивает огромное окно и вместе с осколками вылетает наружу. На грохот точно сбегутся все, кому не лень, но другого выхода нет. Шаг третий. Фридрих, весь в царапинах-росчерках, отряхивается от осколков и капель крови, потирает ушибленную голову и, стараясь не терять набранную скорость, пересекает короткую лужайку. Очень невовремя трясутся коленки, и он тратит огромное количество сил на то, чтобы взобраться на почти гладкую стену. Цепляясь за уступы, он наконец достигает вершины, выпрямляется и замирает, готовясь к прыжку на ту сторону. Не оборачиваясь, слышит странный хлопок. После него — только свой собственный крик, полный боли. Правую ногу что-то врезается на огромной скорости, и Фогель летит вниз, как мешок с сеном. От удара о землю ещё больнее. Лицо вымазано в грязи и крови, штаны уже успели превратиться в лохмотья. Правая штанина в нижней части побагровела и намокла. Икру прошило пулей. Бежать в том же темпе уже не представляется возможным — сволочи, откуда у них там пистолеты? Неужто слуг обучают еще и стрелять? Несмотря на то, что Фридриху стало очень страшно, намного страшнее, чем было до этого, план стрелка провалился: наверняка он рассчитывал на то, что беглец шмякнется обратно в сад. Но не тут-то было! Шаг четвёртый. Шаг... За шагом... Подволакивает ногу, размахивает руками, пытаясь удержать равновесие. Раненая птица. Одной ногой — той, которая ещё способна служить опорой своему владельцу, — ступает на маковое поле. И тонет. Дурманящий эффект слабо колышащихся алых цветочных волн поистине мощный. Сразу вспоминаются все сновидения — страшные, смешные, эротические, абсурдные и совсем уж редкие счастливые. Идти тяжело, больно и бессмысленно, а лечь очень хочется. Лечь и уснуть. Как в истории девочки Дороти. Наверняка Шнайдер вдохновлялся именно ей. Маковое море волнуется раз. Фридрих плетётся медленно, его одолевают безрадостные мысли. Маковое море волнуется два. Фридриху хочется спать. Маковое море волнуется три. Фридрих вспоминает про Марселя — единственную по-настоящему живую душу в этом царстве мёртвых. Если бы только Марсель встретил его здесь, он бы смог стать для него проводником... Но теперь... Ради чего идти вперёд? На что он надеется? Что с такой скоростью его не поймают? Что за ним вообще никто не погонится? Глупости. Лучше лечь и ждать своей участи, а ещё лучше — видеть радостные сны, где его малютка Нора никуда никогда не пропадала, где Фогель не трус и не слабак, где жена не ненавидит его. Все же рано или поздно начинают хотеть спать? Нет, не спать — забыться. Одна нога не справляется, и Фридрих падает на землю. Маки сминаются под его весом, но от этого начинают пахнуть только сильнее. Боль притупляется, закрываются глаза... Нет! Нужно придать себе какой-то импульс! Его же ждут! Он ждал Нору, теперь Марсель ждёт его. Каким же ужасным чувством вины Фридрих обременит своего нового знакомого, если не доберётся до него!.. Из последних сил отталкивается от земли и катится кубарем вниз. Маковое поле раскинулось на склоне, а у подножия — заболоченный пруд, где в больших количествах растут камыши и рогоз, и извилистая дорога, где стоит чья-то старая, плохо покрашенная машина. Холодная вода. Щекочущие исполосованную кожу заросли. Постепенно уходящий дурман, но настигающая реальная, уже не навязанная усталость. Мягкие, бережные руки вытаскивают Фогеля из воды. — Спасибо... Марсель... — хрипит Фридрих и отключается уже на заднем сиденье машины. Он потерял многовато крови и нервных клеток и получил не меньше седых волос на голове. Маковое море в этот раз отпускает путешественника с миром.

***

Совсем недавно он выбрал себе имя. Второе имя, которое он будет использовать в тех случаях, когда свою личность придется скрыть. Война — длиною в жизнь — научила его снимать с себя ответственность, прятаться, убивать тихо и исчезать мгновенно. Он решил, что его будут звать Джоном Доу. Как неопознанное тело — если его найдут. Как анонимного истца — если ему удастся избежать гибели. После того, как они заключили договор с Олафом Шнайдером, опасностей сразу стало больше. Доу думал, что его может напугать разорвавшаяся прямо рядом с ним граната, пулемётная очередь над ухом, неожиданное столкновение его взгляда со взглядом врага, но этот политикан внушал ему куда больший страх. Джон Доу знал, что они со Шнайдером очень похожи, похожи на биологическом уровне. Шнайдер многое знал про это и был готов помочь ему, реализовать его потенциал в обмен на исполнение мечты Олафа. У Джона Доу был знакомый ребёнок, который — как он недавно понял — был таким же, как они. Таким же неприкаянным, потенциальным отбросом общества, человеком в зоне риска, человеком-риском. Этот ребёнок был бомбой замедленного действия. Неожиданная смерть его матери включила таймер и запустила обратный отсчёт. Сколько времени потребуется, чтобы рвануло? Десять лет, двадцать? Доу знал, что Шнайдер занимался исследованиями этой проблемы — хотел помочь в первую очередь себе. Может быть, крупиц его доброты хватило бы и на других — даст ли он совет по поводу мальчонки, который встал на путь саморазрушения? Джон шёл через маковое поле, прижав маленького смертника к груди. Сорванец с горящими глазами-угольками, маленький и щуплый не по годам, самоуверенно бросился в кровавое море — конечно, ребёнку легко утонуть, ему не преодолеть эту пучину. Чуть не уснул, глупый — и остались бы от него рожки да ножки. У Шнайдера в доме пусто и тихо, как и всегда. Снуют туда-сюда робкие слуги — Джон Доу изредка сталкивался с ними в пустых коридорах роскошного особняка. Они всегда боялись его, что неудивительно, ведь у Доу был такой угрожающий вид. И сейчас боятся. Они одичали, разучились говорить и мыслить и в итоге были вставлены в отлаженный механизм — маленькие, ничтожные шестерёнки и гвоздики. Ребёнок отряхнулся от гибельного сна, потянулся и соскочил с рук Доу, нетвёрдо вставая на ноги. Он вечно куда-то торопился — смешной, суетливый. Сам, наверное, не подозревал, каким страшным оружием он может стать. Основное здание, где проживал Шнайдер, выглядело ещё роскошнее, чем его второй дом в Норвегии. Здесь было меньше вещей, которые могли бы посчитаться технологичными, но богато украшенные залы, комнаты, даже лестничные пролёты всё же вызывали восхищение. Ребёнок бежал впереди него, спотыкаясь на каждом шагу. — Постой, постой... Собственный голос гулким, искажённым эхом отдавался от сохранивших память о старых кровопролитиях стен. Здесь точно кто-то умирал — Доу забыл, кто именно. Стой, маленький смертник. Позволь спасти тебя, перерезать, пока не поздно, провод. — Ну привет, — презрительно и тускло. — Что это за гадость ты притащил? — Он тоже, ну... Такой же. — Ты хочешь сказать, что он одарен корнем зла? — взметаются вверх аккуратные брови. — Откуда такие выводы? Ему же всего... Сколько ему лет? — Десять, — выдвинул ребёнка вперёд, закрываясь им от Шнайдера, как живым счетом. — Рассказывай, что с тобой стряслось, — наклоняется к маленькому смертнику, разорвав зрительный контакт удава и жертвы. — С мамой что-то случилось, — ребёнок склонил голову набок. Он говорил тихо, глухо — наверное, очень боялся. — Её больше нет. Она не придёт, мне так сказали. И нет никого. Джон Доу рассеянно положил свою ладонь на макушку ребёнку и машинально погладил его по спутанным волосам. — Ты чувствуешь злость? — спросил Шнайдер, продолжая игнорировать Доу. Он нервно задёргал ногой: случай его явно заинтересовал. — Да. Я очень злюсь. Почему она не сказала мне ничего? Я ненавижу её. И папу ненавижу, он бросил меня, он... — А с отцом что? — Пьёт, — ответил Джон Доу. Шнайдер коротко кивнул. — Представь, сколько боли и злобы сконцентрировано в этом крошечном теле, сколько яда в этом маленьком мозгу... — протянул Олаф. — Он просто твоя начальная стадия. Джон едва сдержался, чтобы не обронить неосторожно вещь, о которой, вероятно, стоило молчать. — Пускай останется. Я сдам его врачам, посмотрят на него. От него будет толк. — Но как же отец мальчика? — покачал головой Джон Доу. — Он не спохватится? — Ты же сам сказал, что он пьёт. Алкоголики — все равно, что животные, — брезгливо процедил Шнайдер. — Вряд ли он заметит вообще хоть что-то. — Прости, малыш, побудешь здесь немного? Это важно, тебе помогут, — ложь, чёрствая, обёрнутая в сусальное золото, измятая грубыми руками ложь. Он изящно сворачивал ребёнку шею и выбрасывал, как безответственные хозяева ненужного щенка. Давно пора было отомстить самому себе, но злое начало всегда брало верх над Джоном, ведь оно хотя бы могло контролировать процесс принятия решений. — Как его зовут? Острой иголкой указательного пальца маленький смертник протыкает грудь Олафа Шнайдер. Тот смеётся — неискренне, больше для галочки: — Можешь говорить «дядя Олаф». Я не обижусь... Пока что. Ты, — выразительный взгляд в сторону Доу сквозь невозможно толстые стёкла для очков, — свободен. Вон отсюда, вернёшься через несколько дней. Джон Доу бежал прочь слишком быстро — одышка, старая гостья, которая давно не захаживала к нему, настигла его чрезвычайно скоро. Зачем он это сделал? Он вложил бомбу в руки опытному террористу. И всё ради своей безопасности. Вся кровь, что должна была пролиться после этого дня, теперь была на его, Джона Доу, совести.

2016 год

В последнее время ситуация стала выходить из-под контроля. Мысленно Норберт Фрай рисовал себе огромную карту Германии с её федеральными землями, городами и деревнями. В городах вспыхивало всё больше и больше красных точек, которые Фрай тщательно визуализировал в своей голове: по стране прокатилась жуткая волна самоубийств, причём в достаточно короткие сроки. Где-то мигали жёлтые точки: увеличилось и число жалоб, связанных с психическими расстройствами. Что-то здесь было нечисто, полицейские стали подозревать здесь чей-то умысел, и вот наконец в их коллекции случаев появился неогранённый алмаз. Покончил с собой сотрудник полиции, работавший в отделе убийств в Гамбурге. А его старший братец, арестованный в той же квартире, оказался распространителем наркотических веществ. И всё бы ничего, но эта сеть оплетала всю страну, как паутина. И паук, создавший её, работал по уже готовой схеме. Одни и те же отработанные маршруты, привычные пункты пересечения тонких нитей. Самый крупный паук, которого им никак не удавалось прибить. Олаф Шнайдер. Уже были попытки доказать его связь с многими криминальными авторитетами, с лидерами банд, с международными преступниками. Контрабандисты, наёмники и просто сволочи всех мастей своими действиями создавали точно такой же узор на карте. Наверняка брат полицейского, Петер Вольф, не был исключением из правил и тоже — прямо или косвенно — был связан со Шнайдером. Да и брат его вызывал неподдельное любопытство. Изящно вписался в череду самоубийств, как бы чёрство это ни звучало. Слишком уж вовремя. В один момент со всеми остальными — в пределах одного-двух месяцев. Это жуткие временные рамки. Норберт Фрай — сотрудник BKA, но каждый раз, когда речь заходила о суициде, у него кровь стыла в жилах. Вот и сейчас, перебирая бесчисленные папки, Фрай поёживался, отгоняя неприятные ощущения. Были и те, кто совершил самоубийство, будучи не совсем в адеквате — а именно под действием веществ. Таких людей было весьма и весьма мало, но удалось определить, что их поставщиком, вероятнее всего, было то место, на которое работал Петер Вольф. Ох уж эти лица. До боли знакомые и в то же время такие разные лица. Лица тех, кто не так давно свёл счёты с жизнью. Такого человека больше нет и не будет — но вот же он, улыбается ласково и тепло на фотографии. Его фамилия Крейцер... Да так ли уж важно, какова его фамилия? Всё равно о нём больше никто вспоминать не будет. Буква за буквой, имя за именем. Столько пострадавших... И Штефан Вольф. Полицейский. У него был очень странный напарник — Норберт обращал на него внимание не раз, когда занимался расследованием. Весь в шрамах, с исхудавшим небритым лицом, трясущимися руками — как будто наркоман, который ширялся по подворотням и убегал от бродячих собак, а не работал в качестве служителя закона. «Абсолютно некомпетентен», — думал Норберт, разглядывая его, невысокого, сутулого и, кажется, бесконечно несчастного. Утрата наверняка больно по нему ударила, но сочувствия этот напарник, Александр Германн, вызывал мало. Слишком жалкий вид: по нему сразу было ясно, что свои обязанности он никогда хорошо не исполнял. Наверняка на работе его держали исключительно из благородных побуждений, из альтруистического желания не выбрасывать беднягу на улицу. Может, у него и был талант, но этот Александр решил «утопить свою печаль в вине» и пропить свою светлую голову, навсегда забывая про Штефана. Допросить его было невозможно: бессвязный поток речи и неконтролируемые рыдания. Фрай бы не стал осуждать за проявление эмоций из-за шока кого угодно, но только не сотрудника полиции, поэтому подобные выступления вызывали у него лишь отвращение. Он просто надеялся, что несчастного вскоре уволят, и он проживёт спокойную жизнь, работая где-нибудь в супермаркете и ни о чем не вспоминая. Петера Вольфа потребовалось пару раз приложить об стену. Никто об этом не знал, и это было между ними: грязным наркошей и прилизанным федералом. Он не посмел бы доложить — а Норберту хватало ума не признаваться. Петер и до того был не в лучшей форме — видать, ему досталось ещё и от Германна, но Фрая это не останавливало. Он хотел вписать своё имя в хронику повреждений — цель оправдывала средства. Раз, два — расцвели фиолетовые цветы, раскрылись пышные бутоны синяков, и кровь во рту вынудила его наконец-то открыть. «Ты такая же тварь, как и этот, ну... Мерзкий мент, дружок брата», — так сказал Петер, сплёвывая кровь. Трусливо поджав хвост, он не сопротивлялся, лишь сыпал оскорблениями в сторону Штефана, Германна, а затем и самого Фрая. Выложил многое — за милую душу. Так легко разговорить. Романтический образ несчастного Штефана-непонятого самоубийцы понемногу разрушался. Идя по его следу, Норберт наслушался достаточно вещей про него. Все деньги, которые зарабатывал Штефан, он отдавал брату — а тот покупал новую дозу, отдавая часть выручки... Куда-то. Но дозу эту они делили напополам: хотел ли Штефан забыться, был ли у него выбор — этого Фрай не знал. Германн слёзно умолял его не порочить память милого друга, но эти завывания лишь подавали Норберту идею записать Александра в список подозрительных людей. Работники аптек, владельцы баров, кассиры в круглосуточных магазинах, немцы, американцы, ирландцы, испанцы, бразильцы — все подряд загадочно улыбались, говоря о Штефане Вольфе, характеризуя его как «личность чересчур развязную». Лишь на вид примерный полицейский, он оказался завсегдатаем гей-клубов, подпольных казино, человеком со связями по всему миру, рисковым декадентом, помощником своего брата в распостранении и употреблении, человеком с психиатрическим диагнозом, который он успешно прятал и о котором умалчивал. Они с Александром Германном однозначно друг друга стоили. При всём при этом Штефан, что удивительно, оказался жертвой обстоятельств: его не видели в аптеках с тех пор, как в стране появилась проблема с продажей антидепрессантов. Одновременно с этим событием в несколько раз вырос наркотрафик: все несчастные, обездоленные нашли утешение в том, что просто медленно их убивало. Норберту не было их жаль, но тем не менее выросший на этом фоне процент самоубийств отлично демонстрировал то, как плохо справляется со своей работой полиция. После недолгих разговоров по душам Петер Вольф, нервно ощупывая сломанный нос, сознался в том, что сеть контролировалась кем-то «сверху». Вместе с запрещёнными веществами по стране разносилась информация, отдавались приказы. Кто-то методично ломал жизни простых людей. Вольф, постоянно срываясь на бесконечный поток ругательств, поведал Норберту, что ему довелось побывать в особняке, в логове этого человека «сверху», хотя он никогда не встречался с ним. Карта в голове Норберта постоянно дополнялась новыми деталями. Всё соединялось в одной точке: Олаф Шнайдер. Норберт был свидетелем того, как Петер и Германн встретились. Встретилсь в одной комнате, в пустой, холодной комнате, где за ними наблюдали. Бабочки под стеклом, оба проткнутые, оба жалкие. Ненавидящие друг друга. Встретились взглядами, заранее зная, что прочитают там. Их больше ничего не объединяло. Как Фраю сначала казалось. Петер, криво ухмыляясь, сказал, что видел его, Германна, в том особняке. Иногда одного, иногда вместе со Штефаном. Иногда с другими, незнакомыми людьми. Повторил это несколько раз, уверенный в своей правоте. Александр резко побледнел. Оправдываться или опровергать это он не стал. Норберт, записывая показания, понял, что BKA стоило за ним присмотреть.

23 апреля, 2019

Шнайдер был невероятно напуган. Страх сопровождал его вот уже несколько лет, с тех пор, как головные боли стали совсем уж невыносимыми, и зрение вновь начало портиться, пропадая совсем, однако сейчас было другое. Не страх не проснуться, тихо уйти во сне, а настоящий страх сиюминутной болезненной смерти далеко от дома. Неужели это конец?.. Он с самого детства, кажется, готовился умереть, а когда не стало родителей, это стало ощущаться только больше. Неизлечимо больной, пожираемый болями, готовый в любой момент уйти — боялся так, что был готов захныкать, как маленький ребенок. Священник читал проповедь, но он уже не слышал ничего, руки дрожали, а в ушах нарастал шум — совсем не как во время приступа. Сердце колотилось как безумное, и Олафу огромных трудов стоило держать лицо. Он ослабил галстук, молясь, чтобы этот ужас наконец закончился. «Это просто тревога, я немного понервничал и перепил кофе, это просто тревога...» — убеждал себя Олаф, морщась от сильной боли в груди. Что же это?.. Он почувствовал на себе взгляд Даниеля, который сидел на скамье рядом, и, Олаф готов был поклясться, мальчишка улыбнулся уголком рта, злой холодной улыбкой. Сердце на секунду остановилось, чтобы снова забиться с ещё большей частотой. Шнайдер всегда боялся Даниеля, лишь не хотел признаться себе в этом. Парнишка был словно дьяволом в щуплом человеческом теле, лишенным жалости и доброты. Внутри него были только бесконечный холод, властность и злоба, странная скрытая злоба, которая иногда выплескивалась на холсты в виде пугающих картин и совсем редко на него, Олафа. Даниель мог ставить подножку Олафу, когда тот спускался по лестнице, он часто крался за приемным отцом, пользуясь его отвратительным зрением, чтобы схватить в темном коридоре за руку и прошипеть на ухо что-то жуткое. Даниель прятал его вещи и оставлял в ящиках стола лягушек, которых Олаф боялся — всё, лишь бы напугать. Шнайдер похолодел. Он наконец понял, понял свою ошибку, дёргая себя за галстук в попытке отвоевать немного воздуха: Даниель сегодня был слишком уж добр к нему. Мальчишка сам предложил съездить с ним в церковь не дожидаясь воскресенья, сам вел машину и купил им обоим кофе — Олаф пил его нечасто, но такой внезапный знак внимания от приемного сына его удивил. Ответ был прост и понятен, лежал как на ладони. — Что ты... Добавил в мой... Кофе?.. — прошипел Шнайдер, хватая парнишку за рукав. — Что это было... Ублюдок?.. — Мы в церкви, дядюшка Олаф, — холодно прошептал Даниель. «Дядюшка Олаф». Так его называл только Пер-Эрик. — Отвечай... Мразь! — повысил голос Шнайдер, от чего прихожане обратили на них внимание. Даниель оттолкнул его руку, проворно выхватил что-то из кармана его плаща, вскочил и бросился к выходу из церкви. Олаф дернулся, пытаясь снова вцепиться в его рукав или рубашку, но лишь запнулся за скамью, упал на колени, от чего очки слетели с переносицы, с трудом поднялся и бросился следом. Он должен был выжить. Он не хотел так умирать. Яркий свет ударил в полуслепые глаза, и ноги подкосились — от бега, хоть и не долгого, в груди щелкнуло что-то, словно часовой механизм сломался, и как будто под ребрами разорвалась бомба. Олаф снова упал, и свет исчез — он рухнул на ступеньки, ведущие к церкви, лицом вниз. Он должен был выжить. Он не хотел так умирать. Что-то теплое потекло по виску, теплое и липкое, залило глаза, лишая остатков зрения, даруя полную слепоту, которой он так боялся. И боль наконец ушла. Навсегда.

***

— Дядя Олаф больше не помешает тебе, — тихий голос Даниеля, — да и мне тоже. Скоро что-то изменится, я знаю, что он придет. — Кто? — Тот, кто всё исправит. — Это росток? — Конечно нет. Джон Доу захлопнул за собой дверь. Они стояли посреди самого технологичного помещения в особняке Шнайдера, подвала, где, кажется, уже наступило будущее. Можно было немного выдохнуть. Король умер, да здравствует король, спасибо таблеткам, украденным у Финне, и верности этого мальчишки-пророка. Даниель задумчиво поплелся в сторону разложенных на столе бумаг, а Джон Доу метнулся к огромному стационарному компьютеру в углу. Если он сможет найти то, что нужно, это очень облегчит ему жизнь, очень поможет... И, возможно, спасет этот четырежды клятый мир от того, что может случиться. Компьютер включался долго, с громким шумом, и Доу даже захотелось стукнуть его, но тут экран засветился. Джон принялся искать, не обращая внимания на Даниеля, который сел на пол и принялся что-то рисовать брошенным здесь маркером для доски, прямо на полу. Где же, где же? Не может же быть? Джон Доу кликнул на нужную папку, он помнил, как открывал её ещё давно, но она оказалась пуста. Стараясь не поддаваться панике, Джон Доу принялся пролистывать все файлы, которые были на компьютере, и вскоре осознал, что их почти не осталось. Карта памяти оказалась извлечена. Господи боже... Джон Доу осел на пол. Кто-то забрал карту памяти, сам Шнайдер, старая крыса, ее забрал! Где-то здесь должен быть ещё один компьютер, где-то должна быть карта памяти! Где? В автомобиле? У трупа политика? — Отвечай, мальчишка, где информация?! Где компьютер Шнайдера? — прокричал Джон Доу, хватая Даниеля за воротник и приподнимая над полом. Молодой Шнайдер вскрикнул и задергался, как рыба на крючке, боясь прикоснуться к рукам Джона Доу. — Не знаю, не знаю, не знаю! — Где комната Шнайдера, отвечай! Джон Доу стукнул его затылком в стену, от чего щуплый парнишка пискнул. — Вы не попадете в нее! Второй этаж, северное крыло, девятая дверь слева, но нужен ключ! Ключа нет! Он жмурился, боясь смотреть Джону в глаза, и ужасно побледнел. — А ключ где? — из груди Джона Доу вырвался хриплый рык. — Не знаю! Не знаю... У дяди Олафа! — Даниель извернулся змеёй и толкнул его ногой. — Идите и у него заберите! Он рванулся к двери и принялся дергать за ручку. Джон Доу хмыкнул: не зря он запер дверь на кодовый замок, теперь ему не выбраться. — Отпустите! У меня нет вашей информации, вам нужен он, он скоро придет, — отчаянно шептал сорванным голосом Даниель. Джон Доу взял со стола что-то тяжёлое — это была трость Олафа, не белая трость для слепых, а тяжёлая деревянная трость с красивым металлическим набалдашником. — Прости, малыш, но ты не безгрешен. Каждый росток должен быть уничтожен. От первого удара Даниель вскрикнул и свернулся клубочком, словно перепуганный ёж, и больше не реагировал. Джон Доу, отчаявшийся, напуганный, яростно наносил удары, пока тяжёлая трость не начала трещать, словно вот-вот разлетится в щепки. Он наклонился и поднял с пола хрупкое поломанное тело — Даниель тут же тихо застонал и закашлялся кровью. — Отче наш, сущий на небесах... — беззвучно прохрипел он разбитыми губами. Джон Доу сжал его тонкую шею, но остановился. Мальчишка продолжал молиться, и это сбило спесь Доу. Ему стало страшно смотреть на это изломанное, полуживое создание, которое вдруг расхотелось убивать. Джон Доу бережно взял его на руки как дрожащего котенка, и затравленно гляделся. Что делать? Добить? Нет, он не сможет. Взгляд упёрся в капсулу, о которой рассказывал Олаф, капсула, которая продлевает жизнь, стояла перед ним, похожая на большой холодильник или космический корабль. Джон Доу удобнее перехватил Даниеля, который, кажется, потерял сознание, и включил капсулу. — Так, тут всё просто... Он быстро просмотрел инструкции, высветившиеся на маленьком экране. — Включить, подсоединить всё это... Кислородная маска... И сообщить слугам. Да, — бормотал он, колдуя над человеком, которого не смог убить. Через несколько минут Даниель уже лежал перед ним, похожий на Белоснежку из будущего: бледный, в залитой кровью рубашке, обвешанный датчиками и в кислородной маске. Джон Доу сложил его тонкие руки на груди и вложил в обмякшие пальцы игральную карту. Валет пик. Он не понимал, зачем это делает, как и не понимал, зачем включил функцию выживания находящегося в капсуле — теперь она могла бы проработать около года на своем аккумуляторе и запасах, если электричество отключится. Джон Доу утопит этот особняк в реке вместе с бесполезным компьютером и капсулой. Так зачем же он молился о спасении души этого маленького сына дьявола? Джон Доу и думать не хотел о том, что двигало им в тот миг.

2019 год, апрель

— К сожалению, пока завещание не вступит в силу, мы не сможем уничтожить эту дрянь, — протянул Норберт. Он стоял на почтительном расстоянии от макового поля, и кроваво-красные цветы словно неодобрительно качали головами в его сторону. Фридрих держался в стороне, закрыв нос шарфом, и дрожал, чувствуя подкативший к горлу комок. Фогель снова оказался рядом с особняком Олафа Шнайдера. Да, он был мертв, но спокойнее от этого не становилось, словно призрак политика обхватил горло Фогеля своими холодными пальцами и хрипло дышал в затылок, собираясь мстительно лишить голоса. Ещё и эти маки... Он плотнее прижал к лицу краешек шарфа. Криминалисты, одетые в респираторы, раскопали часть макового поля и выволокли оттуда то, о чем Фридрих тогда, много лет назад, догадывался — останки несчастных садовников. Никаких признаков насильственной смерти, но на самом недавнем трупе были заметны явные признаки истощения. Они засыпали в высоких неувядающих цветах и умирали так, скрывшись в алом маковом море... Боже. Вырванные маки раскидали длинные, неестественно длинные для маков корни, которые, кажется, могли пробиться сквозь мертвую землю. Вот почему они не высыхали к зиме. Дьявольские создания. — Кстати о завещании, — голос Норберта временно вернул его к жизни, — его должен был зачитать дворецкий, однако дворецкого нигде не видно. Фридрих, куда он мог пропасть? Фогель сглотнул. — Маячок, — хрипло выдавил он. — Что? — У нас... У них у всех был маячок, с помощью которого можно было отследить кого угодно из штата. В доме есть подвал, там был компьютер, с которого их можно отследить. Голос дрожал, дрожали руки, и это не укрылось от цепких ледяных глаз напарника — Норберт испытывал к Фридриху что-то вроде презрения. В подтверждение своих слов Фогель приподнял ладонью куцый хвост собранных на затылке темных с проседью волос, показывая напарнику уродливый шрам. — Это его ты вырезал, да? — Фрай прикоснулся к рубцу, и Фридрих содрогнулся. — Смело. Фогель пожал плечами. — Пришлось. Норберт метнул в него странный взгляд и отвернулся, указывая на дом. — Ты помнишь, где тот странный киберпанк подвал и комната Шнайдера? Фридрих кивнул. — Я не был здесь уже очень давно... Но всё помню. Идём. Они надели респираторы — необходимо было пересечь заросший маками двор — и вошли в особняк. Фридрих задержал дыхание и словно погрузился в ледяную воду. Все призраки, туманные видения, страхи — всё это окружило его, и ледяные пальцы сомкнулись на горле. Он сорвал респиратор и закашлялся, словно в лёгкие попала вода, и взгляд его заметался по коридору и стенам. — Фридрих? — Норберт положил ладонь на его плечо. — Ты как? Фогель качнул головой, встретившись с тревожным взглядом напарника. — Все в порядке, сынок. — Точно? Ты побледнел, — обеспокоенно продолжал Фрай. — Да, точно. Идём. Знакомые коридоры, о которых ему так долго снились кошмары, знакомая темнота и знакомый холод, проникающий под кожу. Фридрих дёрнул себя за короткие, едва отросшие волосы на висках, и в руке у него осталось несколько темных и сизых волосков. Плохая привычка, которую он не мог убить в себе. — Просто так в подвал мы не попадём, нужна ключ-карта, которая всегда была при Шнайдере и его дворецком. — На трупе ее не было, — возразил Норберт. — В столе у Олафа был дубликат, — отозвался Фридрих, шагая по коридору и пытаясь не свалиться в обморок от страха и нарастающей, скребущей тревоги. Идти было больно, он очень торопился, хромая, как птица с перебитой лапкой, — полученное здесь же двадцать лет назад ранение давало о себе знать. Фридрих жалел даже, что никогда не пользовался тростью из-за ассоциаций с Олафом. Подняться по лестнице ему помог Норберт, беззлобно ворча про то, какой Фогель старик — в синих глазах напарника читалось сочувствие, хоть и хорошо замаскированное. — Кстати, Фридрих. Ты не рассказывал про то, какую должность в особняке занимал этот Марсель. Фогель на несколько мгновений прикрыл глаза, словно пытаясь вызвать в памяти светлый образ живого, который был здесь словно ангелом во мраке. — Никакую, он не работал в особняке. Он приезжал иногда... Я его как-то раз полгода не видел, прямо перед побегом. Норберт нахмурился. — Откуда тогда он столько знал? Фогель пожал плечами и указал на большую дверь с металлической табличкой в конце коридора. — Это здесь. Норберт осветил дверь фонариком и задержал на табличке взгляд. — Шрифт Брайля? — протянул он, рассматривая надпись. — Читаю, но не могу разобрать... Набор букв. Фридрих кивнул. — Это шифр. Шестнадцатеричная система с несколькими перестановками по принципу прогрессии. Норберт присвистнул. — На табличке написано «Я — Озимандия, я — мощный царь царей! Взгляните на мои великие деянья»². — Как пафосно, — буркнул Фрай, фотографируя на всякий случай табличку. — Зачем только это... А откуда ты знаешь? — Шнайдер был разговорчив во время приступов... Фридрих открыл дверь и вошёл в комнату первым, едва не упав. Ничего не изменилось. Та же кровать с балдахином, тот же мобиль, свисающий с потолка, те же тяжёлые занавески... И огромная игрушечная железная дорога, тянущаяся в соседнее помещение, скрытое стеной. Он откинул их от окна, добывая немного серого света с улицы, и склонился к письменному столу Олафа. Норберт где-то за спиной закашлялся от пыли и что-то негромко промолчал. — Нашел что? — спросил он, склоняясь над плечом Фридриха. Тот дернул себя за волосы. — Здесь ящик для бумаг, но он закрыт на ключ. Норберт вздохнул и оттеснил его от стола, провел пальцами по крышке и поцокал языком. — Секунду. Что-то блеснуло в его руке — перочинный нож, который напарник часто носил с собой, — он прижал его, втиснув лезвие между столом и крышкой ящика и надавил на рукоятку как на рычаг. Стол из красного дерева возмущённо заскрипел, но не поддался, и Норберт после небольшой передышки снова нажал, уже сильнее. — Может, просто скрепкой?.. — начал Фридрих, но тут раздался треск, и ящик открылся. — Делов-то, — выдохнул Фрай, поправляя короткие блестящие волосы, и потянулся к содержимому ящика. — Почему именно этот ящик, Фридрих? Фогель не ответил. Он не очень хотел рассказывать, что про верхний ящик ему сказал Марсель, а Марселю это передал кто-то... Извне. Из друзей Шнайдера. Норберт извлёк из ящика небольшую папку с надписью «Ростки» и пухлую, плюющуюся листками подшивку с номером на ней. — Выглядит многообещающе... Подшивку он протянул Фридриху, и тот тут же понял, что это. Для подтверждения своей теории он пролистал подшивку и извлёк из нее снимок МРТ с подписью. — Это история болезни и выписки Олафа Шнайдера. Но я не могу понять — не разбираюсь в медицинских терминах. — Угу, — кивнул Норберт, — передадим криминалистам. Зато посмотри, что тут у меня. Он выложил на стол несколько листков из папки. Выцветшие фотографии, наклеенные на листы с мелкими записями — досье. Четыре листа и четыре человека, четыре ростка — но пять шестерней в плане Олафа. Одного не было. Взгляд Фридриха зацепился за фотографии молодых людей — светловолосый парень в крупных очках и андрогинный юноша с винными пятнами на лице, Фогель знал их, приемных сыновей Олафа. С третьего фото на него больными черными глазами взирал мальчишка, который показался Фридриху смутно знакомым. Фото четвертого человека отсутствовало, но рядом была подпись, говорящая о многом в свете последних событий: «Джон Доу». На месте имени черноглазого парнишки — ничего. Прочерк. К самим же досье были прикреплены такие же снимки МРТ, на которых маркером была обведена одна и та же область в части древней коры головного мозга. — Ростки... — выдохнул Фридрих, — это те самые ростки... — Судя по всему, — поддакнул Норберт. — Одного не хватает, Олаф говорил про пятерых. — Возможно, пятым он считал себя? В любом случае поищем. Глянь ещё на это. Он придвинул к Фридриху бумагу, которая явно представляла из себя копию документа, и Фогель прищурился подслеповато. — Свидетельство о рождении? — Да. — Посмотрим... Александр Германн, 1989 года рождения, мать — Маргарита Германн, отец... А где отец? Фридрих тупо уставился на зачеркнутую строку и подпись с вопросительным знаком напротив графы «отец». — Хороший вопрос. А ещё интереснее — что свидетельство о рождении полицейского из отдела убийств делает здесь? Более того, полицейского, который подозревается в доведении до самоубийства коллеги... — нахмурился Норберт. — Разыскать бы его... Да его в Норвегию отправили, как я слышал, расследовать. Фридрих кивнул. То ли из-за фотографий, то ли из-за пыли в воздухе ему показалось, что стало очень трудно дышать. Он поправил воротник и воззрился на ещё одну находку Норберта, маленькую магнитную карту. — А вот и ключ к той комнате в подвале! Пойдём! — неестественно бодро воскликнул он. — Погоди-ка, — осадил его Фрай. — Давай осмотрим комнаты детей Шнайдера. Фридрих медленно кивнул. — Пер-Эрик здесь не жил уже лет десять. — Тогда взглянем на комнату Даниеля, — пожал плечами Норберт. По коридорам и нескончаемым развилкам, между шуршащими гардинами в поисках нужной двери. Слуги шарахались от них как одичалые животные, как Фридрих ни пытался им объяснить, что он друг. Наконец он смог найти то, что они искали — обитую металлом дверь, которая, к счастью, не была заперта. Фогель на всякий случай опустил дрожащую руку на пистолет в кобуре, когда толкнул дверь. В нос ударил резкий запах масляной краски. Комната была завалена тем, что кто угодно мог бы посчитать просто хламом, однако было заметно, что для Даниеля всё это было очень важным. На мольберте у окна стоял большой незавершённый холст, на него первым делом можно было обратить внимание. На холсте Фридрих в полумраке — лампочки не зажигались, и приходилось довольствоваться только светом из двух больших окон — заметил грубый набросок фигуры в длинном белом платье и фате, скрывающей лицо — тревожная изломанная фигура. Фогелю было больно на нее смотреть. — Ничего себе, — протянул Норберт, перешагивая через разбросанные по полу тюбики краски, скомканные листы бумаги и тетради. — Выглядит жутко... — Шнайдер говорил, что он был болен, — пояснил Фридрих, — кажется, шизофрения... Он поднял с пола небольшую, забрызганную краской тетрадь, отряхнул ее от пыли и пролистал. Норберт внимательно заглянул к нему через плечо. На страницах, кажется, было множество попыток запечатлеть одну и ту же сцену: молодой человек лежал среди маков и, кажется, крепко спал. Где-то толстые стебли скрывали его лицо, а где-то были заметны черты, которые Фридрих помнил откуда-то. — Снова этот Александр, — пробурчал Норберт, вырывая тетрадь у него из рук, — и на рисунках, и его свидетельство, и замешан в делишках Шнайдера... Кто же ты такой, Александр? Он прошёлся вдоль нескольких холстов, изображающих высокую фигуру с широкими плечами и злыми багровыми глазами. Фридриху было не по себе от этих жутких картин, которые, кажется, смотрели в самое сердце, и он отвернулся, предложив натянуто: — Пойдем все же осмотрим ту часть здания, где мы ещё не были, — он помахал картой. — А? — вскинул голову Норберт. — Да, идём, я задумался. Сюда ещё вернусь, но только после криминалистов, тут ничего нельзя трогать! Фридрих уже не слышал его, он быстро шагал по коридору. В подвале всё выглядело ещё более технологично, чем двадцать лет назад, однако всё это футуристическое великолепие казалось заброшенным, с плоских экранов свисала паутина, а в воздухе стоял затхлый запах. Фридрих осматривался с ощущением одновременно восхищения и страха, пока не указал жестом на компьютер в углу. — Вот так они отслеживали весь персонал! Норберт включил допотопный комп, который противно зашумел, предвещая долгие загрузки и тормозящий интерфейс. На экране всплыло окошко «Введите пароль». — «Озимандия»? — предложил Фрай. — Или слишком предсказуемо? — «Озимандия», — кивнул Фридрих, — попробуй для начала. Норберт быстро напечатал и нажал на кнопку ввода. — Проще простого! — фыркнул Норберт, — то же мне, форт Нокс. Фридрих указал на программу, которая использовалась для слежки, и кивнул. И тут же яркие точки вспыхнули на экране, красные и зелёные точки. — Здесь мы видим особняк крупным планом, — пояснил Фрай, — но эта штука может всю Европу охватить. Фридрих поежился. Каждая точка была отмечена должностью, рядом с подписью «чтец» же лампочка не горела. Неужели Шнайдер так и не нашел себе нового чтеца? Фогель помнил, что у него был какой-то редкий голос, который не раздражал Шнайдера, и почувствовал что-то похожее на укол жалости. — Так, а дворецкого тут нет... — Норберт пощелкал мышкой и запустил поиск. Масштаб карты резко увеличился, и одна-единственная зелёная точка вспыхнула не просто за пределами особняка, а за пределами страны. — Он где-то в Норвегии, но карта не точная... — протянул Норберт, указывая мышкой на точку на экране. — Судя по всему, это центральная Норвегия, где-то у реки... — У Шнайдера в Норвегии точно есть особняк, — пояснил Фридрих. Норберт хмыкнул. — Похоже, что все наши дороги ведут в Норвегию. — Все дороги ведут в Норвегию, — эхом повторил Фридрих и вздохнул. Он чувствовал, как копившаяся годами усталость словно полилась через край, вытолкнутая со дна души тревогой.

***

Норберт сел в продавленное кресло автобуса и раздражённо вздохнул. С момента, как они с этой размазней Фридрихом ступили на норвежскую землю, прошло всего несколько часов, но Фрай уже предчувствовал, что это затянется надолго. Встретившие их на вокзале полицейские производили неплохое впечатление: молодой невысокий парень по имени Маркус, немного излишне болтливый, но, кажется, вполне компетентный, и полицейский постарше, Вигго, которого Фогель узнал. Как Фрай понял, оба они были впутаны в какую-то жуткую историю, тогда Фридрих потерял дочь. А что же с этими двумя? Впрочем, какая разница? В отделе убийств царил сущий бардак: никто не знал, что делать и как действовать, так что приезду «свежей крови» успели скромно порадоваться. Норберту оставалось только качать головой: на сегодня рабочий день уже заканчивался, и Фридрих уже торопился в отель. «Какой же бесполезный день» — думал Фрай, направлясь в отель и вновь просматривая распечатки с материалами дела. Какой же бесполезный день. Он познакомился с остатками немецкой следственной группы: криминалистом, который возмущал своим непоколебимым спокойствием, которое Фрай сначала принял за апатию, и молодой полицейской, везде следовавшей за ним. Эта парочка не вызывала доверия, но ещё хуже был их напарник — пьяница, давний знакомый Норберта Александр, которого чудом еще не отстранили. К счастью, он не попадался Фраю на глаза, иначе бы Норберт точно не сдержался и высказал ему всё, что думает. Как же раздражает. Оказавшись в отеле, он отписался Фридриху: «завтра в 7:30 выдвигаемся» и снял наконец душный пиджак и плотную рубашку. В Осло было не по-норвежски жарко, но с наступлением вечера с моря, которое виднелось из окна отеля, принесло сырую прохладу. Норберт разбирал вещи и все никак не мог успокоиться. Раздражение, усталость, тревога из-за дела и множество новых впечатлений роились в голове, пока он пытался унять дрожь, убираясь в номере. Наконец он сдался и достал из сумки самую большую драгоценность, которую привез с собой. Норберт открыл большой черный футляр, предохраняющий его сокровище от ударов. В футляре лежала изящная скрипка, его верный товарищ. Когда-то Фрай мечтал стать музыкантом... Да что уж там, он и сейчас мечтал об этом, несмотря на то, что работа полицейским ему нравилась. Однако сейчас, глядя на темное лакированное дерево, из которого был выполнен музыкальный инструмент, как никогда захотелось всё бросить. Норберт сделал небольшое упражнение для разогрева кистей и пальцев: встряхнул руками, несколько раз быстро сжал-разжал кулаки, с наслаждением хрустнул костяшками, хотя все наперебой запрещали ему это делать, и взглянул на свои руки. Нет, пожалуй, его главной драгоценностью всегда были руки — изящные, ловкие руки человека, который играл на скрипке с раннего детства. Идеальный механизм, такой же музыкальный инструмент — тонкие пальцы, аккуратные ногти, суховатая, но гладкая кожа с небольшими мозолями, которые немилосердно оставила скрипка. Да, такие руки стоит беречь от травм и повреждений, даже пистолет в них должно держать аккуратно, чтобы ничего не повредить. Обидно будет сломать совершенный механизм. Норберт протер руки салфеткой, чтобы не оставить на инструменте грязи, вытащил скрипку и смычок из футляра и подошёл к открытому настежь большому окну. В нем виднелись высокие дома района Баркод, а над ними плыли облака, подсвеченные вечерним солнцем. Почти закат, однако светло будет ещё долго — в Осло наступил сезон Полуночного солнца³. Глубокий вдох, и спина выпрямляется сама собой, и скрипка и смычок правильно ложатся в руке. Норберт не знал, что хотел сыграть, однако чувствовал в этом огромную необходимость. На несколько секунд он замер, собираясь с мыслями, а затем наконец коснулся смычком струн с особой осторожностью. Звук получился робкий, тревожный, словно маленькая птица попала в капкан. Нет, совсем не то. Норберт резко дёрнул рукой, и звук вышел скорее злобный, похожий на отчаянный возмущенный возглас. Это было больше похоже. Он заиграл совсем новую для себя мелодию, которая появилась сама собой — импровизация всегда нравилась Фраю, она давала свободу, словно бы позволяла на время выйти из образа закоснелого человека. И, по словам учителя, у него очень неплохо получалось. Звонкая отрывистая мелодия скакала по проводам и отражалась в стеклах Баркода, словно бросая вызов сонному равнодушному Осло. Сердце горело, но голова прояснилась, за что Норберт благодарил свою музыку. Из вороха мыслей в голове остались только самые важные, звонкие и острые, как аккорды: кто убивал каждую из жертв? Каков мотив? Кто крал улики? Где дворецкий Шнайдера? Что значат карты? Уже легче, уже можно работать. Норберт доиграл и опустил скрипку. Успокоился. Руки приятно ныли, и он снова размял их после того, как вновь протер скрипку и убрал ее в футляр. День перестал казаться таким отвратительным, тем более что в ближайшее время нужно было многое узнать. Дальнейшие несколько дней, слипшихся в недели, дали очень мало что. К сожалению, самое первое, с чем столкнулись сотрудники ВКА — огромное количество документации и не отправленных отчётов. Фридрих и Норберт были вынуждены заполнять стопки бумаг, которые их нерадивые коллеги забросили в долгий ящик, и это тянулось и тянулось долгое время. Произошло что-то — тот странный пьяница по имени Германн, которого чудом ещё не уволили, неожиданно едва не убил какого-то важного гражданского. Фрай слышал об этом, выглядывая из-под кипы отчётов, и видел самого Германна, его, понурого и разбитого, вели в камеру предварительного заключения. После этого Фраю не оставалось ничего кроме как продолжить копаться в отчётах и заполнять их заново за Фридрихом, который путался в показаниях. К тому моменту, как они наконец закончили, выяснилось, что в ходе операции был обнаружен главный подозреваемый — Даниель Шнайдер. Однако его нашли в особняке Олафа в состоянии глубокой комы, ближе к смерти, чем к жизни. Допросить его в ближайшее время не представлялось возможным, однако многие в отделе возлагали на этот призрачный допрос надежды. Норберт узнал всё это после поездки в норвежскую резиденцию Олафа, которая не увенчалась успехом, от того криминалиста с крупным носом, Вигго: тот рассказал всё кратко, пока они шли в кабинет шефа каждый со своей кипой бумаг. Неожиданно что-то привлекло внимание Фрая: Германн, которому, вроде как, было запрещено появляться в управлении, скользнул в кабинет прямо перед носом Норберта и захлопнул дверь. В коридоре остался сиротливо стоять молодой парень с короткими светлыми волосами, при виде Норберта он самодовольно ухмыльнулся. Выглядел он ужасно: улыбка не могла скрыть бледность до посиневших губ, глубокие тени под глазами и вымученную морщинку на лбу. Левая рука гражданского была закована в массивную угловатую повязку, которая прижимала конечность поперек груди, лишая всякой подвижности, и явно беспокоила своего обладателя. Несмотря на это, выглядел молодой человек опрятно и показался Норберту даже красивым — таким высоким и утонченным. Красивый по-своему, только привести бы его в порядок, а то выглядел он настолько измученным, словно вот-вот должен был упасть в обморок. Фраю отчего-то вдруг захотелось обнять его, но полицейский тут же себя одернул. — А вы из следственной группы ВКА? — нарушил молчание молодой человек. Говорил он по-английски, с лёгким мелодичным акцентом. Норберт хмуро кивнул. — Да, оттуда. Разгребаю здешний бардак, будь он не ладен... А вы? — Я Харри Андерсен, консультирую полицию! — приосанился парень, и глаза его блеснули от гордости. Фрай поправил упавшую на глаза прядь темных волос и задумался. Консультант... Что-то он помнил такое, Вигго говорил. — Простой, так это тебя подстрелил Германн?.. — излишне громко выпалил Норберт. Харри кивнул и тут же спохватился: — Но он не хотел! Кажется... В любом случае, уже все хорошо. Фрай поперхнулся, и его васильково-синие глаза полыхнули гневом. — Все хорошо? — прошипел он. — Так это называется? Этот паршивец, этот алкаш безответственный не может даже вести нормально дело! Сначала напарницу свою убил, потом тебя чуть не застрелил... Это, по-твоему, хорошо? В сердцах Фрай прикоснулся к повязке Андерсена, и тот поморщился то ли от боли, то ли от детской обиды. — Не говорите про него так, — твердо протянул Харри, — герр Германн — хороший человек, очень храбрый и сильный. — О, да, сил нужно много чтобы застрелить тщедушного гражданского, — съязвил Фрай. Андерсен нахмурился. — Он не мог не стрелять. Вы не в курсе дела? Он неуклюже топнул ногой, едва не потеряв равновесие, и оскорбленно уставился на Норберта. — И Елизавета была в отключке из-за выстрела резиновой пулей, с такого расстояния, что герр Германн не мог выстрелить. Он не причинял ей вреда!.. Не причинял... Парнишка осекся и поджал губы с каким-то страдальческим выражением. — Это не отменяет того, что он натворил, — перебил его Фрай, — из-за него дело и стоит! — Тогда радуйтесь, уважаемый, потому что Александра отстранили! Вы победили, успокойтесь, — прошипел Андерсен. На несколько секунд их взгляды встретились — холодная синева и горящий злостью голубой — и Харри выдержал это испытание, нахмурив брови. Наконец Норберт раздражённо дёрнул рукой. — Хамить должностному лицу... Хоть это и твоя родная страна, твоя территория, мальчишка, я все же полицейский, а ты... — Фрай презрительно фыркнул, — просто гражданский. Не ровен час, и тебя не пустят в управление, оба не будете мешать. — Я помогаю следствию! — воскликнул Харри, словно ребенок, получивший пощечину. — Да ты и на ногах едва стоишь, малолетка. С дороги! Неизвестно, что Фрай имел в виду — чтобы Харри не мешался в расследовании или чтобы он просто отошёл от двери, из которой только что показался раздосадованный Германн. Как бы то ни было, Норберт проскользнул в кабинет и захлопнул за собой дверь носком ботинка, раздражённо сдувая с глаз непослушную прядь волос. Разговор с шефом, который, кажется, едва помещался в кабинете из-за своего роста, и его котом, который тут же плюхнулся на стопку дописанных наконец отчётов, был совсем короткий. Норберту нравился шеф Хоффман, надёжный, как и его фамилия, спокойный человек, на которого точно можно было положиться. Фрай спросил его про эту странную парочку, Германна и Андерсена, на что Эвен только вздохнул и отмахнулся — в основном они приносят проблемы. Фрай, который именно так и думал, кивнул и спросил, что может сделать. — Можете заехать в больницу к Даниелю Шнайдеру. — Но ведь он ещё в отключке? — возразил Норберт. Хоффман вздохнул. — Комиссар Берит очень давит на нас, чтобы мы поскорее его допросили. Медики сделали всё, чтобы он вышел из комы, и остаётся только ждать. Попробуйте спросить, что там, разведать. Фрай пожал плечами. Бесполезное дело, но хоть какой-то отдых от бесконечных отчётов и списков, от которых рябило в глазах. Он быстро доехал до больницы на автобусе, любуясь летним Осло сквозь солнечные очки, и вскоре уже был в палате Даниеля Шнайдера. Мерное пиканье приборов отсчитывало медленный пульс их главного подозреваемого, похожего на печальную фарфоровую куклу. Даже светлые волосы, которые были на фотографиях, пришлось сбрить из-за травмы головы, которую, как слышал Норберт, пока не удалось до конца вылечить, и вокруг макушки Даниеля виднелся золотистый нимб коротких отрастающих волос. Фрай угрюмо вгляделся в лицо Даниеля, в закрытые глаза, провалившиеся в лиловые глазницы, и вздохнул. Почему послали его, а не Фридриха? Конечно, допросить главного свидетеля и возможного убийцу Шнайдера было необходимо, и была какая-то надежда на то, что тот будет в силах дать показания, однако Фрай не представлял, когда тот мог бы очнуться. Терпение никогда не было его сильной стороной. Фрай начал напевать мелодию, которую сыграл бы с удовольствием, и уже собрался было достать телефон чтобы записать ноты, однако какое-то движение привлекло его внимание. Норберт внимательно уставился на Даниеля и заметил — вот, снова — костлявые синюшные пальцы едва заметно дрогнули. — Даниель? — несмело позвал Норберт, опершись одной рукой на больничную койку и склонившись к раненому, — Даниель Шнайдер?.. Ледяные, жёсткие пальцы с отросшими ногтями сжались на его ладони, царапая гладкую кожу. На Норберта смотрели болезненно сощуренные серые глаза.