пока цветет сирень

      — Вов, ты уверен, что это безопасно? — Шабанов, что наблюдает за своим другом, почти против воли ежится. Возможно, причина в холодном ветре, а возможно в том, что его лучший друг, который вместо здравого смысла в своей голове имеет только бесконечный запас адреналина и бредовых идей, поднимается по лестнице на крышу одного из вагонов старого поезда.       Губы сжимаются сами собой.       Наверное, Семенюк и рад бы был крикнуть другу, что он слабак и трус, но руки его так же предательски дрожат.       — Ясен хуй. Максим, не еби мне мозг и поднимайся.       — А что, если охранник вернется? — Русоволосый, в который раз за их путь, боязливо оглядывается, словно объект его страха стоит прямо за спиной, и только ждет своего звездного часа, чтоб скрутить руки Шабанова, и повалить того на землю.       — То тебе, блять, придется ему объяснять, какого хуя ты тут делаешь. Мы чуть не убились, пока сюда шли, ты угараешь надо мной?       Парень внизу повторно оглядывается, великомученно выдыхая. Кажется, с неохотой, но принимает чужую аргументацию его дальнейшим действиям. Цепляется тонкими пальцами за холодные прутья лестницы, поднимаясь следом, чем, наконец, вызывает довольную улыбку друга.       Несмотря на то, что именно Макс старший из них двоих, самый смелый и безбашенный тут именно Вова. Хотя Шабанов искренне считает, что такое слово, как «смелый» к описанию Владимира не подходит абсолютно. Его самое точное, по-божески милосердное описание, скорее «наглухо ебанутый», ведь его голова — склеп самых отбитых, тупых, и одновременно рисковых идей в собственном соку.       Макс каждый раз говорит, что им рано или поздно прилетит, да так, что веселье на этом закончится до конца их ебанной жизни.       Вове каждый раз похуй.       — Видишь, даже не помер. — Макс встречается с насмешливым взглядом парня, на что хмурится. — Но ссыкло ты, конечно, знатное.       — Вот уж извини, — Излишне елейным голосом отвечает Максим, складывая руки на груди в своей привычно-обиженной манере. — Меньше всего хочется, чтоб по приезду в Питер Неля меня по частям собирала.       Семенюк настолько сильно закатывает глаза, услышав имя девушки друга, что к векам на секунду липнет острая боль. Не то, чтобы у него была неприязнь к его подруге, или ненависть к такому имени, как «Неля». Скорее конкретная нелюбовь к дамам, которые возникают из ниоткуда, и называются твоей «любовью на всю жизнь».       — Опять ты о ней. — Вова с удивлением замечает, что он невероятно сильно сжимает челюсть и напряженно хмурится.       Понимает, что эта тема обсуждалась миллионы раз, и, судя по всему, решает повторить ее вновь, ведь где это видано, чтоб сам Вова, да промолчал.       — Так с хуя-ли ты, герой любовник, приперся в Москву? Ебал бы свою подругу, а не мой мозг.       Парень, не дожидаясь ответа, идет к краю крыши, где замечает пару баночек пива. Кто-то, вероятно, был здесь совсем недавно, что странно — обшарпанная крыша старых поездов, целостность которых абсолютно и исключительно божье чудо, навряд ли можно назвать романтичным местом. Да и пиво, мягко говоря, романтике не особо способствует.       — Ты все еще бесишься? Вов, серьезно? — Владимир садится на край, рукой сбрасывая жестянки с крыши поезда, и даже не обращая внимания на слова друга. — В конце концов, кто же знал, что так выйдет?       — Угу. — Буркает Вова, когда Максим садится рядом. — Кто же знал, что ты, как и все, прогнешься под систему, и побежишь к едва знакомой бабе.       — Давай начнем с того, что Неля не баба. — Шабанов, по его задумке, грозно хмыкает, хоть для Вовы это и звучит скорее обиженно. — А так же мы хуево поступили, когда решили, будто система обязательно подберет неверную пару. Вообще, судить о том, о чем не знаешь — хуево.       Слабак — вертится у Владимира на языке. Потому что не держит обещания. Потому что адаптируется, как и больший процент людского населения. Такие люди революции не строят — это точно. Но вслух, конечно же, ничего не произносится: они, все-таки, на высоте четырех метров, а терпение Макса вовсе не резиновое.       — Посмотрел бы я, как ты ринулся к какой-нибудь страшной китайской девочке. — Семенюк бросает взгляд на темно-зеленый, почти черный штрих код на запястье Макса. Под ним аккуратным курсивом выведено имя Нинель, как доказательство того, что их детским клятвам хуй с маслом, но никак не обещанная независимость.       — На твоем месте, я бы молчал. У тебя подбор завтра. — Шабанов улыбается. — Вот если тебе выберут страшную китайскую девочку, тогда будет уже не до смеха.       Парень на это молчит, всматриваясь в оранжевый закат, окруженный розовыми облаками. Задумывается о том, почему тема о подборе у них все еще не табуирована.       — Не выберут.       — Всякое бывает. — Будто бы издеваясь, тянет Максим, улыбаясь. — Помнишь новость, как американцу подобрали вьетнамку? Они ведь даже не понимали друг друга.       Вот именно — Думает Вова. — Они даже не понимали друг друга, и вряд ли спустя все это время понимают. О какой любви может идти речь, когда люди даже элементарно не могут узнать друг друга?       И вообще, эта якобы правильная система — пустая трата денег. И времени, в частности. Из покон веков люди сами находили себе партнеров, и как-то выживали без этих медиа-игр.       «Господи, да кончай уже свою конспирологию, чел. Нет тут никаких заговоров.» — Говорил Макс уже после того, как все вокруг убедили его в том, что некая Неля — его судьба. И сейчас, Шабанов, когда-то ярый противник подобного, готов убивать ради этой девушки.       Печально.       Сам же Семенюк, отчего-то, живет мыслью о том, что он — не такой. И даже если ему подберут богиню во плоти, прогинаться он не станет, точно нет.       Да и вообще, в идеале, желательно, чтоб девушку, что ему подберут, была младше — тогда он не увидит ее еще годик, а то и больше. А вот если она будет старше, то, увы, придется обрезать все связи, и ехать туда, где она проживает — тупорылый закон таков. И Вове, честно, меньше всего хочется уезжать из Москвы в какую-нибудь глушь. Идея, мягко говоря, отталкивающая, если учесть, что место учебы, жилье — все изменится, и, скорее всего, в гораздо более худшую сторону. В особенности, если гипотеза о китайских девочках, назло адекватной судьбе и здравому смыслу, окажется верной.       Вова непроизвольно дергается, чем пугает друга.       — …Может, ну нахуй? — Спрашивает парень, заставляя Макса бросить на него непонимающий взгляд. Мгновенно поясняет. — То есть, может мне не идти никуда? Что они мне сделают, верно?       — Ага. А потом жди, когда какие-нибудь органы выломают тебе дверь. — Шабанов грустно выдыхает. — Это действительно не так плохо, как мы представляли, поверь. Можешь хотя бы попытаться.       — В свою секту каблуков ты меня не заманишь. Можешь не пытаться. — То ли в шутку, то ли серьезно отвечает Вова, на что следует неестественный смех со стороны светловолосого, который, впрочем, быстро затихает под презрительным взглядом друга.       — Я уже сегодня уезжаю обратно, в Питер.— Неожиданно говорит Макс, глянув на свои часы так, словно его время на исходе, и незамедлительно поднимаясь. Парень осматривает свои джинсы, замечая маленькие точки выцветшей синей краски, убирает их парой взмахов рукой. — Сам понимаешь, твой день рождения хоть и весомый повод, но бросить Нелю надолго я не могу. А уже завтра я тебе позвоню, должны же мы поговорить насчет твоей «Страшной китайской девочки», верно?       — Ладно. — Быстро сдавшись, жмет плечами Вова.       На самом деле, с мыслью о неизбежной партнерше, подобранной системой, что даже, возможно, находится на другом конце Земли, темноволосый смирился еще за два месяца до своего дня рождения. Упираться он от этого меньше, конечно же, не стал — ради приличия и уважения к своей свободной натуре, он хотя бы должен был построить из себя независимого от никаких правил, молодого человека.       И его спокойствие все еще не значит, что он собирается мириться с мыслью о том, что ему придется жить с незнакомкой. В конце концов, главное это просто закрепить имена друг друга на запястьях, а там дело за малым.       — Знаешь, все-таки, я тебе действительно желаю, чтоб у нее было нормальное ебло. — Спускаясь по лестнице, говорит Шабанов.       — И жопа, вообще-то. — Добавляет Вова в своем репертуаре. Максим глаза закатывает, но улыбку не сдерживает.       — И жопа. — Миролюбиво произносит Макс, хлопая своего друга по плечу, сразу после добавляя что-то вроде «Ты неисправим».       — Так, поехали к тебе, я заберу вещи и съебываю. Времени в обрез. — Говорит русоволосый, еще раз бросая взгляд на часы, надетые на запястье. — Давай быстрее, пока никто случайно не обнаружил разъебанный забо…       — Что вы двое тут блять делаете?!

***

      Вечер выдался жарким.       Не то, чтобы неожиданно подскочила температура, или внезапная духота на улицах, конечно же нет — весна хоть и выдалась теплой, но не то, чтобы слишком. Скорее, причина этому всему — неожиданно радостная новость о штрафе, за вторжение на частную территорию. (в каком месте она частная? Там забор до нас трижды сносили! — ляпнул вчера Вова, и, наверное, именно это и стало причиной полного штрафа)       И если Шабанов просто заплатил условную сумму, и исчез в лучах заката, то у Вовы так не вышло. Звонок родителям, дополнительные угрозы — и это лишь малая часть того, что послужило причиной грандиозного скандала на весь вечер, настолько громкого, что если бы в процессе разбилось несколько наборов посуды, их семья, наверное, заметила бы это исключительно по осколкам.       —…Вот будет у тебя девушка — она тебя приструнит. — Сказала ему мать тогда, на что младший Семенюк до боли закатил глаза, ехидно прошипев что-то вроде «Ага, щас».       И вот, сейчас, когда парень направляется в центр с каким-то очень длинным названием, в народе именуемый как центр подбора, или еще проще, «система», ему искренне хочется, чтоб судьба была к нему благосклонна, и наградила, скажем, черным штрих кодом — как напоминание, что его якобы идеальная партнерша мертва, и, возможно, даже не первый год.       — Ебальник завали. — На Вову в автобусе оборачивается пара человек, когда тот произносит в собственный телефон бесценный совет Максу, что злобно посмеивается на другом конце. — Да, тебе пиздец весело, а мне чет нихуя. Он еще и больше, чем с тебя содрал, урод.       — Ты бы лучше выслал мне фотку той, с кем будешь мутить уже через пару дней. — Только и отвечает нараспев Шабанов, на что Владимир хмурится: ему максимально надоели вопросы такого типа.       — В стране коррупция, а тебе интересно, с кем я, блять, буду ебаться?       — Ну да. — Просто, и даже с оттенком невинности в голосе отвечает Максим. — Взятки взятками, а вот кого ты будешь ебать та еще загадка.       — Свою правую руку я ебать буду. — Говорит парень с полной серьезностью, и даже некоторой тяжестью в голосе, но русоволосый это, отчего-то воспринимает как шутку, и даже смеется секунд пять, заставляя Семенюка удивленно поднять бровь.       — Умрешь девственником?       — Неа, твою мать-то я уже ебал.       В ответ слышится недовольное цоканье, и это не может не улыбнуть.       — Ну ты и озабоченный.       — Я? Озабоченный? — С абсолютно искренним непониманием спрашивает темноволосый, выходя из транспорта. — Молодой, ты ничего не попутал? Это не я каждые три секунды интересуюсь, кого ты ебешь.       — Знаешь, эта твоя манера речи… — Начинает Макс, но Владимир неожиданно прощается коротким «Перезвоню», сбрасывая.       Причина проста: перед парнем возвышается куполовидное здание, со стеклянной крышей и, навскидку, четырьмя этажами. С пару десятков лет назад, это, наверное, считалось бы чем-то вроде новшества архитектуры, и наверняка было бы известной темой для облизывания в СМИ, как это любят, но годы идут, и теперь это самое обычное, серое, разве что уж очень крупное здание, в котором делают обыкновенные анализы, или их подобие. Но и они буквально недавно были чем-то невообразимым, гордо звавшимся «началом новой эры». На деле же, новой эре это не дало ничего, кроме еще одной причины для некоторых людей ненавидеть современное устройство мира. Вставать на протесты смысла нет — везде его окружают эти приторно-довольные рожи, как будто тех, кто против таковых устройств и вовсе не существует.       Но Вова-то знает, что существуют. Ох, еще как существуют — таких в мире завались и больше, а то, как этот факт скрывают лишь дополнительно подтверждает — идеальные пары это самовнушение. Скорее всего, подбор партнера — абсолютная случайность, а там только два варианта: в первом случае оба дружно берутся за руки и плывут по течению. Во втором же варианте оба отказываются от того, что они якобы должны, и делают как хотят.       И Семенюк явно не желает двигаться по сюжету первого варианта. Слишком легко, так что это не его формат.       По заходу в центр, первое, что замечает Вова, это… Пустоту.       Несмотря на огромные размеры, в здании буквально ничего нет. Очевидно, конечно, что кабинеты, или лаборатории, наверняка, под землей. Но наверху так отталкивающе пусто, что парень даже ненадолго застывает на входе.       Прямо в середине, с дотошной идеальностью, вплоть до сантиметра, стоит мраморный фонтан внушительных размеров. Никакого символизма между ним и местом, где он стоит, что даже несколько странно, нет: это самый обыкновенный, не беря в расчет размеры, фонтан. Разве что на редкость чистый, а это для страны, где они находятся, удивительно. Вокруг него кольцом расставлены белые лавочки, места для ожидания, и далеко, прямо в противоположном от входа углу, находится стойка регистратуры.       Можно ли было ее поставить еще дальше? — Мысленно спрашивает сам себя Вова, потому что до регистратуры минимум метров семьдесят, как будто по пути к ней тебе еще дают шанс передумать, развернуться, и убежать отсюда.       Но очевидно — выбора нет. Его и не было никогда, наверное. А вот его иллюзия была, и, причем одно время она даже пустила корни в голову парня, убедив в какой-то туманной надежде. Только для того, чтоб в один момент познать все отчаяние ситуации, в которой он находится.       — Владимир Семенюк. — Говорит Вова, подходя к регистратуре, мгновенно получая в ответ цоканье, и какое-то недовольное бормотание про вечное опоздание. — Девяносто восьмой.       — Кабинет 317. Третий подземный этаж. — Темноволосому протягивают какой-то документ, и тот, направляясь к лифту, не раздумывая его открывает.       Вся страница, без пробелов, заполнена женскими именами: и это от начала и до самого конца.       Первая мысль — кто эти люди?       Вопрос, конечно, быстро исчезает, ибо очевидно, что эти девушки и есть его потенциальные партнеры, но это порождает другой вопрос.       Откуда их столько?       Он точно помнит пересказ своего друга о его подборе. И точно помнит.       У того было не более семи имен. Он сам так сказал.       Когда лифт начинает свое движение вниз, у Вовы даже немного подкашиваются колени. Дыхание неосознанно ускоряется.       Женские имена кряду — и некоторые из них, без сомнений, нерусские.       Его могут отправить в другую страну, не то, что город.       «Пиздец» еще никогда не был столь близко, и Вова понимает это, когда поднимает голову и видит свое испуганное отражение в зеркальной поверхности дверей лифта.       Глаза наспех пробегают по первой строке документа, изучая буквы, что ну никак не складываются в полноценные слова. К лицу приливает ощутимый жар, а дрожащие пальцы даже немного заламывают бумажный угол листа.       Когда двери открываются, парень даже не сразу понимает, что произошло, испуганно замерев. Звуковое уведомление, несмотря на режущую слух громкость, самим Владимиром пропускается, заглушаемое стуком сердца в ушах.       Когда открывается дверь, прямо напротив, словно отражение, стоит девушка, с абсолютно таким же испуганным взглядом, но, очевидно, по другой причине.       — С тобой все хорошо?       Короткие, светлые волосы, и… Белоснежный халат. Конечно, она просто работает здесь.       Посещение этого места Владимир избегал максимально, и, в свои восемнадцать, не бывал тут и единожды, хотя ему надо было — кто бы такое тупое правило не придумал, но ежегодно, по наступлению четырнадцати лет, каждый житель города должен приходить в этот купол, чтоб отметиться. На кой черт? Там целый список причин, в которые, впрочем, Вова не вслушивался, сделав простой вывод — отмечаться нужно исключительно для того, чтоб все знали, что ты, скажем, не помер. В чем смысл этого, Семенюк не понимал, и каждый год успешно отправлял сюда собственную мать, придумывая миллионные отмазки, лишь бы не ехать.       Именно по причине своей неосведомленности, столь любезное отношение к себе, удивляет брюнета.       Врач она, или медсестра — светловолосая искренне интересуется его состоянием, что, для российской медицины, почти легендарно.       Хотя, правильно ли сравнивать подобное место с медицинским учреждением?       —…Может, мне позвать врача? — Девушка прокашливается, очевидно, напуганная затянувшимся молчанием и немигающим взглядом напротив.       Все таки, медсестра.       — Нет, я… На подбор… — Парень даже сам удивляется, насколько высоко звучит его голос. Нервно прочищает горло, выходя из лифта, и в который раз коря себя за то, что не набрался смелости сходить сюда хотя бы раз до этого момента. Чтоб не переживать и подбору, и неизвестности одновременно.       Медсестра будто загорается, меняя свое лицо с беспокойного на приторно-радостное, улыбается лучезарно.       — Отлично, я как раз отвечаю за это!       Ничего отличного в этом парень не видит.       Он думал морально подготовиться к этому еще минимум полчаса, ведь подбор это то, что, буквально, перевернет его жизнь. Изменит в корне, и подобные перемены с таким же счастьем, как у нее, он встречать не готов.       Максимум — со слезами.       — Т-так быстро? — Вова чувствует себя, словно в военкомате, умоляя всех богов, в которых когда-либо верило человечество, чтоб он перестал так волноваться, и, в конце концов, не запинался, потому что таким образом он точно не производит впечатление уверенного в себе человека. — Вы уверены, что…       — Не волнуйся ты так, подбор — не секундное дело, тебе придется ждать от десяти до сорока пяти минут. — Воспользовавшись чужим замешательством, медсестра аккуратно забирает документ из рук брюнета, пробегаясь по тексту глазами. — И обращайся ко мне на ты. Не настолько я стара.       Сразу после разворачивается, двигаясь к кабинету невероятно быстрым, как для Вовы, шагом, а тот лишь через долгие три секунды находит в себе силы собраться духом и пойти следом, открывая оставленную незакрытой, дверь.       Кабинет, где должен проходить подбор, оказывается страшнее ожидаемого раз в десять: это место состоит из большого пространства комнаты, покрытой черными панелями на стенах и темно-зеленым освещении, а так же матовыми плитами под ногами.       Сама же комната пустует, и лишь массивное, черное кресло в середине комнаты, крупный планшет перед ним, и небольшой шкафчик занимает какую-то часть.       — Атмосфера этого места пугает, да? Ты, должно быть, здесь впервые. — Спрашивает медсестра, что непрерывно наблюдает за реакцией парня уже секунд десять, явно надеясь хоть как-то разбавить гнетущую обстановку. Видя растерянный кивок в ответ, улыбается. — Тогда я отвечу на любые вопросы, чтоб мы скоротали твое время пребывания тут.       Девушка, чьи волосы отливают мятным при подобном освещении, кивает на кресло, предлагая присесть, что Семенюк, будто в трансе, выполняет бесприкословно. По истечению нескольких секунд, на его руку, немного ниже кисти, надевают широкий, металлический браслет, что, кажется, темно-синего цвета. Тот мгновенно заставляет зудеть кожу под ним из-за мелких покалываний.       — Итак. — Отходя за планшет, происходящее на котором Владимир все равно не видит, начинает девушка. — Давление и пульс немного выше среднего, но в подобной ситуации это нормально. Спрашивай, я расскажу все, что знаю.       Брюнет волнительно оглядывает комнату, даже не зная, с какого из вопросов начать. Он избегал хоть какого-то прямого контакта с информацией о соулмейтах и их подборе, и теперь оказался совершенно не подкован в этой теме.       Как бы его вопросы не были совсем уж тупыми.       — Эта комната… Почему она такая?       — Эта? — Медсестра оглядывается, словно до сего момента не замечала то место, где она находится. — Думаю, у тебя вопрос конкретно к освещению. И это объясняется достаточно просто — наверное, ты слышал про то, что черно-белую пленку проявляют при красном освещении, так как белый ее засвечивает, тут примерно так же. Конечно, подбор соулмейтов никак не связан с проявлением фотографий, просто, по-моему, процесс наиболее похож именно на него. Здесь задействован уникальный тип освещения, что для нашей сетчатки определяется, как зеленый. При воздействии обычного света метка не проявляется.       Парень потерянно кивает, усвоив примерно десятую из сказанного, и ни на секунду не перестает нервно стучать пальцами по подлокотнику из темного дерева, изучая взглядом стены. Вся эта комната напоминает какую-нибудь локацию из видеоигры в стиле киберпанк, но мозг критично отказывается воспринимать ее, как медицинский кабинет. Мебель практически отсутствует, стены девственно чисты, из звуков только раздражающий и действующий на нервы, писк, а так же тихий стук клавиатуры.       Слишком мрачновато для «поезда в светлое будущее».       — Как происходит подбор? — Вова неуверенно поднимает глаза на девушку, которая беспрерывно что-то нажимает на планшете.       — Как происходит подбор твоих потенциальных партнерш, или сам процесс итогового отбора твоей единственной?       — Второе.       — Ну, — Девушка многозначно наклоняет голову, отрываясь от предыдущих действий. Разводит руки. — Методом создания твоего альтер-эго. Сотня твоих альтер-эго, столько же — твоей потенциальной партнерши, и все они живут в искусственно воссозданном, при определенных условиях, мире. Если пара ваших альтер-эго приходит к определенному итогу, — та активно жестикулирует, но, впрочем, значение этих жестов понятно только ей. — то это плюс один процент к вашей совместимости. И так сто раз, с каждой твоей потенциальной партнершей, что, иногда, длится года в их мире, но для нас лишь считанные секунды. Наибольший процент и есть твоя суженная, ее называют абсолютной.       Первое, что красноречиво выдают мысли Вовы после сказанного, это короткое «Нахуя так сложно?»       Столь бесстрашная, и, вполне себе в его духе, фраза, немного бодрит, смешит, и пугает одновременно.       Бодрит, ведь у него, надо же, остались силы шутить.       Смешит, потому что подобная шутка в самый раз для интеллекта парня.       Пугает, потому что он, кажется, начал мириться со своей судьбой?       Осознание последнего ужасает не на шутку. Он не может так быстро изменить своим принципам.       …не может же?       — Выглядишь напуганно. — Отмечает девушка, поднимая взгляд на быстрые полсекунды. — Осознать свою судьбу непросто, так ведь?       Еще как — проносится в мыслях саркастично, пока брюнет прикусывает внутреннюю сторону щеки, лишь бы не съязвить что-то грубое в ответ. Все-таки, с ним даже обращаются по-человечески, хамить в ответ вовсе некстати.       — Конечно. Будто ты не знаешь.       — Не знаю. — Негромко, и даже с небольшим удивлением в голосе отвечает медсестра. — Мне повезло немного больше. Ну или не повезло вовсе, это как смотреть. Но метки у меня нет.       Восстанавливая на секунду зрительный контакт, девушка натыкается на вопрос в чужих глазах. Понимает, что теперь вынуждена объясняться.       — Та же ситуация, что у твоих родителей. Все, рожденные до 1991 года, не получали свои метки, так как у большинства, на момент 2008 года уже имелись отношения, и даже семьи. Это просто негуманно по отношению к ним, разрушить их, уже выстроенное, счастье, ради системы. — Пожимает плечами. — Считай, я запрыгнула в последний вагон поезда, под названием «независимость».       На языке, неожиданно, разборчиво чувствуется вкус меттала. Вова все-же прокусил свою щеку слишком сильно, до крови. От зависти ли? Или его раздражает сам факт, что кто-то имеет право жить вне зависимости от правил?       Наверное, его одинаково бесят сразу оба фактора.       Покалывания с внутренней стороны кисти, неожиданно, отдаются разрядами тока. Неприятными, но недостаточно сильными, чтоб принести боль, так что Владимир это попросту игнорирует.       — Ты здесь работаешь, так? — Спрашивает парень, излишне недовольно хмыкая на конце вопроса.       — Мм. Нет. У меня здесь практика. — Упуская факт недовольства собственного пациента, девушка улыбается. — Конечно, моя будущая профессия связана с подбором, но не в таком формате. Я буду работать над самой системой подбора, знаешь? Возможно, именно благодаря мне, в будущем соулмейтов будут подбирать абсолютно по иным факторам.       Сказанное потрясает. На долгие семь секунд, повисает тяжелая пауза. Ощущаемая, впрочем, только одним темноволосым: медсестра улыбается, словно не наговорила лишнего, продолжая вписывать что-то.       Владимир прокашливается нарочито громко.       — То есть, ты хочешь сказать, что через некоторое время, система может подобрать мне абсолютно другую девушку, а не ту, что подберет сейчас?       Писк планшета резко становится очень громким, а стук от нажатия клавиш клавиатуры наоборот, неожиданно, прекращается. Владелица кабинета словно подвисает, уставившись в экран немигающим взглядом, и заставляет замереть собственные пальцы, что только что спешно набирали какой-то текст.       Девушка поднимает взгляд, и смотрит на Семенюка несколько секунд, с немым вопросом на дне сетчатки. Прошлой доброты в ее глазах будто и не бывало, сейчас же там только… непонимание.       Словно раздумывает, нужно ли просвещать его в такие тайны.       —…Да.— Начинает сиплым голосом, но мгновенно замечает, прочищая горло — Да, так и есть. Систему создали люди, а люди имеют свойство ошибаться. Это механизм, что требует регулярных обновлений, во избежание ошибок.       И, как ни в чем не бывало, возвращается к набору злосчастных букв на экране.       Будто завороженный, парень беззвучно, одними только губами повторяет ключевую фразу. И, даже живя по принципу отрицания системы, не может заставить себя поверить.       «Система — это механизм, что создали люди. А люди имеют свойство ошибаться.»        Он никогда не воспринимал систему, как нечто хорошее. Но сейчас...       Наверное, у Вовы еще не было ни разу такого сильного желания просто встать и уйти отсюда к черту. Не оглядываясь, и даже не задумываясь на долю секунды, что же будет дальше. Плевать на закон, правила, подбор, плевать на это все трижды, и даже с высоты колокольни — ему буквально говорят, что система… Недостоверна. По крайней мере, в его голове эти слова трактуются именно так, заставляя нахмурить лоб, а взгляд уткнуть в колени, панически осознавая сказанное.

Он знает точно. Вся эта система…

      Слышит удивленный, непонимающий возглас со стороны девушки, которая явно удивляется тому, что видит на экране.       — …Подбор… Завершен? — Тихо, почти шепотом произносит девушка, и видя испуганный взгляд Вовы, искренне пытается улыбнуться, лишь бы приободрить его. Но попытка натянуть на лицо привычную, явно фирменную улыбку, лишь заставляет ее лицо некрасиво исказиться, растянув губы в полоску. — Процент совместимости с вашим абсолютным… Всего шестьдесят четыре процента?..

Одна большая ошибка.

      Семенюк даже не успевает удивиться, как уже приходиться сдерживаться, чтобы не зашипеть от боли в голос, но вовремя останавливает себя, плотно стискивая зубы. На кисти его руки словно развели маленький костер: вся область, обхваченная браслетом, неожиданно резко начинает печь, и Вова готов поклясться, что чувствует, как под крупным, металлическим браслетом, образуются волдыри.       Поднимает взгляд на девушку, смотря так испуганно и растерянно, будто он первый день существует в этом мире, и понятия не имеет, что ему делать.       И, что самое страшное.       Натыкается на такой же напуганный взгляд медсестры.       Зеленое освещение вокруг резко сменяется на привычное белое, но все равно слепит, заставляя зажмурится до белых точек перед глазами.       Владимир не видит, но слышит шаги, и чутьем ощущает, как к нему подходят.       Пытается открыть глаза, и взглянуть на собственную руку, но весь вид застилает белая пелена.

— Ваш результат…

Роботизированный голос, явно доносящийся со стороны планшета заставляет дернутся. Искуственный, пустой, он отдается эхом в такой же пустой комнате. Холодные, женские пальцы случайно касаются его разгоряченной кожи, когда слышится щелчок расстегнутого браслета. Зрение фокусируется на темно-бордовой метке, что по цвету не сходится ни с одной из тех, что он видел ежедневно. Вначале не понимая, парень вертит кистью, рассматривая подобие татуировки на запястье со всех сторон. Глянцевая метка, похожая на обыкновенный штрих код, с восьмью знаками под ними. Первые четыре - сегодняшняя дата, остальные лишь маленькие крестики. Вова вначале не понимает, почему метка... Такая. Или не хочет понимать его мозг, отрицая изображение с сетчатки глаза. Но потом, его озаряет.

— …Поздравляем. Вы — Дефектный. Пожалуйста, дождитесь, пока документы вашего абсолютного поступят на печать.

      Семенюк потрясенно, широко открывает глаза, чувствуя сжигающее изнутри желание закричать.       Но с ужасом осознает, что не способен вымолвить и слова. Его абсолютный... Парень.