пока цветет сирень

— У меня неделю как прошел подбор. Вова сглатывает — с каким-то странным трудом, чувствуя как комок встал поперек горла. Голос Влады — так не похож на ее обычный.. Уставший, замученный, и, что самое страшное — угасший. Как блеклые краски, как нечто бесцветное, безвкусное и незнакомое никогда до этого Сестра Семенюка всегда была щедра на эмоции. Любое ее состояние — грусть, радость, злость — всегда было окрашено в конкретный цвет. Яркий, сочный, живой — сейчас же этого нет. — И... Как... Оно? — Начинает Вова. Блять, он обещал не забывать. Обещал. — Честно? — странным, не слышным до сего момента тоном. — Ну коне... — Отвратительно. Яд, кажется, капает с динамиков телефонной трубки. В это слово девушка вложила весь скопившейся в ней негатив. Вова не закрывает рот, подбирая слова бесконечно, и каждый раз понимая, что не знает. Ни что спросить по существу, ни как поддержать. — А что... — Что случилось? — Влада предугадывает вопрос безукоризненно. — О-о, ты даже не представляешь, что случилось. Она плачет. Беззвучно, как делает это обычно — без всхлипов, без дрожи в голосе, режет его без ножа. Но Семенюк за годы жизни научился определять это по тону голоса, что отзывается глухой болью где-то под легкими. — Прости, я... — Забыл? — Снова стопроцентное попадание. — Можешь не извиняться, я привыкла. — Судорожный выдох. — Мой соулмейт конченный. Абсолютно. Вова закусывает губу. — Что ты имеешь в виду? — Ну, знаешь, такое бывает, когда тебе не везет. Сестра замолкает. Так, что Вове кажется на пару секунд, что связь оборвалась. Только открывает рот, чтоб позвать девушку по имени, но та подает голос быстрее. — Просто пизданутый. Контроль, ограничения, все в этом роде. Сложно выбрать что-то одно. — Он слышит, как трудно даются ей эти слова. Судорожно выдыхает, не смея шелохнуться. Произносить слова становится каким-то непосильным трудом, но девушке, кажется, и не требуется ответ. — Родители настояли, чтоб мы жили вместе. Бред. — ...Зачем? — Единственное, на что хватает парня. — Ну, вначале была ставка на тебя, и она оказалась проигрышной. — Ее тон становится ближе к будничному, и это ужасает. Подобные истории не должны становится чем-то привычным. — Так как ты успешно свалил, отдуваюсь я. Вова не понимает. Ни про ставки — они же не в ебанном казино, — ни про «отдуваюсь» — Что это значит? — Это значит, что они надеялись выдать своего любимого сына замуж за какую-нибудь девушку, а нас с Викой не трогать. Но, как только вскрылось, что девушки не ждать, а мой соулмейт является сынишкой редкостного обмудка, они передумали. — Я не понимаю... — Честно. — Тебе уже и не нужно. — Вова готов поклясться, что слышит дребезг металла в ее голосе. — Я буду звонить так же, сама. Только вторники. Пока. — Подожди. — Ну что? — Жалостно, будто каждая секунда разговора делает ей физически больно, спрашивает девушка. — Я помогу. Я что-нибудь придумаю, правда. Слышится смешок. Истеричный. — Чем? Чем ты поможешь мне, развлекаясь в Питере? — Давай ты уедешь. Переждешь где-нибудь у друзей, а я как-нибудь заберу тебя, и... — Ты не изменился. Вова замирает. — ..В смысле? — Все так же думаешь, что мир крутится вокруг тебя. Семенюк промаргивается. — Я хочу тебе помочь. — Жалостливо, как будто его непростительно предали, и почти шепотом. — Нет. Ты хочешь, чтоб тебя не мучила совесть. Это другое. — Выдох. — Тебе плевать, что родители отравят жизнь Вике, если я уйду. Как было плевать, что будет со мной. Она права. И от этого на душе становится погано, как никогда раньше. — Я все исправлю. На том конце трубки слышится смешок и резкий выдох сквозь стиснутые зубы. — Пойми, я не хочу тебя в чем-то винить, так что тебе не нужно извиняться. — Так по грустному искренне. — Но ты уже ничего не исправишь. — без намека на упрек в голосе, но при этом сильно давя на совесть, говорит Влада. Шмыгает в последний раз, перед тем как отключиться. Вова слушает гудки около десятка раз, понимая случившееся, но не желая принимать. Все не так. Его мир рушится словно карточный домик — быстро и непоправимо. Он должен был исправить. Взять свою бездарную жизнь за шкварник, и кинуть ее в нужном направлении. У него была возможность все исправить, он уверен, у него была возможность начать жизнь с чистого листа. Забить на систему и исчезнуть. Не ехать в ебанный Питер. Все эти события, все его возможное счастливое будущее проносится перед глазами фотопленкой, что сгорает углями июньских костров. Между ребрами все холодеет, немея. Ему плохо. Он это чувствует, когда тошнота отзывается сильным сжатием на гортани, а в голове образуется сжирающий вакуум. Голова раскалывается и мир плывет перед глазами. Его сейчас вырвет. Семенюк слышал, что это бывает из за сильных переживаний, но... Это не переживание. Это понимание, что жизнь разломилась надвое. На те самые "до" и "после", о которых говорили родители, на то "ребячество" и "взросление". Резкое, будто его ударили по голове чем то тяжелым. Слезы образуются сами по себе. Аккуратными дорожками по щекам, сливаясь у подбородка в одну. Очень плохо. "Ты уже ничего не исправишь". Владимир бы рассмеялся на такую нелепость. Он всегда находил в себе силы подняться, и несмотря на сильнейшую боль идти дальше. И все это он делал ради близких ему людей, что верили в каждую безрассудную идею. Ради них он соскребал себя с кровати каждое утро все свои осознанные годы, и поднимался. И когда один такой человек, единственный из оставшихся, кто в тебя верил, говорит, что все неисправимо, кажется, мир идет ко дну. Будто каждый из живущих на этой планете встал спиной. Он остался один, в море из бесконечных проблем. Вода заполняет легкие, заливаясь в рот, уши и ноздри, и тянет на дно балластом. А он, будто забыв, что когда-то умел плавать, лишь барахтается и кричит Но его голова под водой. Его легкие сдавливаются. А последняя рука, что держала его от провала в никуда почему-то расплетает их пальцы. Он чувствует, как под кожей все покрывается корочкой льда. Выводя узорами инея красивое и гордое, но такое отчаянное. «Теперь ты один.» Подавись этим фактом. Плечи немного содрогаются от истеричных рыданий. Вова упирает локти в колени, и закрывает лицо. Мысли подкидывают лишь эти два слова, будто ошибкой в программе. Холодные ладони горячеют от соленых слез, которыми Вова предпочел бы захлебнуться, если бы мог. Тошнота достигает своего пика, когда Вова решает, что больше ее терпеть невозможно. Поднимается, делая пару шагов. Придумает что-нибудь. Энергетики на голодный желудок, мешал что-нибудь, что нельзя — первые секунды он правда ищет своим будущим действиям оправдание. А потом его скручивает надвое, хватаясь за живот, и желудочный сок беспрепятственно вырывается из гортани вместе с клочками мыслей, оставляя кисло-горький привкус во рту, колюще-режущую боль в боку, и — абсолютно неприятную — пустоту в голове. У Вовы не находится сил сдерживать тошноту, а стоять ровно — тем более. Его жутко шатает, голова кружиться, но он продолжает стоять на ногах, так как остатки гордости вовсе не желают соприкасаться лицом с последствием самоочищения желудка. Откашливает последствия нервов, хрипя настолько громко, что звуки вокруг приглушаются, а в глазах мутнеет. И на несколько секунд даже кажется, что вместе с желудочным соком он в состоянии выблевать и сам желудок, а вслед все оставшиеся органы. Он жалкий. Хотел бы сказать, что не мерзкий, но ситуация не позволяет. Спасибо Карине, что она не постелила тут ковер. Иначе его бы пришлось заменить. Под сердцем колит. Трахею пережимает безжалостная самоненависть. Ему больно дышать, и еще больнее понимать как чувство собственного достоинства, гордость и самоуважение разом покинули его. Ехать сюда было ошибкой. Думать, что проблемы решаются со временем, было ошибкой. Он чувствует как ребра сдавливают ему легкие. Как он задыхается, и как ебанный мир делает сальто, рассыпаясь тысячей искр угасающих надежд. Слышит лязг колес, шум поездов, как когда он приехал в этот злополучный город. Как будто сознание решило напомнить ему о главной ошибке всего его существования. И все это — в его голове. Рвотный рефлекс на фоне стресса заставляет раскрыть рот, но больше ничего не происходит. Дикая сухость во рту, там же неприятный, кислый привкус. Режущая боль несуществующего кинжала ненависти по горлу и ниже. Как-то поднимается, чтоб сразу после упасть на диван безвольной куклой. Обычно в такие моменты он всегда ложился спать. Словно ночью все события прошедшего дня аннулируются, давая повторный шанс все исправить. Но ему нужно что-то делать прямо сейчас. Потому что каждый час на счету, и крайне скоро может стать поздно. Он не позволит причинить вред своей семье. Не позволит даже пальцем к ней прикоснуться. Вова злится на всех. На себя, на родителей, на Соулмейта Влады, на своего соулмейта, который полчаса назад казался неплохим парнем, на систему, на все что появляется картинками в его голове. Щелчок открывания двери заставляет дернутся, испуганно поворачивая голову. Карина. Должна и могла там быть, если бы вообще сегодня удостоила эти апартаменты своим визитом. Но там стоит Алексей, с этим своим лицом, когда он с секунды на секунду выплюнет очередную претензию. Но в темноте комнаты он все равно замечает дорожки слез на его щеках, меняется в лице. Приподнимает брови в удивлении, приоткрывая рот, чтоб задать какой-то вопрос. Уходи. Просто сделай вид что ничего не видишь, как ты делаешь обычно. Не усложняй, как ты любишь это делать. — Все нормально? — Ровным голосом спрашивает он. Вова... не знает, что ответить. Этого достаточно, чтоб слезы хлынули из глаз Семенюка с удвоенной силой. Его лицо некрасиво искажается, и Вова прячет его в ладонях. Плечи дергаются ежесекундно, всхлипы наполняют всю комнату. Ему тяжело. Так, как раньше не было. Будь тут Карина, она, может, все решила бы, и Вова предпочел бы, чтоб она осталась. Сейчас он бы с радостью указал на дверь и выгнал бы старшего вон. Но он не в состоянии вертеть языком и составлять из звуков хотя бы слова, не говоря уже о полноценном предложении и тем более в приказном тоне. Он слышит шаги, закрытую дверь. Почти вздыхает с незначительным облегчением, пока не понимает, что старший прошел внутрь комнаты, а не из нее. Петля на шее Семенюка затягивается туже, а непосильный груз на плечах становится просто невыносимо тяжелым. Все это становится таким громким, что черепная коробка готова взорваться изнутри, окрасив белый интерьер вокруг красным, подобному цвету метки, став красивым и густым фиолетовым при неоново-синем освещении. Вова не особо понимает, что такое истерика — сталкиваться с таким количеством стресса единовременно ему еще не приходилось. Но, кажется, именно истерика сейчас и происходит. Шаг — Вова испуганно жмурится. Семенюк делает громкий и дрожащий вдох, растирая слезы, текущие, словно водопад, по его лицу. Выдыхает, жалко всхлипывая, и слышит еще один шаг. Не понимает, почему все должно было случиться именно так. Не понимает, в чем провинился, заслужив такую обжигающую пощечину от кармы. Не понимает, почему именно он, потому бесконечным потоком шепота повторяет почти беззвучное "почему я?" Ведь в мире столько людей. Маньяки, насильники, убийцы, лицемеры, просто ублюдки. Вова никогда не был безгрешен, но и никогда в своей жизни не делал ничего критично плохого. Он вымаливал гребаное прощение у каждого, кому насолил в этой жизни, и сейчас просто не может смириться, что всех его мольб было мало. Брюнет мертвой хваткой, оставляя следы от ногтей, сжимает лицо руками. Перед Вовой присаживаются, пальцами оплетая каждую из его кистей. Настойчиво разводят их, не позволяя закрывать лицо. Семенюку стыдно. Его веки распухшие от рыданий, его лицо напуганное, его слезы бесконечны. А лицо напротив состоит из коктейля испуга и чего-то еще. Жалости. Ведь Вова Жалкий. Он порывисто пытается вырвать свои руки, но их сжимают слишком сильно, а сам парень чересчур измотан. Из его груди вырываются лишь хрипы, из-за колющей боли при вдохах. — Не плачь. Это все, что говорит Леша. Так же ровно, несколько настойчиво. Вову это заставляет лишь зажмуриться сильнее, отвернув лицо. Силы сопротивляться чужой хватке снова находятся, хоть и не имеют особого успеха. Он простой. Не видит в этом никакой проблемы, будто Семенюк плачет от нечего делать, а успокоится способен за полсекунды при должном желании. Старший не знает, как устроена истерика. И это заметно. — У...х-ходи... — Едва ли выдавливает из себя нечто, которое должно было звучать приказывающе, но звучит умоляюще. Если он уйдет сейчас, завтрашним утром они смогут хотя бы попытаться сделать вид, что ничего не происходило. Что наплевать, ведь им действительно буквально недавно не было дела до жизни друг друга. И что только случилось за эти дни? Между ними все еще огромная стена из непроглядного, мутного льда. Которая не тает, несмотря на жару и время. — Посмотри на меня. — лицо Вовы аккуратно приподнимают за подбородок. — Пожалуйста, не плачь. И Алексей делает первую трещину. Обычным "пожалуйста", которое из уст Губанова Вова не слышал еще ни разу. Звучащее так мягко и полушепотом. Он всхлипывает, переставая сопротивляться. И уже через секунду, хватка тонких пальцев на его запястье перестает быть столь грубой и болезненной. У Вовы вид напуганного олененка — он хлопает длинными ресницами негодуя, дышит рвано, всхлипывая. Слезы сейчас текут по инерции, рекой сходясь на впадинах ключиц. Обычная вежливость оказывает на него такой успокаивающий эффект. Так тупо. Ты действительно жалок. Он не спрашивает, что случилось. Как и не спросит, просто спокойно смотрит на лицо напротив. Опускает руки, пока Владимир уводит взгляд куда-то влево. Алексей — не тот человек, перед которым хотелось бы показывать свою слабость. Принципиально, может быть, либо какая-то иная причина, которую Вова не в состоянии озвучить. Владимир никогда не показывал своей боли. Сжимал кулаки, прикусывал язык до крови, жмурился до лопнутых капилляров в глазах, плакал, закрывшись на три замка, и приглушая свои всхлипы подушкой. Но возвращал себе абсолютно умиротворенное лицо за доли секунды, стоило кому-то постучать в дверь его комнаты. На лице Семенюка извечно сохранялась маска "простого парня без проблем", а иногда даже надменности. Никогда — слабости. И вот, эта маска раскололась. Так случайно и по-тупому. Вова чувствует чужую руку у себя на талии, что скользит по тонкой ткани футболки, обжигая кожу сквозь нее. В подобном случае осознает все слишком долго, а понимает все лишь тогда, когда падает подбородком на плечо старшего. Его обняли. Мягко, непринужденно, будто так должно быть. Он чувствует небольшую тяжесть на собственном плече, как и дискомфорт, но почему-то не двигается. А потом слезы брызжут с двойной силой, и Вова, на пике эмоций, комкает в руках ткань чужой куртки на спине, взглядом смотря в непроглядную темноту, а из ориентира имея только в собственных объятьях человека. Которого, кстати, он отчасти клеймил как "ненавистного". Где же те дни, когда он так же беззаботно обнимался со своей семьей? Когда он вставал в рань, когда за окном еще холодно и темно, тихо шагая на кухню по холодному паркету, Вика и Владислава готовят завтрак, проснувшись так же фантастически рано? Когда все, что согревает его руки — чашка теплого чая, а душу греет одно только нахождение рядом родных? Когда он с улыбкой, вместе с семьей, ест приготовленный в сотый раз на утро омлет — до жути пересоленный, но все равно такой домашний и вкусный. Он спросит, не влюбилась ли его сестра, а та с улыбкой на губах скажет, чтоб он не придумывал глупостей. Соберутся ли они так же беззаботно с семьей еще хоть раз? Хоть когда-нибудь еще взглянет ли отец в его глаза, сказав, что гордится своим сыном? Посмотрит ли на него мама с восторгом оттого, какого человека она вырастила, а не как обычно — с разочарованием в глазах, печально мотая головой? Не это ли утопия, которую Вова утратил? Которая словно песок, будто прошла сквозь его пальцы, рассыпаясь на ветру мизерными песчинками, которые уже никто не в состоянии собрать? Все эти восемнадцать лет, что у него были. Он игнорировал то, насколько же ему везло. И сейчас, когда ничего из сохранившегося в одной лишь памяти, не вернуть, он осознал, как же сильно ему это было необходимо. Он буквально дышал всеми этими напутствиями — "ты справишься", "ты сильный", и вот, когда их не стало, он начал задыхаться. Семенюк зажмуривается до белых точек перед глазами, закусывая губы до яркого привкуса металла на языке. Хнычет, просто не понимая, что ему сделать, чтоб вернуться хотя бы немного назад. Даже не затем, чтоб пытаться поменять свою судьбу. Чтоб извиниться перед всеми за то, какое он разочарование. Был, и остался. Чтобы попрощаться. По нормальному, а не так, как он это сделал — втайне упаковав чемоданы, и ринувшись вникуда, без единого намека на план в мыслях. Чтобы напомнить, что как бы он всех не разочаровал, и как бы к нему не относились, он любит своих родных. Даже, если все они поголовно его ненавидят. Вова же всегда гордился тем, как он уникален и неповторим. Спорил со всеми, ставя свое Я выше всех, Так почему же он не смог в лицо семье сказать, что он дефектный? Это неотъемлемая часть его личности. Как бы он это не отрицал, как бы не противился, как бы не верил, что это невозможно — документы говорят об обратном. И не важно, ложь это или правда. Это он. Но он себя стыдится. И ему потребовалось столько времени, чтоб осознать такую простую истину, На очередной всхлип, Алексей поглаживает младшего по спине. — Все наладится. — Тихо. Не понимая, о чем речь, потому кажется, что произносится столь бездушно. Губанов понятия не имеет, каково это — терять близких. Начиная от семьи, которая разом от тебя отворачивается, заканчивая сестрой, помочь которой нужно прямо сиесекундно. А все, что можешь ты — прорыдаться в чужое плечо, даже не имея отдаленного представления, что нужно сделать, чтоб все вернулось в начало. — Нихуя не наладится. — Сипло и с хрипом в голосе отвечает Семенюк. — Мне нужно все исправить прямо сейчас. Я ебаный бездарь, что все проебал. — Ты уже сделал многое. Ты отдохнешь, и все будет лучше. — Ровно, на выдохе, говорит Леша. Успокаивающе поглаживая младшего вдоль спины. — Слышишь? Ты молодец. Вову как током прошибает от столь простой фразы Слишком искусственно. Алексей не понимает Семенюка, не может понять. Он живет жизнью "крутого парня", сошедшего с американского сериала. Идеального, вылизанного, на которого все хотят равняться. Он может строить из себя понимающего сколько ему угодно, но факт остается фактом — ему никогда не понять, что творится в голове Владимира. Никогда не заглянуть под корку мозга, никогда не испытать такого тяжкого бремени ответственности. Он сам сказал, что между ними ничего общего. И тут он как в воду глядел. Он никогда не сможет искренне похвалить Вову, потому что ни черта о нем не знает. Ведь кто-кто, но Семенюк точно не молодец. И никогда им не был. — Это не правда. — Жалкий всхлип вновь вырывается из груди. Вова уже давно забыл, как их подавлять. — Правда. — Тихо, успокаивающим шепотом. Выдох, отчего-то, тяжкий. — Ты справишься. Вова не находит в себе сил противиться. Это как общаться со стенкой — тебе не поймут, а твои слова лишь эхом донесутся обратно. Губанов говорит все, чтобы успокоить. все заезженные фразы, которые говорят постоянно, не для того, чтоб помочь, а всего лишь для того, чтоб страдалец угомонился. Потому Семенюк забивает на их диалог. Впервые, наверное, предпочитая физическую близость словам, утыкается носом в чужую кофту, всхлипывая еще раз. Ему все равно, что старший говорит, пока он услужливо подставляет плечо нуждающемуся. Больно. Тихо, самому себе. Будто чтобы запечатлеть эти ощущения, тихо говорит Владимир. Приглушенно, слова заглушаются тканью кофты. Дрожащий вздох раздается откуда-то справа, щекоча загривок шеи. — Все это... ничего не значит. Вова усмехается. Конечно, что еще его может волновать. Уж точно не чужие проблемы. Наверное, он просто ненадолго нашел в Вове замену кому-то. Такая же минутная слабость со стороны старшего — он просто прогнулся под эмоции. Неудивительно. — Да. — Вова устало прикрывает глаза, окончательно повисая на чужом теле. Бремя тягости за весь этот день наконец-таки падает тяжелым грузом на его плечи. Но сам он твердо стоит на ногах. Потому что опора появилась тогда, когда хвататься было уже не за кого. когда надежда уже угасла. — Моя помощь ничего не значит. —Будто в трансе, убеждая самого себя, говорит Алексей. — Угу. — Вова поддакивает, тратя на негромкое соглашение уже заканчивающиеся силы. — Ты меня все еще ненавидишь. Вова вздыхает. Громко, тяжело. Сложно ненавидеть единственного человека, что решил помочь тебе, когда в округе не оказалось ни единой души. Которого никто не осуждал бы, уйди он без оглядки. Сложно определиться с чувствами к человеку, что заслужил очень многое, но одновременно ничего. — Конечно. — Ложь. Он просто не может его ненавидеть. Как бы не хотел, как бы себя не убеждал. — Обещай. — Вова немного приподнимает голову в недоумении. — Обещай, что это не изменится. Семенюк снова зарывается носом в чужой кофте. До чего же Губанов, все таки, странный — Владимир впервые видит человека, который хочет, чтоб его ненавидели так сильно. — Леш. — Вова расслабляется, размякая в чужой хватке. Он слишком устал. Говорит это едва слышно, на выдохе. — М? — Такое же тихое мычание. Он не привык слышать свое имя из уст младшего, не говоря уже о том, что ждал другой ответ, потому отвечает не сразу. — Расскажи мне что-нибудь. Вова прижимается щекой к чужому плечу. В нем нету сил, чтоб сказать себе, что они не должны сидеть вот так вот — держась друг за друга. Они не друзья. Очнись. Просто очнись и уйди. "Пошло нахуй" — единственный ответ, который получают призраки принципов. — Что? — Еще тише. То, что Семенюк расслышал это было подобно фантастике. Ты еще пожалеешь об этом. — Похуй. — Владимир даже не сразу понимает, что ответил своим мыслям вслух. — Что считаешь нужным. Теплый выдох куда-то в шею успокаивает. И его глаза закрываются, под мягкий голос откуда-то справа, рассказывающий о чем то будничном и знакомом. Вова впервые чувствует себя как дома, и это ужасает. Сознание отключается, давая нагруженному мозгу долгожданный перерыв.

***

— Расскажи мне что-нибудь. Они провели две ночи сидя на подоконнике в полном молчании. Семенюка это устраивало полностью — спокойно, он отвлекается от экрана ноутбука, мирно попивает воду, глядя в мутное стекло. В летние ночи весьма свежо и прохладно, так что Вова целиком и полностью был за. Первое время странновато, конечно, но сейчас это уже не заботит. Вернее не заботило. Услышанная просьба как-то раздосадовала мгновенно, и Владимир почти отпускает стакан с водой от удивления. — Рассказать? Алексей даже не удостаивает его взглядом, лишь мычит что то невнятно-положительное. Вова задумывается. Не о том, что рассказать, а почему он вообще должен. — А зачем? Губанов переводит взгляд с окна на своего временного собеседника. Зрачки его сужаются. — Если не хочешь, то не надо. — Тяжко вздыхает, без какого-либо намека на попытку надавить, как это бывает обычно. — Просто предложил. И почему-то, это звучит убедительнее всяких аргументов. И Вова, как не странно, рассказывает. Начинает издалека, про то сколько у него родственников, пару слов, чтоб их охарактеризовать. Говорит, как они с Владой таскали котов домой, как воровали конфеты, а потом сестра слезно умоляла его вернуть, ведь иначе их посадят в тюрьму, и многое, многое другое. Алексей, как казалось, не слушает даже — не поднимает глаза, кивает лишь иногда, временами не в тему вовсе. Но Владимир и не был против: о родных он может говорить круглосуточно, даже если кто-то использует его рассказ как фоновой шум. В первое утро, Вове показалось, что он рассказал вообще все, что мог, но потом Губанов просит рассказать еще что-то — и Вова находит, что. И изредка, возвращаясь туда — знал, что его ждет односторонний диалог. Подобное было не ежедневно, редко даже — раз пять от силы, а пересекались в те дни они почти ежедневно. Скоро ждало открытие — Губанов его слушает. Кивает скорее самому себе, но он начал включаться в диалог, иногда совсем неожиданно и про совсем странные, сторонние вещи, вроде цвета кота или времени суток. Семенюк все еще не знал причин, но послушно рассказывал — почему бы и нет. А потом Вова рассказал про день отбора. Про сумку, бутерброды, кота в сумке, про Алину — даже имя назвал, которое Алексей решил уточнить вовсе не в тему. А потом старший решил высказать свое мнение. Напомнить вечно мучившему Вову вопросу «почему я вообще его так невзлюбил?» ответ. — Так за все считай уплачено. Семенюк дергается. Его слова всегда так неожиданно встревали между рассказами младшего, что кто угодно дернулся бы. Еще и говорит так странно — будто фильм цитирует. Ночь на него так влияет, что-ли? — В смысле? — Ну все это. Вначале за учебу платишь, теперь ты ей еще и деньги от выплат перечисляешь. — Старший крепче обхватывает себя руками, скукоживаясь. — Ты портил ей детство, оставил, но за все заплатил. Не придерешься. Забавно. Больше на подоконник Семенюк не приходил.

***

— Это ужасно... Карина ошеломленно прикрывает губы. Вова кивает, только заканчивая рассказ о недавних событиях. На часах отображается полпятого утра, а он, в компании еще двух человек, сидит в холодной полутьме кухни, заканчивая ведать историю свежей трагедии хрупкого и маленького мира одного парня. Сжимает кулаки. Знает. Он прекрасно знает, что это ужасно, что его жизнь катится вникуда, и что ему срочно нужно выгрызать путь наверх, иначе он совсем скоро захлебнется в количестве своих проблем. А еще он не знает, понял ли Губанов, что события, произошедшие не более двух часов назад вовсе не сон. Вова пересекался со старшим взглядом. Таким же вопросительным, как его собственный. А в темных, как ночь, зрачках, читается этот вопрос, запомнил ли Семенюка то, что было. С надеждой, что нет. Но такое черта с два забудется. Вова сам вначале не поверил, что произошедшее не приснилось. Семенюк очнулся от звука открытия входной двери. Раннее утро, как бывает оно обычно — Карина не очень то радует их ночными возвращениями. Но, обычно, Семенюк в такие моменты не спал, а Губанова это не колышило. А сейчас все пошло не так, как обычно. Не так, как стоило бы. Младший все еще периодически ощущает, как щипит его глаза, но слезы сдерживает, чувствуя, как удушающий холод пробирается к нему в легкие и сбивает дыхание. — Я не знаю. — Вова откидывается на спинку стула. Утыкается в поверхность стола, и видит как мутнеет мир перед глазами. — Не знаю, что мне делать... Он впервые чувствует такое бремя, заставляющее его желать исправить все и сразу. Его появление неудивительно, но возникает вопрос где же было это желание спасти всех и каждого, когда эта возможность действительно была. Хотелось, чтоб проблем стало больше? Стало. Он трет глаза до боли, стирая влагу, кажется, даже с яблок глаз. Ему нельзя заплакать. Губанов и так видел слишком многое, а шатенка без труда все поняла. Козырева заглядывает в его лицо, и морщится от боли, что ощущает физически. У Вовы глаза как выжженные солью озера — полны мертвой рыбы, стеклянные и безжизненные, одернутые белой пленкой разложения. На него действительно больно смотреть. — Послушай, Вова.. — Карина аккуратно подвигается ближе. Подбирает слова очень долго, потому Вова сразу понимает: что бы та не сказала, ему не понравится. — Может, Влада утрирует? Семенюк захлебывается собственным возмущением, впуская жизнь в свои глаза. Подскакивает, вдаривая по столу так, что все в округе подпрыгивает. Даже Карина. — Что ты, блять, сказала?! Губанов делает шаг, успокаивающе вытягивая руку. — Успокойся. Она просто спросила. Но поток возмущений льется изо рта Вовы быстрее, чем его мысли поддают речь анализу. — Влада никогда не врет, да с чего вы блять вообще так решили?! — Он переходит на крик. Отчаянный, и такой громкий, что соседи обязательно навестят их, если Семенюк не заткнется. А затыкаться после услышанного парень планировал в последнюю очередь. — С ней в этот самый момент может происходить что, мать его, угодно, а вы думаете о том, что она выдумывает? — Я не это имела в виду, Вова, пожалуйста... — Козырева звучит жалко. Практически бубнит себе под нос. Вову это раздражает. Он впервые испытывает такое жгучее желание вдарить по чему-то. Или кому то. — Успокойся. Сейчас же. — Губанов это говорит на удивление спокойно. Обжигающе холодным голосом, и синим пламенем льда в глазах. — Все может быть. Грудь Вовы вздымается слишком часто. И Семенюк испытывает ужасающее желание всечь ему. За все. За то, как он встретил Вову несколько недель назад. За то, что стал недолгим спутником. За потраченные деньги, за то, как смотрит, словно на что-то жалкое. За то, как пытался подружиться, или что-то в этом духе. За то, что так глубоко смотрит в корень проблемы, а парень ненавидит, когда его анализируют. Алексей видел, как разбит Семенюк. И даже не думает встать на сторону Вовы, предпочитая защищать девушку, которая подтянулась домой лишь час назад. А старший даже слова не сказал в противовес. Его попытки успокоить младшего были из чувства долга. Теперь Вова это видит так ярко, как только может. — Не помню, чтобы я спрашивал мнения пидораса. Губанов вздергивает подбородок, отводя взгляд на секунду. Не подает виду, но очевидно, задет. Девушка выдавливает тихое "извини", а Вова считает себя победителем однофразной перепалки, теша свое эго. Даже настроение поднимается. Хоть и ненадолго. — Если Влада сказала, что у нее проблема, то все гораздо хуже. — Вова умеривает свой пыл. Говорит тише обычного, даже хочет извинится за то, что только что было. Но понимает: черта с два. Он никого не тянул за язык, когда речь шла о семье Семенюка. Пусть будут тактичнее в следующий раз. — Нам нужно прямо сейчас что-то придумать. Девушка вздыхает. Алексей же делает вид, что его вовсе нет в этом помещении, явно обидевшись на сказанное. Вова обещал не употреблять это слово — в одном из разговоров, между строк. В особенности по отношению к Губанову — его биография хоть и покрыта тайной, но даже при таких обстоятельствах он ясно показал младшему, что своего рода детская травма присутствует. Ранее Леша прощал — в силу незнания Вовы этой истории, наверное. Но теперь его это по настоящему задело. Удивительно даже. — У меня есть идея. — подает голос Козырева. Вот, она уже забыла про случившееся, ну или как минимум игнорирует все обиды. — Но она не понравится. Вам. Вова поднимает глаза, полные надежды. Сейчас он не делит предложении помощи на те, что ему нравятся, и наоборот. Сейчас существует лишь то, что может помочь его сестре и то, что таким свойством не обладает. — Вам? — С заранее сформированным на лице недовольством, спрашивает Алексей. — Что за идея? — не вдаваясь в детали, мгновенно выпаливает Семенюк. С такой надеждой в глазах, что, кажется, готов в горящее здание войти, если это поможет. — Подожди ты со своей идеей. — Грубо перебивает Губанов, отмахиваясь от него рукой. Заставляет Владимира обернуться на него, словно эти секунды на ответ уже решают жизнь его семьи. — Причем здесь я? Карина трет шею пару секунд. Кажется, уже не считая идею такой хорошей, как мгновенье назад. Вова нервно тарабанит по столу пальцами — слишком часто, чем делает нервы еще двум людям в этой комнате. — Это сложно объяснить. — Начинает девушка. Утыкается взглядом в поверхность стола. — Но я хочу предложить фиктивный брак. Козырева поднимает глаза. Из двух пар глаз, поддержки не видит ни в одной. — Фиктивный.. Брак? — Первый подает голос Вова, застывая. Надеется, что ему послышалось, но кивок в ответ говорит об обратном. — Однополые браки же запрещены? — Это более юридический вопрос. — Карина снова отводит глаза. — Однополый брак в России запрещен. Вы не будете никак защищаться законом страны, но брак внутри мировой системы возможен. Технически, брак и есть, и нет. — Но зачем? — Может, мы немного улучшим происходящее и смягчим отношение твоих родителей. — Отвечает, скорее вопрошая. — Я бы могла постараться сделать все, чтоб ты с сестрами уехал в Италию. Но официально ты не сможешь это сделать, нужны паспорта, договорится с верхушками системы, но первым делом конечно найти убежище твоим сестрам. Хотя бы на время. — Так а фиктивный брак зачем? – Интересуется Губанов, молчавший до этого с нечитаемым лицом. Карина награждает его каким-то странным взглядом. Карина молчит больно долго. Взгляд у нее такой стеклянный, будто она сама не понимает, зачем. — Потянуть время? — Вопросительная и крайне неуверенная интонация слишком заметна, потому Алексей не сдерживает невеселый смешок. — Усыпим их бдительность, потому что пока что конкретно сейчас они с нас глаз, блять, не сводят. — Ни капли не смягчившийся на это взгляд Алексея. — Послушай, это лучшее что можно предложить. К тому же старшее поколение не знает о системе ни черта, мы заставим их думать то, что нужно нам. Вова скатывается спиной вниз по спинке стула. Задается вопросом, почему все должно быть именно так. Будь его соулмейтом девушка, ничего бы не было. Фантастика, как одно идиотское решение верхушки сломало его жизнь абсолютно полностью. Он бы, может, был сейчас счастлив, если бы одна такая мелочь, как биологический пол его соулмейта был женским. Он соглашается, безусловно. Вова с первой секунды был согласен вообще на что угодно, если это сделает ситуацию хотя бы на грамм лучше. Почти кивает, как еще одна сторона договора дает свой ответ быстрее. — Я не буду в этом участвовать. Семенюк распахивает глаза в ужасе. Это буквально был единственный шанс, слабый сучок надежды, который испарился до того, как Вова успел за него ухватиться. Губанов смотрит на Карину твердо. На секунду косится в сторону Семенюка, но быстро возвращает взгляд на девушку. Та, в свою очередь, смотрит на Вову исключительно. — Вова, что ты думаешь на этот счёт? — Тебе теперь настолько поебать на мое мнение? — Возмущается, очевидно, в пустоту старший. Козырева даже ухом не ведет, всецело фокусируясь на ответе младшего. — Мне... — Тихо начинает парень. Голос охрипший и бездушный отчасти. — Мне все равно, если это может помочь. — Тогда решили — Твердо кивает Карина. — Значит, завтра... — Нихуя мы не решили. — Встревает Алексей. Злится по понятной причине. — Повторю в последний раз — я в этом не участвую. Этот еблан в одной комнате со мной не может находиться не наглотавшись валиума, а ты что-то еще про фиктивный брак говоришь. Карина разворачивается на старшего. Медленно, с выдержанным скептицизмом на лице. — Мы долго потакали твоим правилам. — Девушка кривит уголком губ. Светло-карими глазами буравит дыру в переносице старшего. — Теперь будем потакать моим. Алексея подобные загадочные речи, в отличие от Вовы, не впечатляют. — С чего бы? Козырева не торопится с ответом. На секунду они, одновременно, бросают одинаково непонятный взгляд на Владимира, после чего девушка кивает в сторону выхода из комнаты. — Пойдем, поговорим? — Вежливо предлагает девушка, но по ее тону ясно, что вопрос риторический, и отказа не потерпит. Губанов это понимает, потому лишь закатывает глаза, но идет в сторону коридора. С хлопком, дверь гостиной закрывается, и стены когда-то просторной кухни в одночасье давят на Семенюка. Он стеклянным взглядом немигающих глаз упирается в пустую стену, чувствуя, как дорожки слез вновь образуются на щеках, а тело трясет с новой силой. И ведь с самого начала понимал, что Алексей — не тот человек, что сорвя голову побежит спасать кого-то, вроде Семенюка. С первых секунд их неудавшегося диалога осознавал, что лучшие отношения, что могут быть между ними — нейтралитет. И поэтому Вову гложет вопрос. Почему ему так больно оттого, что сказал старший? Знал же, что такое будет. Что тот, по своей воле, не захочет помочь Вове ни за что. Семенюку приходится об этом себе постоянно напоминать, но он, в общем-то, и не обязан помогать. Они не связаны ни единой нитью, а метки на внутренней стороне кисти так, условность, которую они оба свели бы, будь возможность — у Губанова та вообще намертво заклеена пластырем, и неизвестно, как давно. С самого начала, наверное. Никто Вове об этом не говорил, но он знает наверняка. Одиночество сжирает Семенюка. Мучительно отламывает по кускам, и конца этому не видно. Казалось бы проблема решаема, но рядом с другими, почему-то, ощущения такие же. Даже будучи окруженным толпой, он чувствует себя таким... Жутко одиноким и брошенным. Услышать что он не виноват — как иронично — внушило ему чувство вины с пущей силой. Все произошло из-за того, что Вова просто сбежал от проблем, оставив их там, в Москве, в шаговой доступности от пары людей, которых он все еще может назвать семьей. И почему-то уверенный, что их это не коснется. Ему хочется сломать что-нибудь. Вообще все равно, что и об какую плоскость. Его меланхоличная грусть сменилась худшей формой злости — той, что въедается в глаза, застилая взгляд пеленой ненависти ко всему, что попадает в поле зрения. Поднимается медленно, придерживается за стол, потому что ноги отказываются держать его самостоятельно. осматривает все предметы в комнате, думая, какой стакан жалко меньше всего. Так тупо, боже. Он такой идиот, идиот, идиот. Это не ебанный сериал, чтоб поломка стакана сделала тебе легче. Можешь ломать предметы хоть до дыр в полу и стенах, умнее не станешь. Взгляд как-то непозволительно долго задерживается на острых предметах. Ты же сам знаешь, что не сможешь этого сделать. И от этого осознания особенно плохо. Ни себе, ни другим. Звук шагов — слишком агрессивных и слишком несвойственных как Карине, так и Алексею. Вова не успевает осознать, шаг назад делает автоматически, но это мало помогает. Алексей наматывает горловину толстовки Вовы на кулак одним резким движением. Впечатывает Семенюка в тумбу с достаточно громким ударом, заставляя поздно вбежавшую Козыреву глухо вскрикнуть. Шейные позвонки больно ударяются об низ шкафа, поясница — об край тумбы, заставляя зажмурить глаза от тупой боли, что импульсом прошлась по всему телу. Вова шипит, хватаясь за предплечье руки Губанова, что ограничивает его движение, в жалкой попытке вызволиться из чужой хватки или хотя бы ослабить давление — его позвоночник изогнут максимально, и судя по ощущениям, грозит разломиться надвое. То ли Лёша стал сильнее, то ли Вова настолько оказался выбит их колеи, что потерял даже те немногие силы, что у него были. Карина тихо просит Губанова отойти, даже, кажется, припугнуть пытается ему какими-то сложными словами. Лицо Алексея искажает такая чудовищная злость, что его глаза вновь предательски щипит. А Вова просто напуган. Его нервы натянуты как струны, рвутся медленно, расслаиваясь на кучи непригодных пучков нитей. Такое с ним впервые — он знает, что ему ничего не сделают, но мозг сковывает стерильный ужас. Хочется умолять о помощи, звать неизвестно кого, и чтоб его лёгкие, где то около диафрагмы, перестало так сдавливать, что он не может даже вздохнуть без хрипов. Просьба о помощи озвучивается одними губами, бесшумно. Вова не знает что шатенка могла сказать старшему, чтоб пробудить в нем такую остервенелую злость. Алексей может и неприятный, но он спокойный. Не знаешь, какое настроение ожидать, но имеешь весьма четкое представление о том, что он не будет делать. Вернее, имел представление, думая, что прекрасно понимает, с каким человеком делит квартиру. Теперь подобных мыслей как не бывало. Губанов встряхивает Владимира в руках, как тряпичную куклу, повторно ударяя об шкаф — на сей раз кажется, что специально. Пытается привести его в чувство, но выходит так себе. Семенюк никогда бы не подумал, что в нем есть столько силы. Приближается к нему настолько, насколько это возможно в подобной ситуации, не без выражения неприязни на лице. Вова смотрит за его действиями из под полузакрытых ресниц, на кончиках которых собрались капли слез и почти ничего не чувствует. Будто смотрит фильм от первого лица, а не живет своей жизнью. — Почему ты всегда все портишь? Семенюк выдыхает рвано. Он так сильно хотел бы узнать ответ. Наверняка даже больше, чем сам Алексей. Тот его знает едва ли больше месяца, но уже пропитался ненавистью. Вова знает себя всю жизнь, видит свое отражение каждый день, и от этого ситуация становится хуже. Ко всему привыкаешь. Рано, поздно, сквозь слезы и крики самоненависти. Не со всем получается смириться. Когда Семенюка отпускают, тот бессильно опускается на пол, с которого не в состоянии поднять взгляд. Он все слышит и видит будто через слой воды, но этого достаточно чтобы краем глаза увидеть как Губанов уходит к себе, обратно. Вова рад отчасти, что ту ярость, с которой старший вышагивал из кухни, тот предпочел оставить при себе и она не обрушилась на парня. Карина пару секунд мечется, думая, кому из сторон помощь нужнее, и достаточно быстро делает выбор в пользу младшего, подхватывая его под руки. Беззвучные рыдания и вздрагивание всем телом. Козырева успокаивающе гладит его по спине, но это не помогает. Чье-то присутствие радует немного, но Вова облегчения не ощущает абсолютно. Она говорит разные фразы полушепотом, часто повторяя одно и то же. У них тут всех крыша поехала. — Все в порядке, слышишь? Хес согласился, я все исправлю, вот увидишь. Едва ли. Эти слова дают столько надежды и боли одновременно, что даже не поймешь, радоваться ему или разрыдаться. Девушка рывком поднимается на ноги, покачиваясь опасно, но поддерживает Вову весьма успешно. Челюсть его бьется об плоскость дивана, на что Козырева тихо ойкает, присаживаясь на пол рядом с ним, чтоб их лица были примерно на одном уровне, но весь силуэт девушки слишком размыт из-за расфокусированного взгляда парня. Его взгляд намертво прилипает к расцветающему небу за окном. На редкость красивому. Карина мягко прикасается к волосам младшего, кажется, вовсе не волнуясь, что ей не уделяют ни капли внимания. Нежно поглаживает пару раз. — Не думай об этом, ладно? — Едва слышно. Как будто он бы мог просто не думать при желании. Грусть разъедает его изнутри чем-то ядовито-расплывчатым, что выжигало в его сознании дыры на протяжении многих лет. Девушка поднимается. — Я с тобой посижу, так что не пугайся . Вова не слышит, как она отходит. В его ушах стоит тонкий писк, что действует на нервы обычно, но не сейчас. Сознание настолько сдало, что будничные раздражители потеряли свою прежнюю ценность. Он впервые задумывается о том, что это, вообще-то, не имеет смысла. Его раздраженность по пустякам, бессмысленные огрызания родным и не очень людям — все это становится неважно. Хочется обсудить это хоть с кем-то, отчего-то кажется что станет легче, но он не будет. Да и не с кем, кроме Карины, которая наверняка уже по горло сыта всеми событиями только начавшегося дня. Семенюк знает — Карина осталась не из-за желания хотя бы на секунду оставаться рядом. Просто хочет быть уверена, что ее подопечный не вздернется под потолком. Это странно льстит — надо же, девушка думает, что он достаточно смел и отчаян для подобного. И если про отчаяние еще отдаленно похоже на правду, то откуда такая уверенность в его силе — вопрос. Нести ответственность, осознавать и признавать свою беспомощность — удел сильных. Вова никогда не мог взглянуть своим проблемам в лицо, потому что не мог элементарно понять, что проблемы были всегда. Задней мыслью понимал, что вечный побег не дает никаких гарантий, а попытка игнорировать лишь усугубляет его и без того шаткое положение. Когда парень ехал в Питер, он даже мизинцем левой руки не думал о том, что будет. Думал о том, что ему теперь дышаться будет легче немного. Думал, что ему будет неудобно с вынужденным соседом. Думал о чем угодно, о времени что он проведет с Шабановым, о местах, в которых побывает, обо всем, что творится вокруг него, и никогда — о том, что там, в Москве. Хотя очевидно было, наверное всем — то, что происходит там гораздо хуже. И если первое время с этим можно было поспорить в силу незнания Владимира и того, что ему ждать, то уже через неделю было понятно: Питер и его переезд это гребанный Эдем, райский, блять, сад, где единственная существующая проблема — скука. И из всех возможных способов занять себя, парень выбрал убивать скуку. Даже разговоры с сестрой — и те были в первую очередь что убить его время и успокоить его нервы. Бестолочь, блять. Он сглатывает комок в горле чувствуя, что снова готов разрыдаться, потому что это единственное, на что ему хватает сил этим вечером. И вот, он зажмуривает глаза до боли, выжимая из них остатки влаги в надежде не видеть все то, что за столь короткий срок успел потерять. Прекрасно зная, что когда он проснется, положиться будет не на кого, и его ждет только кроваво-алый закат из маковых полей.