пока цветет сирень

Вова все чаще ловит себя на мысли, что он так или иначе оказывается на кухне. Будто бы там медом помазано — так или иначе, все серьезные обсуждения, почему-то, остаются именно в кухонных стенах, запечатанные там навсегда. Странно это. Амина изучает взглядом все стоящие на кухне вещи круг седьмой, точно так же, как Вова, когда прибыл сюда впервые. Карина хмурит брови, напряженно вчитываясь в содержимое документа, принесенного незваной гостьей, и который она изучает уже раз третий, да с такой доскональной внимательностью, что ей бы в криминалистику — смотрит на знак системы, разглядывая тот сквозь свет, словно стодолларовую купюру, трет печати голубого цвета в надежде, что они разотрутся и новоприбывшая исчезнет из этого дома, пойманная с поличным. Алексей опирается на стену, сложив руки на груди, и выглядит как обычно отрешенно, но его глаза выдают небольшую заинтересованность. Точнее, выдавали единожды — Вова все это время только и делал, что изучал чужую реакцию, и если Карина была слишком занята прочтением, а Мирзоева просто не выдерживала более чем полсекунды зрительного контакта, то Губанов же слишком стойкий и не занятой, чтобы не заметить изучающего взгляда от младшего. Встречаясь глазами, Леша всегда поднимает бровь вопросительно, и у Семенюка из раза в раз ощущение, будто он пялился больше положенного, хотя, очевидно, что вопросителен чужой взгляд только чтоб показать, что старший может ответить на вопрос, если у его соулмейта такой имеется. Ему определенно нужно хотя бы через силу заставлять себя смотреть в чужие глаза — иначе его поведение как-то подозрительно странно. — Да. Это точно из MLC. — Невесело буркает Козырева, захлопывая документ резким движением. — У тебя тоже чип, выходит? — Конечно. Как у всех. — Черноволосая кивает активно. Вова внимательно анализирует ее поведение, пытаясь понять, радостная ли она такая от того, что пытается бороться со стрессом, или же она такая счастливая из-за того, что ее, по какой-то причине, осчастливило отсутствие прав на личную жизнь. Непонятно. — Тогда расскажи, в чем заключается эта... Программа? — Там же написано... — Немного недоумевая, отвечает Амина. Тянется за несчастной папкой, но Карина оказывается быстрее, хлопая по документу и прижимая тот ко столу, прямо говоря, что ее слова были вовсе не просьбой. — Я знаю. Потому и говорю, чтоб ты рассказала. Амина выравнивается по струнке. Вначале одаряет Козыреву хмурым взглядом, не понимая, почему та ведет себя столь своевольно. Затем скользит взглядом по Вове, заметно смягчаясь, лишь потом кидая короткий взгляд в сторону Алексея. Нейтральный, как будто того тут вообще нет. — Программа системы, по которой я приехала, заключается в доподборном знакомстве с одним из возможных родственных душ. Даже, если соулмейтами нам стать было бы не суждено, это может стать началом дружеских отношений, что расширит спектр возможностей системы. А так же влияние соулмейта может отразиться на итоговом результате. — Начинает брюнетка, заставляя Вову удивиться тому, как твердо звучит ее речь, несмотря на заметное недоверие, и, может, даже неприязнь по отношению к ней, ощутимые в воздухе. Притом звучит так уверенно, Как будто она цель программы зазубрила, не иначе. — На выбор, из всех кандидатов списка. Так как я согласилась на участие в тестировании, мой список был немного расширен. Я решила познакомиться с человеком, у кого самый высокий процент со мной, а так же профайл которого мне понравился. Да и к тому же, мы уже встречались. Вова непонимающе склоняет голову, и уже было открывает рот, чтобы сказать, что Амину видит впервые, да и с выбором она явно промахнулась, но яркой картинкой в голове Владимира проясняется не такая уж давняя ситуация. Он с затуманенным взором выходит из лифта. Ватной походкой спешит на свежий воздух, натыкаясь на девушку. Та визгливо говорит ему быть аккуратнее, и он только краем глаза замечает что-то, покрывающее половину ее лица. — Ты не можешь быть его соулмейтом с наибольшим процентом совместимости. - Неожиданно подает голос Алексей. Даже Карина на секунду оборачивается, явно не ожидая, что старший включится в их разговор. — Что? Почему это? — с долей возмущения, спрашивает Амина. Вова вначале думал, что сквозь ее маску на пол-лица, прочитать эмоции будет сложно, но ее глаза, на удивление, говорят ярче слов. Вова различает в них недовольство. Ловит себя на мысли, что как-то они с первых секунд недолюбливают друг друга. — Ты что, считаешь меня лгуньей?! — Спокойнее. — принимая первую попытку успокоить всех, пока что только словами, говорит Козырева. Сводит брови. — Нет. У него — Губанов кивает на Владимира. — Другой человек с высшим процентом. И это точно не ты. Вова растерянно хмурится. Он не понимает, почему Губанов говорит о себе в третьем лице. Брюнетка резко меняется во взгляде, приоткрывая глаза удивленно. — Что?.. – Девушка переводит потерянный взгляд на Вову. Последний от этого сам теряется, отчего-то неожиданно ощущая вину за случившееся. — К-как, то есть... Ты... — Какой у вас общий процент совместимости? — Спрашивает Карина, немного прогибаясь над столом, и заглядывая Амине прям в лицо. Уже без прежнего подозрения, а с интересом. — Ты же должна знать. — Сорок один... — Погрустнев еще больше, отвечает брюнетка. Сжимает край своей юбки, сминая идеально выглаженные складки ткани. — У меня их очень мало...Следующий только двадцать восемь... Губанов сзади усмехается. — Как-то совсем у тебя все хреново с истинным. И Семенюка это злит. — Заткнись. Вова это говорит прежде, чем успевает обдумать, базируясь исключительно на своих эмоциях. Леша почему-то такой... Непостоянный. То Семенюк готов его возводить в идолы, не видя ничего, кроме отличной социализации и его, объективно, потрясающего внешнего вида, то едва сдерживается, чтоб не влепить тому кулаком по носу. Потому что нехуй. У них с Вовой процент совместимости едва перешагнул половину, а ему еще и хватает совести насмехаться над чужой неудачей. Раздражает. Никто из присутствующих в комнате подобного приказа не ожидает. Губанов затихает только, кажется, от неожиданности. Козырева поворачивается на Лешу, тихо поддакнув что-то вроде "Серьезно, хватит", заставляя Губанова цокнуть недовольно, закатив глаза. Поворачиваясь обратно к новоприбывшей, Вова видит благодарность ее глазах. Едва кивает в ответ на это, мол, принято. — Извини, а сколько тебе, говоришь? — Продолжает Карина. — Шестнадцать. — Без секунды раздумий, выпаливает Амина. — Возможность принять участие в тестировании идет с четырнадцати лет, но мне предложили принять участие только на последнем обновлении профайла... У нас еще два года, мы успеем все исправить, и... — Погоди. — Останавливает ее поток слов Карина, усмиряюще поднимая ладонь. Вова тоже не понимает. — Что исправить? — М-мы поднимем процент совместимости! Я не знаю как, но у нас будет нормальный процент, когда я пройду подбор! — Дрожащим голоском, но полным надежды, скандирует девушка. Даже подымается, чтоб звучать убедительнее. Не осознает всего происходящего. —...Амина. — Подает голос Вова. Впервые За последние две минуты. Вначале обдумывает, как сказать мягче, но не найдя ни одного варианта, предпочитает сказать прямо. — Мы не сможем стать соулмейтами. — Нет-нет, ты не понимаешь, послушай! — Перебивая, девушка двигается очень дергано. Подобно какому-то странному коду, который запрограммирован лишь в одном направлении, повторяет одно и то же разными словами. — Я что-нибудь придумаю, обязательно придумаю! Ты... Я.. Потеряно. Она выглядит очень потеряно. Будто загнана в угол, и вертится вокруг своей оси, подобно юле, выискивая хоть один путь отступления. И находит один. Простую жалость. — Неужели я тебе настолько не нравлюсь? Вова опешивает, сразу же начиная отрицать — Нравишься конечно, но... —...Но тут уже ничего не поделаешь. — Губанов встревает в разговор неожиданно, перетягивая внимание каждого присутствующего на себя. — Как приедешь домой, обязательно скажи, чтоб в будущем добавили возможность заранее просмотреть, есть ли у твоего соулмейта истинный. В этом же и заключается задача тестеров? Выискивать ошибки и недочеты. Считай, нашла. Попроси какую-нибудь премию, или что-то вроде. Он протягивает ей документ, забранный у Карины. Смотрит полупустым взглядом с характерными льдинками в серебряном море его радужки. Жмет плечами, мол, очень жаль, да только жалости от слова совсем не чувствует. — Давай я тебе оставлю свой номер? — Предлагает Карина. — Я знаю, куда надавить, почти уверена, что тебе выберут другого соулмейта... Зрачки Амины сужаются. — Вы меня прогоняете? — Вовсе нет, ты что... Просто... — Мягко начинает Карина. Хотя и ежу понятно: Да. Да, прогоняют. Черство, и без капли сочувствия. — Просто у него, — Леша ограничивается кратким кивком в сторону Семенюка. — Уже есть соулмейт. И это не ты. Тебе еще раз повторить? Вова оглядывает лица каждого в комнате непонимающе. Особенно долго задерживается на Леше. Соулмейт Вовы. Забавно, что тот не говорит, что сам Алексей и является таковым. Еще забавнее, что он распоряжается Семенюком и его решением как своим собственным. Так, будто он какая-то вещица. А Вова просто ненавидит, когда что-то случается против его воли. Амина выглядит подавленно. Будто ее мечты растоптали и вот-вот выкинут за дверь. И у Вовы впервые что-то внутри сжимается от жалости. Она такого не заслужила. – Стой. Все втроем поднимают взгляд. Карина с непониманием, Алексей с раздражением. Амина с надеждой. — Не уезжай. — Вова улыбается. — Давай попробуем. У брюнетки в глазах загораются искры. Она неверующе бегает глазами по лицу Владимира, будто боясь найти там подобие стеба. Но такового не обнаруживает. Вове даже на секунду кажется, что это была хорошая идея — поддаться эмоциям, и под их влиянием остановить девушку от уезда. Но только на секунду — потом еще двое присутствующих подают голоса. —...Что ты сказал? — С непониманием, переспрашивает Козырева. Не злясь, лишь крайне раздосадовано. — Что, прости? — А вот Губанов, наверное, злится сразу за двоих. Его лицо всегда нейтрально и холодно, но глаза не лгут — если раньше в них сияли искры неприязни, то сейчас там развернулся настоящий пожар. Вову это выбивает из колеи. Он даже на полсекунды сам задается вопросом, зачем предложил это. Но Амина выглядит такой счастливой, что он не может не улыбнуться. — Вова... — Козырева глядит на Мирзоеву секунду. Думает, что обсуждать подобное в ее присутствии будет неправильно, потому тянет его за предплечье — Амин, подожди, мы на секунду. Его толкают на диван гостиной быстрее, чем он успевает обдумать происходящее. — Нахуя? Кто тебя просил что-то говорить, твою мать? — Холодно спрашивает Губанов, делая шаг к Владимиру. Нависает как тогда, и Вова уже было поддается панике, как старшего мягко отталкивает шатенка. — Тише. — Говорит она парню, кивая в сторону коридора, мол, Амина все еще имеет возможность прекрасно расслышать их разговоры. Поворачивается к Семенюку, и спрашивает тихо. — Вова, зачем? А Вова не знает. Не знает, как объяснить неожиданный прилив альтруизма в голове. Как сказать, что секундная проекция родных сестер, которые даже на нее не похожи, возникнув на сетчатке глаза, заставили его принять столь импульсивное решение. Отвечает честно. — Не знаю. Губанов усмехается. Как Вове кажется, несколько истерично. — Не знает он. — Передразнивает старший. — Ты не знаешь, а нам решать твои проблемы? Вова отводит глаза вправо. И снова это неопределенность. Алексей вечно подпускает к себе Семенюка на шаг, а затем заставляет отойти на два. Такая цикличность не слабо играет на нервах младшего, потому что его сознание уже попросту устало менять отношение к Леше. — Вов... — Начинает Карина, и по взгляду ее понятно: поддерживает она явно не Семенюка. Кажется, будто эти двое решили построить из себя хорошего и плохого полицейского, но заигрались, и теперь не знают, как вести себя иначе. — Это правда было лишнее, ты должен посоветоваться с нами перед тем, как будешь принимать такое решение... Вова закатывает глаза. Им слишком часто движет импульс случайной идеи, зародившийся в голове. Так что подобные просьбы навряд ли подействуют — Семенюку поможет разве что лоботомия (если та не ухудшит все в разы). — Давай так. — Губанов выходит на шаг вперед, ближе к Вове. Готовый озвучить то, что боялась сказать Козырева. — Ты сейчас подходишь, и говоришь ей, что она все таки уезжает. Без вариантов. Владимир скользит взглядом по комнате, на секунду задержавшись на лице черноволосого. Скучающе. — С хуя ли? У старшего расширяются ноздри. Губанова это злит. — Потому что из-за тебя она здесь. — Я не просил ее приезжать. Это система, а не мой выбор. Зеркалка. На то, как Губанов говорил, что не просил Владимира приезжать. Такая поверхностная, что даже соулмейт ее понимает, оскорбленно вздергивая подбородок. В его случае контраргумента просто не существует. Карина переводит взгляд с одного парня на другого, неловко растирая кисти. Кажется, хочет вставить слово, но ей не дают. — Ей негде жить, как минимум. Не давай ей ложную надежду. — Последнее предложение составлено, как просьба, но из уст старшего звучит как требования. Требования брюнет не выполняет никогда. Он ненавидит, когда кто-то ставит ему условия. — Поживет в центре поддержки. — Жмет плечами, заметив, как едва заметно дергается веко старшего. Добился своего, таки. — Ей просто нельзя здесь оставаться, понимаешь ты? Теряя последнюю аргументацию, Губанов просто начинает нести откровенный бред — так кажется Вове. "Просто нельзя", как будто это закон какой-то. Почему то Карина столь громких слов себе не позволяет, хотя видно что сама не жалует брюнетку. Из-за предвзятости, наверное — если раньше символом невезения считали ни в чем неповинных черных котов, и то из за каких-то глупых суеверий, то сейчас вестниками неудачи полноправно считаются новобранцы системы. И, в отличии от черношерстных питомцев, новобранцы системы несли с собой неудачу без исключений, а не по причине суеверий. Вова, свалившийся на голову Алексея, неслабо испортил тому планы на ближайший год, подарил пачку ненужных трат, и, судя по всему, просто доставляет дискомфорт вечно мелькая перед глазами. — Я все еще не вижу ни единой причины Амине уезжать. — Губанов на эти слова хмыкает, и мысленно уже наверняка желает младшему "долгих лет жизни", всеми фибрами души ненавидя его упертость. — Нет, блять, ты скажи, какая проблема? Жить она будет не здесь. — Соулмейтами вы не станете. — Тише на полутон. — Знаю. Что дальше? — кивает Семенюк, сразу после меняя лицо. — Это мое дело. Ты ебешь Рому, а мне даже пообщаться с девушкой нельзя? Я же не в тюрьме, в конце концов. Карина трет подбородок, явно задумываясь над сказанным. — Ладно. Я согласна. — И ты туда же?! — Леша поворачивается на шатенку с оскорбленным лицом, будто испытал самое жестокое предательство за всю свою жизнь. Неожиданно, хватает ее за плечи: от Алексея, которому не свойственна тактильность, такое действие неожиданно и обескураживает. — Ты что, совсем умом двинулась? Вова даже опешивает от такой претензии. Он бы еще не удивился, если бы услышал подобное в свою сторону, но что сделала Козырева Вова не понимает. Да и что мешало ей кратко сказать "нет" на каприз Семенюка тоже непонятно. — Я не вижу причин отказывать. — Девушка приобнимает себя за локоть и жмет плечами. Кажется, даже несколько виновато, что вновь удивляет брюнета. Алексей смотрит на нее пару секунд с осуждением, пока та лишь жмет плечами. — Отказаться было бы странно. А затем старший поворачивается на Владимира. С ощутимым недовольством во взгляде. Кривит губы, сразу после бросая ядовитую фразу, которую его соулмейт слышал слишком часто, как для своего возраста. — Почему ты так любишь все усложнять? Вопрос, ответа на который нет даже у самого Вовы. Он не знает. Ему Амина позарез не сдалась, даже более — от ее отсутствия младшему как не холодно, так и не жарко, но он зачем-то, в самом деле, усложнил всем жильцам этой квартиры жизнь, хоть признавать этого и не хочет. Уперся, как баран. И отступать не планирует. Ответа Леша почти не ждет, тихо цокая и негромко бросает "делайте, что хотите", крупными шагами выходит из комнаты, и, судя по всему, направляясь обратно к себе в комнату. Семенюк поднимается. Угодил, как обычно. Делает шаг в сторону коридора, но его словесно останавливает девушка. — Некоторые вещи лучше обсуждать, Вова. — Комментирует Карина. Беззлобно, но с намеком на нравоучение в голосе. — Особенно, когда это касается не одного тебя. — А как это вас касается-то? — Владимир сводит брови, искренне недоумевая — Она будет жить в центре. Вы ее даже, блять, видеть не будете. Карина утыкается взглядом в пол. Словно ищет там ответ на заданный младшим вопрос. — Все, что касается соулмейтов, касается Леши. И меня, пока он как минимум живет здесь. — Начинает Козырева неуверенно, но заканчивает предложение куда тверже. — Это касается нас куда больше, чем тебе кажется. Брюнет хмыкает невпечатленно. — Ладно. — типичный ответ Владимира, значащий "я вас услышал, но слушать не стану". Парень подымается с дивана, направляясь в коридор, выпроваживать Амину, которая даже если и не слышала спора, подозревать его посыл стала уже давно. И снова это повторяется. Только Вове кажется, что они находят точки соприкосновения, так им словно на голову валятся проблемы в абсолютно разных форматах. Но причина всегда одна. Их характеры. Они как лед и пламя, а соответственно, никогда не сойдутся, а существовать могут либо по отдельности, либо никак. Это очередное доказательство. Если бы система работала хотя бы на десятую обещанного, соулмейтами Вовы и Алексея стали бы совершенно иные люди.

***

После того, как график Вовы резко перескочил с дневного бодрствования на преимущественно ночное, ожидать проблем со сном было логично. Теперь, когда можно не дергаться от каждого шороха в коридоре, с надеждой, что это не обозленная мать идет орать на него за ночные рандеву один-на-один с какими-нибудь видеоиграми, Семенюк перешел на куда более комфортный образ жизни — подъем в четыре часа вечера, а отход ко сну около девяти утра. Губанов, кажется, живет примерно по такому же, но не суть. С тех пор, как его временный дом располагается в Питере, вдали от родных стен и запретов, Вову в принципе ждало много открытий, начиная от того, что не все наставления родителей такие уж и правильные, а все их запреты не такие уж и справедливые. Но первый микроинфаркт ждал Вову в одну из полуночных прогулок за стаканом воды, или чего более тонизирующего. Тогда он только закончил разговор с Алиной, о существовании которой частенько забывал, а вспоминал между делом, и не то, чтобы особо надолго. Их звонок не был особенно содержателен или долог — по сравнению с Владой, с которой они созваниваются чуть ли не ежедневно и минимум на часа три, по итогу которых его сестра засыпает прямо во время одного из рассказов Семенюка, с Рин Владимир вовсе не общается. Он, после их небольшого вздора по дороге Вовы в Питер созванивались еще два раза. Первый — Семенюк хотел узнать про рассказанную Губановым "аналог китайской системы наблюдения". Что неудивительно, отвечала Рин на каждый вопрос либо очень скользко и мутно, ни разу не дав прямого ответа на вопрос, либо отнекивалась фразой "Я не могу тебе этого рассказывать. Да и ты ненадолго запомнишь" — младшему это надоело очень быстро, и на его недовольном и саркастичном "вот это помощь", их диалогу было суждено прекратиться. А когда брюнет звонил девушке повторно, даже не надеялся, что она ответит (сам бы Семенюк, на ее месте, перестал бы отвечать уже тогда, на стебе о ее орфографической безграмотности. Но девушка отвечала так, будто это входило в ее обязанности — помогать каждому разбитому и несчастному). Но Рин вновь взяла трубку, несмотря на то, что не прозвучало и двух гудков. Уведомила о том, что подала заявку, но так же поставила в известность, что на письма стажеров не очень-то и спешно отвечают, если отвечают вообще. Ее следующей тактикой было просто закидать их спамом в виде десятков запросов о доступе в архив. Но для этого требуется время и терпение — десятки раз копировать их с Вовой документы, и от руки писать море запросов чтоб ее e-mail рассмотрели не так уж и просто. Так что оба просто понадеялись, что до столь крайних мер не дойдет, и на заявку ответят после первых двух подач, хоть это и крайне навряд ли. Тогда Семенюк уложил телефон в карман пижамных штанов, из которых не вылезает сутками, и спокойным шагом отправился на кухню. Оба сожителя находятся на втором этаже, так что беспокоиться о том, что своей ночной прогулкой он мог кого-то разбудить, парню не приходилось. Но он ошибся. Как только зашел и чуть было не закричал, скорее интуитивно. Губанов сидел на широком, кухонном подоконнике, утыкаясь лбом в запотевшее стекло, и выглядел крайне непривычно. Слишком... Романтично, что-ли, как для Алексея. Как будто сбежал с дешевого подросткового сериала о недоступном старшекласснике — один в один. На Вову внимания он не обратил, и Семенюк догадался сразу — либо он очень погружен в собственные мысли, либо слушает музыку, в обоих вариантах ни черта не слыша. И, будем объективны, навряд ли это первый вариант — Алексей крайне не похож на человека, которому приходится слишком много думать в процессе существования. Увы. Вова оперся бедром на кухонную тумбу, медленно выпивая стакан воды, и не переводя взгляд с Губанова. Тот сидел не шелохнувшись, и явно не замечая чужого присутствия в комнате. Вова хмыкает негромко — чтоб точно убедиться, что его не заметили. Ответа не следует. Семенюк отставляет графин, и слабо отталкивается от мебели. Беспокоить Алексея, хорошее настроение которого и без того редкое чудо, Вова смысла не видит. Ему незачем отвлекать кого-то вроде Леши, а общению со старшим он предпочтет общение с кем, мать его, угодно, так что лишний раз задаваться вопросом, что творится в голове черноволосого — безрезультатная идея. Семенюк все равно никогда не узнает. И так кончилась первая ночь. А затем вторая, третья, пятая. Губанов сидит там всегда. Вова не засекал время, лишь знал, что с полуночи до рассвета он точно сможет обнаружить Губанова на кухне, бесцельно вглядывающемся в тьму улиц. До сих пор сложно поверить, что Алексей занимается чем-то столь романтизированным, как загадочное изучение улиц города сквозь окно, сидя на подоконнике. Будто высматривает там что-то конкретное. Даже в голове не укладывается, и поверить невозможно, хотя младший видел все своими глазами, но признавать не хотел. И вот, очередная ночь. Губанов смотрит в окно уставши — пара прядей выбилась из вылизанной укладки, упав на разгоряченный лоб, что уткнулся в холодную плоскость стекла. Вова делает глоток воды, и думает, что расскажи ему о том, что Губанов вот так вот проводит свои вечера, он бы ни за что не поверил. А добавь кто-то, что за этим странным досугом Вова еще и будет наблюдать каждый случайный вечер, — не специально, конечно — он бы рассмеялся тому глупцу, кто это придумал, прямо в лицо. Самым звонким из всех своих смехов. Но вот — полтретьего ночи. В зале Вову ждет недописанный код, исправлять ошибки которого ему еще очень и очень долгое время. У Семенюка пересохло в горле, он задерживается на лишнюю минуту на кухне — как делает обычно, если Алексей все-таки здесь. Для Вовы это неплохое отвлечение от бессчетных цифр программ — задастся вопросом, что же, все-таки, происходит в чужой голове. И пусть он никогда не находит ответа, интерес от этого только подогревается. — Тебе еще не надоело вот так пялиться? Владимир вначале думает, что этот вопрос он слышит от внутреннего голоса — было бы достаточно ожидаемо. Но только после пяти секунд молчаливой встречи глазами, Вова понимает, что вопрос прозвучал от его главного объекта наблюдения. — Пока нет. Семенюк отвечает как-то до ненормального обыденно. Оно и неудивительно — он столько раз привык отвечать на этот вопрос своим мыслям, что если бы Губанов не повернулся в его сторону, он был бы уверен, что этот диалог услышал в своей голове. Объяснений своему поведению он тоже успел придумать достаточно. Ему скучно. Развлечений, особенно в третьем часу ночи — минимум. И выделить хотя бы пару минут на что-то помимо экрана ноутбука кажется не такой уж и плохой идеей. Старший приподнимает одну бровь вопросительно. Очевидно, не ожидавший столь прямой ответ. — И зачем? — Не думал, что ты в курсе. — Ты ходишь как ебаный слон и реально решил, что тебя не слышно? Еще одно свойство ночи — она развязывает язык. Даже самым молчаливым и закрытым. Вова как будто выпил зелье правды, пока Леша, в свою очередь, будто резко почувствовал нужду в общении. Они оба сами на себя не похожи. Вова усмехается, допивая остатки воды залпом. — Я думал, ты слушаешь музыку. У Губанова подобная мысль вызывает негодование. — Музыку? Я? — Выглядит излишне скептично. — У меня нет времени на подобное. Вова находит подобное утверждение ироничным. — Ты сидишь на ебучем подоконнике по три часа, естественно у тебя есть время. — Вова набирает второй стакан воды на автомате. — Ты считал? — Это сложно не заметить. — Слушай. — Губанов проходится по младшему взглядом сверху-вниз, видимо, ища причину до чего-нибудь докопаться. — Хватит лезть в мою жизнь. Я же не лезу в твою. Семенюк кривит рот. Вот уж прямо была бы проблема — Губанова ничего кроме его же отражения в зеркале и удовлетворения своих потребностей не видит, в сторону младшего смотрит редко, и тогда — только с презрением. То, что Алексей в принципе помнит имя Вовы уже чудо, а что ему знать о личной жизни младшего, когда они не видят друг друга, иногда целыми днями? — Это только потому, что ты не знаешь, что обсуждать. — Губанов на подобное утверждение приподнимает бровь, мол, как у Вовы вообще могло сформироваться подобное мнение. — Согласись. — Согласиться? — Смешок. Семенюк всегда держится непробиваемой на эмоции стеной, но вечно чувствует пробирающий страх от смешков и улыбок старшего. Они настолько редки, что пугают. — Я прекрасно вижу, как ты играешь на два фронта. — Лицо Владимира вытягивается, не понимая, что послужило фундаментом для подобных мыслей. — И не надо делать такое лицо, я не твоя девушка, чтоб передо мной оправдываться. — У меня девушки нет, ты смеешься нахуй? — Кому ты тогда едва не любовные серенады поешь? — Лицо Алексея — чистейшее непонимание. Он явно рассчитывал, что раскрыл все тайны своего соулмейта, и крайне удивился, узнав, что нихуя подобного. Приятная новость — Вова может больше не искать оправдания почти неосознанного подглядывания за старшим, ведь тот, видимо, делает то же самое — вслушивается в диалоги Семенюка, когда он созванивается с кем-то, как минимум. — Да я по телефону только с Владой и общаюсь. — Ну? — Ну? — Отзеркаливает Семенюк. С насмешкой в голосе — Это моя сестра, долбоеб. Губанов подвисает. Хлопает глазами молча. — А эта... Как ее... — смотрит куда то влево, пытаясь что-то вспомнить. Напрасно. — Амина. — Подсказывает Вова. Про Алину, тот, наверное, не слышал (слава богу), иначе бы наверняка посмеялся, до чего серьезно звучит Семенюк во время их вынужденного общения. — Да, она. — Ей шестнадцать, ты ебнутый? — Может хватит меня оскорблять? — Хватит строить из себя долбоеба. Вова набирает очередной стакан воды, присаживаясь ровно на противоположную сторону подоконника. Смотрит на профиль Губанова, освещенный лунным светом, оттого донельзя бледный, и в очередной раз задается вопросом, что у него в голове. — А я был уверен, что ты хотя бы попытался ее выебать. — Жмет плечами Алексей. Так грустно, будто поставил на эту точку зрения целое состояние. — Она маленькая. — Кривит ртом Вова, слова которого вызывают у Леши смешок. — А ты сильно взрослый. — С ощутимой иронией. Секундный, оценочный взгляд. — Она младше тебя на два года. Для Вовы это не аргумент. Скорее пустой звук. — У нас очень разный взгляд на жизнь. И это еще мягко сказано. Несмотря на то, что поладили Семенюк и Мирзоева крайне быстро — спелись после пяти минут их первой, по настоящему назначенной встречи. Вова бы даже не поверил, если бы ему сказали, что странная девочка, что вечно не снимают маску, будто под ней у нее клыки, не меньше, станет для него хорошей собеседницей, с которой он будет общаться, по законам жанра, "обо всем, что видит", и не чувствовать и грамма дискомфорта. Они вместе гуляли, посещали разные места, и в общем то хорошо проводили время, как самые настоящие друзья. — но их взгляды на жизнь разнились настолько, что у Семенюка возникал один единственный вопрос: почему они вообще поладили? Мир Амины состоит из радуги и "светлого будущего при любых условиях" — будто плохой конец бывает разве что в неправдивых фильмах да книгах. Мать Мирзоевой страдает от болезни — пока еще не критичной, но в любой момент может стать таковой. Ей нужны деньги как никогда раньше, как и моральная поддержка ее дочери. Но брюнетка либо делает вид, что все хорошо, либо до одури наивная, ведь, как она ответила на вопрос "почему тогда ты не со своими родными?" та лишь улыбнулась, сказав, что все в любом случае будет хорошо. Вова не знает, как она может так говорить, если буквально в предшествующем этой фразе предложением она чуть было не плакала оттого, как все плохо. Видимо, это самовнушение. Или разве что несчастные попытки заставить саму себя поверить в собственные выдумки. Оправдание ее бессилию, или бездействию — Вова не понимает, как не старается, потому хочет мыслить об этом как можно меньше. У него есть своя семья. И свои проблемы, напрямую с этой семьей связанные. Он только понять не может — Мирзоева вовсе не должна была ехать к брюнету. Ей пока нет восемнадцати, он — не ее соулмейт. Амина добровольно подписалась на тестирование нововведения, бросив свою мать на произвол судьбы, не за бесплатно конечно, но все же. Как это можно сделать, осознавая, насколько может все ухудшится? Семенюк не понимает. Он бы все отдал, чтоб оказаться рядом с сестрами, и пошел бы на фантастически многое, а она отказалась. Так еще и ради чего. Им бы с Аминой вместе к психологу сходить. А лучше сразу к психиатру — может хоть у него есть догадки, почему их жизнь такая. — Какие у тебя могут быть взгляды на жизнь? — Алексей давит смешок. Скорее всего, самому себе. — Ты и жизни-то не видел. — Видел. — Надменно. — Точно побольше таких как ты. — Уверен? — Вновь эта ирония в голосе, которую тот даже не прячет. — Более чем. Вова не знает, зачем так говорит. Хочет задеть, наверное, хоть и получается по-детски. У Семенюка в принципе все оскорбления такие — ни на чем не основанные. Младший краем глаза видит, как поворачивает голову в его сторону Алексей. Оценивает взглядом. — Сомневаюсь. Губанов — типичный мажор. Вова видит его краткую характеристику именно так. Типичный парень-паинька, однажды поцелованный в лоб удачей, и после чего на которого все сыпется по просьбе и без. Повезло со внешностью, с харизмой, с денежным состоянием, буквально со всем. А вот мозгом даже самого примитивнейшего функционала обделило. Семенюк глядит на него, и уверен больше, чем в себе — тот никогда нужд не испытывал. Люди, которые едва сводят концы с концами, выглядят по другому, даже после своего "успеха" не забывая, из какой грязи выползали, и всеми силами держась за то, что имеют сейчас. У Леши вид стабильно одинаковый — хоть мировая экономика рухнет, или же начнется глобальное потепление, абсолютно без разницы — он как у Христа за пазухой, и это минимум. — Как только тебя терпит Карина. — Риторический вопрос, озвученный вслух. Не в первый раз, кажется: Вова слишком давно сбился со счета — Как-то терпит. — Невесело отвечает Губанов, вздыхая отягощено. Младший даже удивляется тому, как печально звучит его голос. По сравнению с обычным тоном, даже траурно. Вова почему-то чувствует вину. В последнюю очередь он бы хотел чувствовать такое по отношение к человеку справа от себя — в представлении Семенюка, Алексей заслуживает разве что сожаления, и то с пренебрежительным послевкусием. Та самая жалость, граничащая с омерзением — помочь стоило бы, но как то даже через силу не выходит. Дефектным (поправка, настоящим дефектным — а не случайным, как Владимир) уже навряд ли что-то поможет. Если у них в свое время и был шанс все исправить, то они его успешно проебали, и теперь до конца дней будут вынуждены пожинать плоды. — Э-эй, ну ты чего, э-э... — Вова едва толкает черноволосого едва касаясь, мол, не раскисай. Тот переводит уставший взгляд с запотевшего стекла на Вову, явно недовольный таким собеседником в единственные минуты (часы?) своего спокойствия. — Не грусти... Если это из-за меня... Губанов растягивает губы в тонкую полоску. — Заебись поддерживаешь. — Емко комментирует старший, закатывая глаза. Выравнивается. — Ты то здесь причем? — Как умею. — Неловко. Почему-то все их разговоры обречены на провал. — Ну, ты же дефектный. Вы все такие... Дохуя чувствительные, типа... — Ты тоже дефектный, если забыл. Вова даже дергается. Он всегда забывает. — Я не дефектный. — Хуйню не неси. — Алексей вздыхает отягощено. Будто бы подобную лекцию ведет уже не впервой. — У тебя метка красная. — Это ошибка. — Твердо заверяет Вова. Губанов же поднимает бровь, сдавленно усмехнувшись. — И с чего ты так решил? — Потому что я, блять, так сказал. — Вова грозно взирает на старшего. Но не то, чтобы последнего подобный взгляд действительно впечатлял. — Я не могу быть дефектным. Конец разговора. — Как-то лицемерно получается. — Жмет плечами Алексей. Продолжает свои размышления вслух, будто бы случайно. — Все дефектные тебе омерзительны и непонятны, но для себя ты сделал исключение в виде "ошибки". — Да потому что это, блять, ошибка! — У тебя нет оснований так думать. — Есть! — Вова едва не кричит, даже подымаясь с подоконника. — Я живу уже восемнадцать ебучих лет, я более чем способен понимать, кто я и что предпочитаю! — Но система... — Система — хуйня. Алексей поднимает брови. Вова даже думает, что их спор закончен, и итог очевиден, но старший вновь отвечает. — Тогда почему ты так недолюбливаешь других дефектных? — Губанов смотрит, немного прищурившись. — Может, они тоже совершенные. Может, даже я совершенный. Вова на секунду задумывается, о каких совершенных идет речь. Такое наименование относительно недавно было дано людям с зеленой меткой, в качестве саркастичного ответа на "дефективных". Иногда их так же именуют "исправными", что, как Вова считает, куда более и характерно подходит в качестве иронизации, но, во всяком случае, самим дефектным куда более виднее, кого и как называть. А клички "совершенных" даже как-то льстят. — Ты? Совершенный? Губанов усмехается надменно. — А не похоже? Вова сводит брови возмущенно. — Ты ебешься с мужиками, блять. — Может, это мне навязали. — Жмет плечами непринужденно. Будто бы действительно верит в сказку, которую только что придумал. — Вот откуда ты, например, знаешь, что тебе не навязали исправность? И для кого он только устраивает это шоу. — Такое нельзя навязать. Ты либо цельная деталь, либо дефект производства — Вова начинает объяснять на пальцах — И тебя нужно утилизировать. Другого выбора нет. Губанов в своей излюбленной манере прикрывает рот рукой, не сдерживаясь, прыскает. На Вовин взгляд из коктейля непонимания и осуждения, спешит пояснить. — Тупее аналогии не слышал. — Еще смешок, а Семенюку все больше кажется, что ударить старшего в его смазливую мордашку не такая уж и плохая идея. — Ты еще на яблоках и грушах начни объяснять. В лунном свете этого не видно, но младший багровеет от злости. Он ненавидит, когда его слова ни во что не ставят. — Я тебя щас пиздану, блять. — Не стоит. — Губанов подымается с подоконника, громко зевая. — Спокойной ночи. И, раньше обыкновенного, но как ни в чем не бывало, старший идет по направлению к коридору. Владимира, который был в шаге от драки буквально пару секунд назад, это не может раздосадовать, потому злит с двойной силой. Тот подрывается с подоконника, резко вставая на ноги, но не бежит останавливать старшего, а лишь возмущенно кричит вслед. — Ну и куда ты съебал? Я не договорил! Черная макушка выглядывает из-за стены, а в лунном освещении радужка глаз Алексея почти белая. Отливает ночным блеском серебра. — Вот завтра и договоришь. Вечером. — Да с хуя ли мне к тебе приходить?! Леша делает шаг назад. — Не ори, Карина проснется. — Вскидывает бровь недовольно. – Настолько не нравится мое присутствие? Семенюк давится воздухом. Не нравится — это самое малое, что испытывает брюнет по отношению к компании старшего. Ему натурально становится трудно дышать — воздух вокруг будто наполняется не то, что пылью, а кусками грязи, которые ни вдохнуть, ни выдохнуть, от которых буквально дурно, те что загрязняют тебя и поверх, и изнутри жизненно важных органов. И что самое главное — Владимир даже не всегда понимает, в чем именно проблема. — Даже слишком. — Складывает руки на груди. — Каждая секунда общения с тобой походит на средневековую пытку, вот, что я тебе скажу. Губанов кривит лицо. Не в гримасе неприязни, а скорее... В удивлении от столь экспрессивной, но бесполезной речи. — Понял. — Пожимает плечами. — Ну, ты уже в курсе, где меня искать. И, ставя точку, тот двигается вдоль коридора. Семенюк делает пару шагов в сторону выхода из комнаты, но останавливается, решая общаться на расстоянии. — Ты меня слушал, нет? Я же сказал, что не приду. — Ага, как скажешь. Лестница вдалеке тихо поскрипывает. Как бы Вова не орал, дальнейшие его слова не будут услышаны. И снова, последнее слово не за младшим. Досадно. Вова берет стакан воды, громкими и крупными шагами направляясь к ноутбуку с недописанным кодом. Прийти завтра, чтоб высказать тому свою позицию? Да черта с два. Дали бы Семенюку волю, он бы и слова лишнего Губанову не сказал. Скорее небо упадет на землю, чем Вова еще когда-нибудь задержится в обществе соулмейта.

***

— Ну, давай же. — Относительно новые кроссовки Семенюка отсчитывают двадцатый удар от нетерпеливого притопывания. — Подними ебучую трубку. — Звучит седьмой гудок, когда Вова, не дождавшись ответа, сбрасывает звонок, поднимаясь рывком со скамьи. — Блять, да ну тебя нахуй. Рин настоятельно просила позвонить ей именно сегодня, именно в пол пятого вечера. Вчера, когда Владимир, только взяв в руки телефон, увидел входящий звонок от некой "система", тот не сразу поверил своим глазам. Девушка сама вообще ни разу не звонила. Ну, то есть, совсем — отвечала она на звонки почти мгновенно, за исключением сегодняшнего дня, но никакой нужды уведомлять о чем-то Владимира не было, да и сам младший с трудом представлял, что должно случится, что бы сотрудница системы удостоила Семенюка звонком. Обычно он не настолько агрессивный, особенно из-за такой глупости, как обычная безответность на звонок. Но сейчас против настроения Вовы играют сразу два фактора. Первый — он ненавидит непунктуальных людей, несмотря на то, что сам временами грешит подобным. Но, черт возьми, когда ты сама ставишь время, а потом не берешь трубку — это наглость. Второе — все, чего касается система, для Вовы будто нечто прокаженное. Особенно когда это напрямую касается самого парня — не хочется до чертиков, но интригует до одури. Девушка еще, как назло, не уточнила, что именно ждет парня, и это тоже играет на нервах. Может, ему сейчас скажут, что он отхватил тот самый лотерейный билет, один на миллион — только вместо хорошего подарка, в качестве приза его ожидала вечная жизнь под куполом системы, в виде полной совместимости генотипа и отсутствии ошибок. Тогда Вова, без сомнений, ровным шагом пойдёт сигать с моста, не раздумывая ни секунды. Не дай бог он, конечно, в процессе вспомнит о сестрах — тогда нелепый суицид отменяется, заменяясь бесконечной самоненавистью. Или же наоборот — произошла ошибка, а Семенюк самый что ни на есть натурал. Вова уже даже не рискует просить всевышнюю систему о мертвой партнерше — все, что ему нужно, это знать что она именно партнерша. Ее агрегатное состояние — дело десятое, да и уже, почему-то, так не волнует. Вова понимал, что поменяется, вынужденно выйдя из зоны комфорта, но только недавно осознал, насколько он изменился. Родные, узнав о его поведении с момента приезда в Культурную Столицу, наверное, даже бы не опознали собственного дитя. Если бы в принципе интересовались его жизнью после побега, хотя бы немного. С момента переезда, для всех, когда-то «родных» людей, Семенюк будто исчез. — Да, теперь вся ответственность за Вику на мне. — Влада, голос который с каждым днем становился все более замученным, тяжело вздохнула на том конце телефона. — Я, конечно, не напоминаю им о тебе, исключительно во избежание проблем. Для нас обоих. — Девушка делает особый акцент на последнем слове. Намекая, что это все еще общая проблема. — Но они и сами не особо жаждут о тебе говорить. — В смысле? — В смысле, что с того дня, как ты ушел, никто будто и не удивился. Меня даже не спрашивали. — Влада вздыхает. — Только Вика. Странно это. Странным, прямо говоря, было тут все. Притом с самого начала. Семенюк и не рассчитывал, что кто-то из родных будет скучать и тем более лить слезы по ушедшему, непутевому дитя. Он, в конце концов, не впервые сбегает. Но такого, чтоб все семейство дружно положили болт на своего сына, результаты подбора которого только недавно волновали всех больше положенного, он и представить не мог. Странно. Какое-то крайне неудачное слово для происходящего. "Пиздец", например, характеризует все куда лаконичнее. Вова чувствует шуточный и едва ощутимый удар в плечо, поворачиваясь. — Пойдем тебе мыло купим. Язык вымоешь. — Амина упирает руки в бока. Для них стало чем-то привычным вот так просто, без приветствий, начинать разговор. — Материшься на весь парк, свинья. Вова растягивает губы в улыбке. Радостей в этом новом этапе жизни не шибко много, и прогулки с Мирзоевой — одна из них. Хорошо помогает на время забыть о проблемах и проветрить голову. В этом ее преимущество — с Нелей и Максом Вова всегда обсуждает свои проблемы. Забыть о них в такие моменты невозможно физически, но не то, чтобы он и хотел. Обычно его встречи с этой парочкой значительно преуменьшают важность всех невзгод, помогая посмотреть на проблему со всех углов, а не через непроглядную линзу "нерешаемого". В квартире Карины мысли Семенюка касательно его жизни и куда она катиться, обычно, концентрируются с пущей силой. Это не всегда плохо, но и хорошим назвать нечто подобное язык не повернется. Потому все три места, куда Вова может отправиться, имеют свои плюсы. На контрастах каждое из них смотрится отлично. — Попробуй тут не материться — Бурчит Семенюк, убирая телефон в карман. — Система? — А что еще. Амина встает от старшего по левую руку, и они, не торопясь, начинают свою прогулку по парку. Так у них проходит каждая встреча — прогулки по общественным местам, иногда идут с целью где-нибудь перекусить. И платит чаще всего Владимир, несмотря на то, как противится девушка. В этом они с Алексеем похожи — тот тоже напрочь отказывался брать деньги, которые Вова пытался вернуть ему за траты на кота. Упертый, как баран, наличными не брал, а перевод на карту просто возвращал обратно. Семенюк, честно говоря, впервые видел столь несгибаемого человека, который с таким упорством отказывается от денег. Но не то, чтобы у Вовы сильно взыграла совесть, и уже на третий возвращенный перевод парень просто смирился. Деньги лишними не были никогда, а если Губанов настолько принципиальный, то пусть своей гордостью подавится — пока что за излишнее высокомерие никому не доплачивали. Амина же отказаться не может. Перед ней каждый раз встает не вопрос принятия самих денег — от такого она, наверняка, отказалась бы. Ей задают лишь вопрос, примет ли она то, что на эти деньги было куплено. Исключительно для нее самой, конечно же. Тут отказать вдвойне неловко — и деньги, и еда на выкид. Амина старалась противиться, но это ничем не заканчивалось, кроме принятия поражения. — Тебя тоже Алина консультирует? — Впервые интересуется Вова. — Неа. Меня в принципе никто не консультирует. Никто конкретный. — Жмет плечами. — Только общая поддержка, но они на самые базовые вопросы отвечают. Вова продолжает смотреть себе под ноги, на секунду удивленно дернув бровями. Рин не соврала, когда сказала, что не всем предлагает свои услуги частного помощника. Не то, чтоб эта информация сильно упрощала жизнь парня, ведь на замену вопроса "Лжет ли она?" пришло не менее сложное "Зачем тогда предлагать свою помощь?". Вове хочется верить, что это не из-за жалости. — Базовые — это какие? — Ну, типа записаться на учет генотипа, если надо, узнать часы работы, курсы языка, все такое. — Жмет плечами. — Что-то на уровне регистратуры в поликлинике. Может, медсестры консультируют только после самого подбора... Вова хмыкает. За эти дни он понял, что Рин ненавидит когда ее называют медсестрой. Прямо она этого не говорила, но голос меняла сиесекундно, а тон становился резким и грубым. Хотелось бы спросить, почему, но Вова уже понял, что спрашивать девушку нужно кратко и по делу — Алина отвечает очень уклончиво даже на самые простые вопросы. Да так, что не докопаешься — по сути, ответ есть, только вот информации из него ровно ноль. Семенюк задумывался — зачем она напросилась помогать, если по итогу не отвечает на элементарное, но забивает сразу же. Такое знакомство лишним не будет в любом случае. — Бесполезно. — Мыслит вслух парень. — Никак нет! — Брюнетка упирает руки в бока. — Система полезна, как не глянь. — Только если ты политик которому нечем заняться, кроме как совать нос в жизни граждан. — Мы это обсуждали. — Девушка, на лице которой навечно обосновалась тканевая маска, наверняка дует губы: Вова научился определять ее эмоции по одним только глазам и тону голоса. Самое бесполезное умение, которое он когда-либо мог приобрести. — Зачем политикам может понадобиться твоя жизнь? Ты не такой уж важный человек, чтоб чипирование и наблюдение за тобой несли важную роль. — Хрен знает, зачем. — жмет плечами. — Но я уверен, что не из-за нехуй делать. Для аргументов, которые едва ли есть у Семенюка, то количество уверенности в голосе с которым говорит парень явно излишни преувеличено. — Потому что у системы одни только плюсы! Вова умалчивает твердое "Нет", которое так и рвется из горла, грозясь озвучиться невольно. Он не собирается расстраивать брюнетку — эмоции той и так очень уж натянуто-позитивные, давать очередной повод для расстройств тому не хочется. пусть девушка "верит" во что хочет — хоть в "хорошую систему", хоть в плоскую Землю, пока это напрямую не досаждает парню, он ей и слова поперек не скажет. Единственное, что Владимиру покоя не дает — ее мотивы. О приезде в Питер ради какого-то призрачного соулмейта, в частности. Она верит в систему настолько, что Вова даже не удивится, окажись она в культе поклонников этой механики. А если Амина верит, что Семенюк самый идеальный кандидат на роль ее партнера, то и все ее "дружеские" действия приобретают весьма неоднозначный характер. Брюнету хочется верить, что девушка видит в нем только хорошего друга, но никак не спасательный круг, но слишком часто убеждается в обратном. Ее слова, посыл которых он старается видоизменить у себя в голове, ее действия, с которыми он поступает точно так же — иллюзию "исключительной дружбы" Вова может создавать сколько угодно, проблема только в том, что это всего-навсего обычный самообман, а реальность решает иначе. Родные Вовы всегда говорили, что мир не крутится вокруг их непутевого сына, а судьба не бывает бесконечно благосклонна. Но сейчас Семенюку кажется, что весь мир действительно начал вращаться вокруг него одного, а судьба, будучи "до ужаса справедливой" складывает жизнь брюнета поэтапно, аккуратно, и со всей любовью — будто все происходящее оригами, схему которого даже такое криворукое явление, как жизнь, знает наизусть, вплоть до миллиметра. Судьба в принципе сука редкостная — самовольная и бесхребетная. И то, что все происходящее подобно американским горкам, Владимир заметил достаточно давно. Он медленно поднимается по рельсам аттракциона, идя на подбор, в надежде увидеть лучший исход, и тут же проваливается в жестокую реальность, разбиваясь тысячью осколков, как только понимает, что соулмейт — парень. Затем, по пути наверх его снова ждет открытие, что все, в общем-то, не так плохо, как в теории могло бы быть, когда приходится зажмуриться от хлестких ударов ветра в лицо, предвещающие появление Амины. И Вова боится. Боится, что сейчас все подозрительно спокойно. Боится, как скоро эти американские горки принесут еще один резкий спуск, который с каждым разом все меньше походит на угол, и все больше — на прямую вертикаль, которая на сумасшедшей скорости просто впечатает его в землю, без шанса на выживание. Ему бы знать, насколько странные пути у этих американских горок, и что его ждет впереди, но все, что он может — до вмятин вцепиться в перила аттракциона и зажмурить глаза, молясь, чтоб это закончилось. Крайне странная, однако, аналогия. Ну, вместо того, чтобы жить от падения до падения, наверное, стоит хотя бы немного и хотя бы иногда чувствовать удовольствие от этого аттракциона под названием жизнь. — Не хочешь перекусить? Девушка улыбается. — Только думала предложить! — Она радостно хлопает в ладоши. Вова мягко улыбается, думая, что та так и не переросла детскую радость и наивность. Потому парень и не может воспринимать ее никак по другому: она чем-то напоминает ему сестер. Может, это причина, почему Семенюку так и легко и тяжко с ней одновременно. — Сегодня я плачу! А может, он себя накручивает. Как оказалось, для большинства жертв системы существует нечто, на подобии льгот, представляющие собой выплаты каждые две недели. Когда Карина принесла запечатанный синий конверт, адресованный Владимиру, сказать, что он удивился — не сказать ничего. Радостно принимать подобные весточки, очевидно от системы, он не мог, ведь любые новости которые она приносила по тот день были негативными исключительно. Больше его удивило только спокойствие Козыревой — он регулярно забывает что та хорошо общается с верхушками, и наверняка все подобное ей до скуки привычно. Открыть и увидеть связку денег наличными заставляло проморгаться неверующе. Карина сказала, что заскакивала в центр — неудивительно, в конце концов они с Алексеем Барановым корешатся, и Карина, судя по ее удивительной коммуникации, умеет находить подход вообще к кому угодно. Семенюк уверен — подобная "поддержка" в виде льгот часто становится отличным поводом для распила денег среди каких-нибудь важных верхушек, а учитывая внушительную сумму, кто бы их не распиливал, озолотились они наверняка сполна. Но, либо на самом Семенюке коррупционная машина решила отдохнуть, либо у системы, что фантастично, ранее упомянутая коррупция жёстко пресекается, во что Вова, в общем-то, не верит. Карина сказала, что эти подобные выплаты не норма, а, скорее, вынужденная мера. Инициатива идет, что неудивительно, не от "российской" системы, а непосредственно из корня всей проблемы — Канады. Эти суммы идут на поддержку только для "дефективных" персон некоторых стран СНГ и им подобным— хоть однополые браки запрещены во многих странах, "дефектными" коронуют только в нескольких. Неудивительно, что Россия в это число входит. Тестировщикам же, как Амина, выплачивают непосредственно за само согласие предоставить подопытного кролика в виде себя. Вова хотел обговорить подобные льготы с теми, кто их бы непосредственно имел, но увы, идею пришлось отложить. Амина из раза в раз тупит глаза в пол, как только, они перестают обсуждать систему поверхностно и углубляются хотя бы немного. "У нас что, больше тем для разговоров нет?" — все, что она говорит, притом таким тоном, будто трижды жалеет о своем решении присоединиться к рядам тестеров. Карина жмет плечами, и говорит чтоб Вова поговорил с Барановым напрямую — видимо, понимая, что подобного не будет, и таким образом и с вопроса соскакивая, и ответственность не неся. Рома начал появляться у них в квартире еще реже, и совсем перестал попадать Вове на глаза. Даже если Семенюк специально его поджидает. Но это к лучшему, наверное — если бы подобный разговор снова начался, он бы так же, как и тогда, за чаем, пресекся бы на корню — Фильченков за секунду бы изменился в лице с этим его взглядом, что едва молнии не метает, превращаясь из мягкого, спокойного парня в редкостного мудака. И не то, чтобы его нельзя было понять. А на Губанове ставится крест еще до самой мысли спрашивать что-то у него. Просто нет, для этого ему не нужны какие-то причины. — Тема с преждевременным подбором, как у нас, скорее всего не будет введена.. Мне никто не говорил, конечно, но в интернете пишут так. — Амина со свойственной ей гиперактивностью жестикулирует активно, одновременно уплетает какой-то кусок торта, который она же и заказала по их приходу в одно из кафе торгового центра. Вова первое время чувствовал себя дико некомфортно оттого, что Амина не снимает тканевую маску с лица. То есть, вообще — девушка просто приподнимает маску, и ест как ни в чем не бывало. Фишка прикольная, конечно, но даже у Семенюка возникали вопросы, а окружающие их люди будто забывали про золотое правило "не тыкай пальцем" — на Мирзоеву вечно косятся, оборачиваются, а некоторые не стыдятся громко обсуждать ее внешний вид, характеризуя тот как глупым и нелепым, так и нечто погрубее. Как хорошо, что Амине плевать. Она очень хорошо делает вид, что все эти комментарии в свою сторону просто не слышит — Вова надеется, что ей действительно все равно, и это не попытка игнорировать проблему. — На заборе тоже много чего написано. — Не в упрек, отвечает Владимир. Он тоже во многом, относительно системы, доверял интернету. И исходя из того, что он все еще тут, видимо очень зря. Ну или не то, чтоб очень. Семенюк часто замечал, что он любит очернять происходящее, будто из-за системы его ежедневно доводят до полусмерти жестокими розгами, а не он относительно спокойно занимается тем, что ему угодно, и предоставлен сам себе круглые сутки. Сейчас он жил… Нормально. Какого-нибудь редкостного счастья, конечно, нет, но сестры в норме, в петлю лезть не планирует — казалось бы, на что тогда жаловаться. Но, прямо говоря, подавляет система скорее морально, нежели какими-либо прямыми воздействиями. Эти странные попытки подсластить пилюлю деньгами и вечно натянутыми улыбками со стороны каждого сотрудника, а навязанная помощь на Семенюка возымели лишь обратный эффект. Тот факт, что Амина и Карина, не сговариваясь, едва ли не идентичными фразами говорят ему о том что он большинство проблем сам себе и выдумал заставляет паранойю брюнета работать втрое активнее. Конечно, он понимает, что эти двое гарантированного не могли сговориться между собой — такой взгляд, как был у Карины, когда Мирзоева вручила ей профайл прямиком от системы, даже при сильном желании подделать не получится. Но паранойя упорно диктует Владимиру, что он что-то упускает, не видит очевидного прямо на поверхности. Знать, что нельзя увидеть то, чего не существует, его навязчивые мысли не желают, повторяя, что ему необходимо начать искать объяснения собственноручно, потому что Алина работает донельзя долго, а сейчас и вовсе перестает отвечать на звонки. А столько песен о «позарез важно», «позвони ни на минуту позже», на секунду даже боязно стало, и все ради чего. — Тоже мне сравнил. — Хмыкает. — О системе только из интернета что-то узнать и можно. — Девушка отправляет очередную ложку с десертом в рот. — Обычным людям, как мне, то есть. Ты-то уже связями обжился. Как же я тебе завидую!! Завидовать, прямо говоря, было особо нечему — знакомые теряют свою ценность, когда не могут тебе ничего дать. Что Алина, что Баранов — практического толка от первой было едва ли немного больше нуля, а от второго и то меньше. Повидались единожды и разошлись, навеки, наверное — Вова иногда забывает, что эта встреча вообще была. Сколькими предложениями они обменялись? Двумя? Или и это ему причудилось? Он не помнит. Но для Амины вся система нечто к богу приближенное, не иначе — с таким придыханием говорить, будто и вправду о чем-то святом. Удивительно. — О, и эта тема с чипами. Они вроде как тестируются, а вроде и нет, представляешь? А ведь за это не платят даже… Семенюк подпирает щеку кулаком. Смотрит на и дальше радостно щебечущую о чем-то Амину, не слушая абсолютно, но с заботой в глазах — она так полна какого-то наивного восторга, что это не умилять не может. Жалко будет, когда эти ее очки-сердечки разобьются об острое разочарование. Хотелось бы их разбить собственноручно — такая мысль Вове пришла быстро весьма, но он успокоился так же весьма спешно: разбить их хочется не от собственной кровожадности или ненависти к девушке, а только ей во благо. К хорошему легко привыкаешь, а когда все рушится на мелкие осколки, розовые линзы уже не помогут, а все, на что они способны — больно врезаться в глазное яблоко, и Владимир это знает слишком хорошо. По сей день собирает маленькие, почти невидимые кусочки стекла из роговицы. — …в общем эта штука тупая. Я-то думаю, почему я такая эмоциональная, а оно вот… Мирзоева резко замолкает посреди своего рассказа про, кажется, музыкальные инструменты, а Вова не сразу это осознает, потому в лице не меняется абсолютно. Девушка за недолгие пятнадцать секунд и про систему сказала, и про музыку, и про странный привкус у шоколада на ее торте, так что даже если бы Вова слушал, нить диалога уже давно потерял бы. Амина такие оправдания не воспринимает, так что лишь поджимает губы слегка. — Ты меня не слушал? — Беззлобно, лишь с нотками расстройства на конце предложения, спрашивает она. Голос ее мелодичный, заслушаться просто весьма, Вова это сказать и планирует, думая, что очередной комплимент ее задобрит, как это случается обычно: Семенюк на них не скупается обычно, особенно, когда всем ясно, что это правда. Даже открывает рот, как вибрация телефона на столе спешит его перебить. «СИСТЕМА» Надо же, специально капсом записал, он и забыл как-то. Да и она… Позвонила. Поздно, конечно, почти полтора часа прошло, но позвонила. Вова хлопает глазами неверующе. Он уже и забывать стал, что та должна была позвонить. Девушка слабо толкает его ногой под столом, исключительно чтоб привести Семенюка в чувство, кивая на подсвеченный экран, мол, бери, чего ждешь. Вове повторять дважды не надо, он хватает смартфон и подрывается, уходя в сторону — отчего-то ему кажется, что разговор этот не стоит слышать всем подряд. — Здравствуйте, Владимир. — Едва подносит телефон к уху, отвечая на звонок, слышится на том конце. Настолько непривычно официальным тоном, что на секунду кажется, что это не Алина вовсе. — …Привет? — Девушка напряженно прокашливается в ответ, словно ждет извинений не пойми за что. Вова же на это лишь хмурится. — Я что-то не так сказал? — Прекратите панибратство. — Бездушно говорит девушка. Черт возьми, это Алина вообще? Без привычных, временами обвиняющих тонов она сама на себя не похожа. Вова на секунду отводит телефон от уха, взглядывая на экран, чтоб убедиться: да, действительно, его беспокоит никто иной, как сотрудница системы. — Пани… что? — Вова хмурится. Сама же просила обращаться на «ты», а теперь бросается какими-то заумными словам. Только недавно он ее за отсутствие мягких знаков стебал, а теперь такое. Даже возникают сомнения, та же ли эта девушка, а не просто синтез ее голоса. — Фамильярничать, говорю, прекратите. — Усталый вздох. Знакомый очень, что параноидальные мысли о незнакомом собеседнике даже отступают ненадолго. — Понятнее не стало… — Скорее самому себе. Девушка это понимает, потому не комментирует никак. — Так зачем ты… — Вы. — Поправляет бесцеремонно. Господи, да что с ней такое? — Вы, — Послушно, хоть и не понимая, зачем, переиначивает. — Зачем вы позвонили? — Нарочито выделяя слово вы. У него столько вопросов, но пока он озвучивает только самый волнующий из них. Следующий в списке звучит как «ты что, ебанулась?», как бы грубо он не был сформулирован. — Как я предупреждала, — Предупреждала, действительно. На еще одно сомнение меньше, хоть голос до сих пор звучит крайне незнакомо. — Сегодня мы проводим опрос. Вова замирает неверующе. Опрос? Серьезно? Дыхание сбивается. Он бы запомнил. Запомнил же? Да он каждое слово девушки запоминает как мантру, про опрос он бы ну точно запомнил, а про важную новость, которая требует конкретного времени созвона, ни минутой позже, он и запомнил. Такое было, безусловно. — Ты говорила про какие-то важные новости. — Нет, не говорила. — Нотка нервозности в конце предложения. Та даже игнорирует, что Вова автономно уже перешел на ты. У Семенюка в глазах плывет, жар к лицу приливает и ему становится физически плохо. Он чувствует тянущую боль вдоль всего тела и как начинают дрожать руки, хоть головой и не видит причин для такой реакции организма. Почему их диалоги такие странные? — Говорила, ты сказала позвонить в четыре вечера. Естественно, Рин говорила, он же помнит. — Сейчас без пятнадцати шесть. — Вновь беспечным тоном. — Вы что то путаете. А сейчас, к вопросам… Говорила же? — Это не важная новость. — Дыхание сбивается, становясь громче. Девушка реагирует на все эти странности так спокойно, что кажется, будто ему это все снится. Щипает себя за кисть, пережимая телефон между ухом и плечом. Боль чувствует. Странно. — Да. Это необязательный опрос, я же предупреждала. — Мягче немного, и так удивительно терпеливо, что вопросы в голове у парня увеличиваются в геометрической прогрессии. — Вы могли отказаться от него, но вы согласились. Итак, вопрос первый: как дефектный, ощущаете ли вы… Семенюк пытается выровнять дыхание, вдыхая медленно и глубже. В голове пустота, абсолютный вакуум. — Да что за хуйня с тобой происходит? — Вова говорит это тише намного. Неосознанно абсолютно, просто на секунду показалось, что это самое необходимое, что нужно было сказать. Алина вопрос до конца так и не зачитывает, остановившись в самом начале. Молчит секунду, пять, пока Вова задается вопросом, почему в вечно переполненном торговом центре так до писка тихо. Когда парень уже собирается сказать что-то, такое же неосознанное, как и предыдущая фраза, девушка отвечает. — Владимир, прошу воздержаться от нецензурной лексики, опрос записывается и будет прослушан. Озарение больно бьет по затылку головы. Это намек — такой прозрачный и понятный, но только им двоим. Девушка начинает зачитывать вопрос по новой, но Семенюк ее даже краем уха не слушает, кивая пару раз. — Я понял. Понял. — Повторяет сам себе, негромко. — Это ваш ответ? — Почти незаинтересованно, переспрашивает сотрудница. — Я не буду проходить опрос. — Семенюк кивает. Конечно, он должен отказаться, раз разговор записывается. Какие бы новости не были, навряд ли девушка может их так свободно рассказывать, пока их разговор прослушивают. — А… Может вы все таки… — Начинает Рин, видимо, выполняя нужную программу. Естественно, ее задача провести этот самый опрос, какой бы цели тот не преследовал, а значит в ее обязанности входят и попытки все отказы обратить в противоположное им, и собрать как можно больший отклик, но Семенюк выключает мобильный прежде, чем Алина договаривает. Ей же меньше проблем. Вова запрокидывает голову, наплевав, как странно выглядит со стороны — народу относительно немного в этот день недели. Весь произошедший разговор из него последние силы высосал, будто он мешки тягал, а не участвовал в коротком диалоге на едва ли пять минут. Как же он сыт по горло всеми этими играми, участником которых стал безвольно. — О, вернулся — Девушка замечает возвращение Вовы мгновенно, как он подходит в зону видимости. — Ты лимон съел? Почему ебучка такая недовольная-то? Мат Амины не смешил уже давно, но улыбал каждый раз исправно. Сейчас и на это сил не было — хочется уткнуться в одну точку и просидеть так продолжительные полтора часа.

***

— Так в чем причина? Алексей спрашивает это удивительно неожиданно. Вова почти привык находится с ним в одной комнате, а молчание уже не кажется напряженным и неловким. Но к разговорам Семенюк явно не привык — каждый раз, когда старший подает голос, Вова вздрагивает всем телом, притом весьма заметно. Почему-то это происходит именно во время разговора с Губановым. Тот даже шутил единожды — "Тебя что, дома пиздили? Хули ты так дергаешься то?". Вова тогда только уперся взглядом в пол, промолчав, что в случае Семенюка редкостная удача, и Губанову стоило бы обрадоваться — обычно младший огрызается при первой же возможности, выпаливая что-нибудь оскорбительно-нелепое. Но Леша, по неизвестной причине, воспринимает это молчание по другому, и больше не поднимает тему дома Семенюка первым. Воспоминания о Москве и всем том, что оставлено там, далеко за километры, леса и реки — вечно навеивают тоску на парня. Владимир никогда не плачет, думая о родном доме, да и не расплачется никогда, но каждый раз потеряно всхлипывает. Он так скучает. Он так скучает, что хочется на стену лезть. Или разбиться о нее — Вова так и не определился. Хочется руки вспарывать — и свои, и чужие, но пока он еще в состоянии противится подобным мыслям. Хочется еще хотя бы раз обнять родителей, хоть те и видеть его не желают. Хочется улыбнуться Владе. Обнять Вику, извинившись в миллионный раз, что он такой плохой брат, и в такой же миллионный раз услышать в ответ, что Вова — лучший брат, о котором она только могла мечтать. Это, все-таки, замечательная ложь, которая на слишком короткие пару секунд дает ощущение своей важности, хоть и является лишь иллюзией. Его сестры заслужили лучшего брата. Его родители — лучшего сына. Да что уж там, кажется, даже Губанов заслуживает лучшего соулмейта. А Владимир не заслужил даже шанса на прощение. — Причина чего? — Негромко. Вова складывает руки на груди, лишь на секунду посмотрев на старшего. Дольше взгляд не задерживает: неприятно. — Того, что ты такой ярый противник системы. — Вова замечает, как Губанов копирует его позу рук, складывая их на груди. Под кожей, непонятно почему, начинает неприятно зудеть. — А для этого нужны какие-то причины? — Ну, кто-то же ее любит. И, наверное, есть за что. — Я просто не ебусь в глаза. — на выдохе. Вова упирается лбом в стекло, думая, почему вообще продолжает приходить на кухню. Их разговоры очень короткие, чаще всего они просто сидят в тишине, пока кто-то, не выдержав, не уйдёт. Первым обычно уходит Вова. — Чтобы не верить в систему, достаточно просто снять розовые очки. Губанов прочищает горло. Владимиру кажется, что тот хочет возразить, но тот, на удивление, кивает согласно. — Ты же так же против системы, как и я. — Жмет плечами Семенюк, не переводя взгляда с оконных пейзажей. — Ты и так знаешь ответ. — Ну, я не то чтобы противник. — Начинает Алексей. — Просто смотрю на все это под разными углами. Вся хуйня с родственными душами откровенный пиздеж, но остальное достаточно занятно. С последним утверждением сложно не согласиться. Как явление — система интересный феномен. Но интересен он только тем, кто сторонний наблюдатель, и не является ее неотъемлемой жертвой. Это как наблюдать за муравьями в искусственно воссозданной муравьиной фермой — интересно, но оказаться на их месте ни за что не хочется. И как бы удобно и благородно подобный механизм не выглядит, он не является правильным. Правильно, в понимании Вовы, это встретить свою настоящую родственную душу совершенно случайно, будь то поездка в метро или автобусе, или вылазке в супермаркет за продуктами. Это сразу ощутить, что одна, абсолютно ничем не выделяющаяся девушка из толпы — она, а не кто-то еще. Это, в конце концов, конфетно-букетные периоды, совместные планы, и все стадии влюблённости. Но никак не резкое столкновение лбами с человеком, именуемым "любовью на всю жизнь" — в котором и от любви то одно слово, да и оно — пустое и такое блеклое, что вызывает лишь рвотный рефлекс, но никак не бабочки в животе. И ощущение, что это скорее разочарование всей жизни. Но никак не любовь. — Соулмейты — та еще хуйня. — Согласно кивает Вова. Ситуации, когда оба парня приходят к одному мнению, не противореча друг другу настолько редки, что даже кажутся какими-то неправильными. — Какая может быть любовь в такой ситуации, хуй пойми. Губанов усмехается. — Как кто-то до сих пор может жить, думая, что любовь существует — вот, в чем вопрос. Семенюк цокает, не сдержавшись. Ну, не могли же они согласиться друг с другом полностью, конечно. — У тебя слишком однобокий взгляд на подобное. — Жмёт плечами. Не особо желая вступать в дискуссию, но абсолютно несогласный младший. — А у тебя слишком детские фантазии относительно правды. Вова все таки удостаивает взглядом Алексея, который уже давно поддерживает односторонний зрительный контакт. Неприятно. — С каких пор твои хотелки стали фактом? — С тех самых, когда каждому, даже самому конченному фантазеру уже было ясно, что любовь — хуйня. — Хуйня — тот человек, что заставил тебя так думать. Вова выпаливает это на эмоциях, натурально злясь. По нему ни за что не скажешь — но, в отличие от системы, в любовь он действительно верит. И кто-то посчитает это наивным – пусть так — но лучше миллион раз разбить себе сердце, с разбега прыгая на одни и те же грабли, в поиске своей настоящей любви, чем быть за руку приведенным к псевдолюбви. Алексей смотрит на Вову на удивление потеряно. Так, как будто младший только что объяснял астрофизику, ни слово из терминологии которого не было понятно Губанову. — Я тебя не понимаю... Выдыхает старший, и Вова впервые слышит такую растерянность в голосе Леши, что-то близкое к беспросветному отчаянию. Обычно его голос поставлен и тверден, как монумент, почти осязаемо острый. А сейчас мягкий, и такой граничащий с шепотом. Как бы я хотел сказать тебе то же самое, но ты же не поймешь. Они делят одну участь — окружены кольцом взаимного непонимания. Тут дело не в том, как они говорят, или в том, что не хотят понимать. Они просто абсолютно разные. Даже одно и то же слово, сказанное ими будет иметь один посыл, одно значение, но будет понято абсолютно по разному. Что то на грани абсурда. Или уже за его гранью — Вова не понимает. Опять. — То ты против системы, то за... — продолжает старший. И столь неверная интерпретация его слов поднимает ураган ярости. — Я никогда. Не буду. За систему. — Чеканит, словно топором. Так чётко, что кажется слышен свист разрезания воздуха. Ураган ярости медленно переходит в смерч. Сказать, что Вова — подумать только — за систему, это как сказать, что у треугольника четыре угла. Не то, что глупость, это фантастическая тупость, исправить которую сможет разве что смертная казнь — и не дай бог загробная жизнь окажется реальной. — Но ты сказал... — Я сказал, что любовь — хорошо. С системой это не имеет никакой связи. Их разговоры всегда кончались так — на пике. Оказывались оборванными, и не имели завершения как такового. Вова всегда уходит в порыве ярости — он чувствует, как в такие моменты понемногу начинают зудеть костяшки пальцев, помалу теряя контроль. Легче закончить этот разговор, в сердцах пообещая, что больше не придет на этот гребаный подоконник после полуночи. Что никогда больше и словом не обменяется со старшим — самому же проще будет. И Вова искренне рад, что во время таких обещаний ничем не клянется. Потому что обещание это никогда не сдерживает.

***

Неля проносится между ними как ураган, побежав следом за их с Максом новым питомцем. Кнопа — так они ее назвали, охотно прыгает по характерным Питеру лужам. Вова искренне рад, что эти двое — Нинель и Макс, соответственно — наконец-то решились и завели себе собаку, так, как и хотели. Сейчас у них стало немного меньше времени для того, чтобы встречаться, так как ребята на редкость загружены личными проблемами, и видеть их за какой-то активностью, даже такой элементарной, как игра с собакой, почему-то кажется таким правильным и привычным, словно оно всегда так и должно было быть. На их союз приятно смотреть по многим аспектам, но взаимопонимание, пожалуй, основное. Амина сидит на бордюре, сжимая и разжимая кислотно-желтый мячик, принадлежащий паре соответственно. Со стороны она, кажется, чувствует себя до странного дискомфортно, хотя была одной из первых, кто напрашивался на групповую прогулку, но та раскрывается в полной мере только наедине с Семенюком, а общение с остальными идет как то совсем туго. Вова вздыхает, невольно залипая, как девушка несильно кидает мяч об асфальт и возвращает его в ладони после одного отскока. Владимиру отчего-то на редкость неловко от всей этой встречи, что он и устроил. Все с таким энтузиазмом соглашались, но итог вышел на редкость блеклым. — Амина! — Неля, окликая, машет девушке, что не сразу выныривает из омута мыслей. — Иди сюда. Брюнетка поднимается, выглядя не сильно заинтересованной, но с напускным энтузиазмом исполняет просьбу. Вова мгновенно поворачивается к Шабанову. — Она веселее, когда мы наедине. Правда. Дайте ей шанс. Макс даже опешивает, чуть не давясь горьким кофе из бумажного стаканчика. — Тут вообще нет недовольных кроме тебя, чел. Мы все отлично проводим время. — Делает еще глоток. — Ты слишком нервный в последнее время. Вова думает, что столь частое неловкое молчание, кое повисало каждые пять минут сложно назвать «отлично проведенным временем». Он же не идиот, видит как сложно клеятся их разговоры, а когда все же тема находится, она такая нелепая, что хоть плачь. — Я не недоволен. — Что случилось? — Как обычно, зря в самый корень проблемы и не прерываясь на бессмысленные разговоры. Вова может лить воду в их разговоры сколько угодно, но это не помогает: от Шабанова черта с два что-то скроешь. — Только пару дней назад ты был куда пободрее. Был — слово ключевое, конечно. Семенюк был веселее, его взгляд реже становился стеклянным от погруженности в собственные мысли, и его не мучили мысли, что сказать сестре, день рождения которой через считанные пару-тройку дней. Ему повезло, очевидно — от этого Владимир не чувствует себя ни на грамм лучше, но хотя бы засыпает с уверенностью в завтрашнем дне. Его соулмейт не накинется на него с ножом, не будет придумывать причины почему они идеальная пара, и как только Губанов узнает, что их сожительство можно расторгнуть, можно не сомневаться — они разойдутся как в море корабли, и больше не будут обременять друг друга, как это происходит сейчас. Максим сказал, что мысли свои парень слишком часто централизует на одних только отношениях с Губановым, и мягко намекнул, что это не очень-то здоровая одержимость, которую нужно обрубать на корню, а не подкармливать новыми причинами загнаться. Семенюк кивает согласно — действительно, в чем смысл повторять, что все хорошо? Он же знает. Самовнушение? Оно ему не нужно абсолютно, мысли просто из раза в раз сами возвращаются к этой стези, словно чтоб напомнить. — У Влады подбор скоро. — Сестры твоей? — Вова хмыкает положительно. Как будто Шабанов и вправду мог забыть о подобном и ему в действительности требовался ответ. — Через сколько? — Не больше, чем через неделю. — Расплывчато отвечает Семенюк: ему самому бы свериться с календарем. Видит, как весело смеется Неля, когда Амина прыгает вокруг ее собаки, подобно кролику. Наверное, он и правда слишком любит все драматизировать. Вредная привычка для и без того не радужной ситуации. — Не хотите отпраздновать? — Макс звучит искренне заинтересованным, да так, что даже верится. Ему бы в театральное училище, а не где он там работает. Вова головой качает — толку-то, праздновать день рождения без непосредственно именинницы. Да и праздник этот, в силу обстоятельств, будет едва ли радостнее похорон. — Хочу чтоб это все закончилось. Максим хмыкает. — Все? — Переспрашивает, требуя пояснения. — Вот это вот. Система, день сурка, подобное. — Выдыхает. — Заебало, честно говоря. Вова до сих пор не привык, что Макс, тот кто выдает нелепые и дурацкие шутки конвейером, может вот так переключаться, словно по щелчку. Ему странно, что человек который только что едва ли не самолично лезет в костюм клоуна, уже через секунду ныряет в обличие личного психолога Семенюка, и последний, право, не знает как на это реагировать. — Недолго осталось. Месяц уже к концу подходит, так и год пройдет, не заметишь. — Ободряюще похлопывая по плечу, улыбается Макс. Вова вздыхает, не сдерживая улыбку. Кивает Шабанову, одними губами говоря «Спасибо». Друг улыбается еще шире, утвердительно покачивая головой, мол, понял. — А вы-то чего там встали? — Не боясь сорвать голос, кричит Неля. Вместе с Максимом и Вовой на ее крик поворачиваются еще полпарка минимум. Амина, стоящая рядом, подпрыгивает на одной ноге, размахивая рукой. — Идите сюда! Вова вновь не сдерживает улыбки. Амина и впрямь копия его сестер, с Нинель так тем более— если бы не яркие волосы Нели, он бы издалека даже их не отличил. Почти как дома. Макс явно неправильно трактует его полный теплоты взгляд, и прежде чем начать двигаться пару раз играет бровями. Семенюк в ответ на это лишь несильно бьет его в плечо. Им определенно стоит еще раз сходить на прогулку такой компанией — голова парня давно не испытывала такой приятной пустоты.

***

Вова открывает дверь с ноги, только после удара громоздкой двери об тумбу вспоминая, что часы показывают около пол первого вечера, а Карина с ее идеальным графиком сна терпеть не может ранние пробуждения. Когда кот прибегает на шум, с удивлением наблюдая за каплями воды, что стекают по ветровке и волосам, разбиваясь об пол, Семенюк вспоминает, что Козыревой сегодня дома нет. Это радует неимоверно, потому что в ином случае, дверь бы уже стукалась не об тумбу, а об лицо младшего. Поворачивая голову в сторону кухни, Вова натыкается на пару удивленных глаз, и младший едва удерживается от того, чтоб не прыснуть с комичности этой реакции. Ну конечно, кого тут еще можно застать в такое-то время. — На улице такой ливень, пизданешься! — С придыханием и даже каким-то восторгом в голосе, говорит Семенюк, что посылу предложения не соответствует от слова совсем. Губанов спускается с подоконника, хмурясь вдвое сильней. — Ты наебенился, что-ли? — Пил я последний раз на свой день рождения, так что нет. — Кроссовок расшнуровывается и стягиваются с каким-то парадоксальным трудом, пока старший удивленно наблюдает за дерганными движениями, прикидывая в голове, какую из спасательных служб в таких ситуациях нужно беспокоить. С трудом поборов обувь, Вова поднимает взгляд, на секунду встречается с Лешей глазами, поясняя причину своего веселья. — Энергетики. — Энергетики? — Переспрашивает Губанов. Не понимает, почему напиток так отразился на настроении младшего. — И сколько ты выпил? — Достаточно для того, чтоб начать беспокоиться, что случится, если я не посплю хотя бы пару часов. — Вова нагибается к оставшемуся кроссовку, а в его рюкзаке c глухим звуком удара бьются железные баночки. И что это за банки понятно без слов. Губанов усмехается. — Попробуй только откинуть копыта в этой квартире. — Беззлобно. — Ого, переживаешь? — С шутливой обидой в голосе отвечает Семенюк. Алексей поднимает брови удивленно, очевидно думая, что должно случиться, чтоб Владимир был настолько в хорошем настроении. Игривый Вова. Звучит как небывалое проклятие. — Скорее надеюсь. Твою смерть я переживу, а злость Карины навряд ли. — Вот тебе и соулмейт, блин. — Блин? — эхом отзывается Алексей. — Как давно ты стал заменять мат на ебаный "блин"? — Это ненадолго. — Вова кидает куртку на пуфик у двери, вытягиваясь. — День хороший. — Так. — Губанов, явно забавленный настроением парня, даже сам улыбается. Едва ли, и как-то измученно, но улыбается. — И что же должно было произойти? Вова почти говорит, с кем был, но забывает, что кроме Амины, имя которой тот и без того вечно не может запомнить, он и не знает. У них были эпизоды, когда Губанов интересовался, куда и зачем уходит Семенюк, очевидно ради приличия и самой жалкой попытке «поддерживать отношения». Когда тот ходил погостить к Неле и Максу, например, в силу их не шибко близких отношений называть имена и рассказывать кто это такие принципиально не хотелось. «Друзья» — все, что он говорил, а на последующие вопросы вроде «какие» отвечал односложными прилагательными. На том разговоры и кончались. — С друзьями гулял. Там Амина была, в маске такая, помнишь? — Зачем-то рассказывает Семенюк, хотя причин для подобного у него нет. За него говорит настроение, наверное, по крайней мере так легче думать. Губанов, на удивление, явно его слушает, кивая по ходу рассказа. — Ну вот, мы в общем прогулялись, а друзья у меня еще собаку завели, короче… Весело было. — Настолько, что скупил энергетики на все системные выплаты? — Несмотря на странную попытку задеть, которую Алексей мог бы сюда закладывать, звучит тот на редкость безобидно, как будто это дружеский упрек. — Не на все. — Поднимая палец вверх, мол, как ты можешь наговаривать на меня нечто подобное. — Только на половину. Губанов закатывает глаза. Без этого своего надменного вида, как это случалось регулярно. Кажись, хороший день был не только для Вовы. Старший оборачивается, делая первые шаги по направлению к кухне, но Семенюк его останавливает. — А ты сколько энергетиков можешь купить? — Столь странная подводка к волнующей Владимира теме даже ему кажется глупой, не говоря уже о Леше. Тот чуть не запинается о свою же ногу, поворачиваясь с таким лицом, будто Семенюк сказал что-то несвязное абсолютно. Хотя, учитывая, какой идеальный до невозможности этот Губанов, энергетики с ним и вправду не связаны никак. Вова жмурится на секунду, думая, как вообще можно было сформулировать нечто такое — скажи он прямо, и то менее нелепо звучало бы. — Э-э… Не знаю? — Вместо очередной подколки, вполне серьезно отвечает Леша. Это удивляет настолько, что неловкость после глупого вопроса мгновенно осела где-то внизу, как незначительная пыль, сменяясь кристально чистым удивлением. — Не пью подобное, к чему вопрос? Неужели и вправду, какого-то жалкого месяца хватило, чтоб их отношения с натяжкой можно назвать «нормальными»? Такой уровень, что выше «терпимо», потому что Семенюк уже очевидно не испытывал жгучей ненависти только от того что они в одном помещении. Он не испытывал буквально ничего — что есть тот в комнате, что нет. Теперь они могут разминуться в коридоре без этих взглядов, каждый из которых выразительно показывает, что случилось бы, будь убийство сожителя легальным. Любое случайное касание отзывалась волнами жгучей боли вдоль места касания, и все, что хотелось — тщательно отмыться хозяйственным мылом и металлической губкой, сдирая кожу, а теперь он бы даже и не заметил. Не друзья, безусловно, но явный прогресс — пару месяцев назад, Вова уверен, помести его в комнату с дефектным, парень бы и живого места не оставил от последнего. Он вырос? Странно так говорить, прошел лишь какой-то месяц, и пусть именование «дефектным» одинаково неприятно слышать как по отношению к себе так и находится в окружении таких… Но все стало куда проще, потеряло свое первоначальное значение. — Мне интересно, одинаковые ли у нас выплаты от системы. — Жмет плечами, сразу после понимая, как странно звучал, спешит оправдываться. — Не то чтобы это имело какое-то значение, то есть… Ну… Даже если платы у тебя больше, мне в общем интересно, а не цифры, Амину вообще никак не заставишь говорить, и… Семенюк натыкается на взгляд Алексея — смесь очевидного непонимания и безуспешных попыток понять, о чем речь. — Выплаты? — Медленно, почти по слогам, словно впервые услышал это слово, проговаривает Губанов. — От системы? — Да. — Кивает Вова утвердительно, указательными пальцами очерчивает прямоугольник в воздухе. — В конверте такой, синий, Карина принесла, сказала, для всех дефектных… Леша смотрит куда-то вверх и влево, хмурится, пытаясь вспомнить. Владимир поднимает брови — это же сколько нужно в месяц получать, чтоб внушительные деньги от системы, на которые без преувеличения можно жить и так просто забывались? — Синий конверт, говоришь? — Задумчиво, пока в его глазах не появляется просвет осознания — А-а, я понял о чем ты. Наверное, одинаковые. Вова смотрит на Губанова какое-то время, но тот, бессловесно, лишь смотрит в ответ. — И все? — А что ты хочешь еще услышать? — Спрашивает, невинно хлопая глазами. Вова не знает, что на это сказать: он ожидал услышать что-то еще, а что именно даже понятия не имеет. Просить точные суммы, конечно, странно: он же только что утверждал, что ему интересно в общем, переспрашивать будет странно. — Будто ты сам не знаешь, сколько там. Младший кривит уголком рта. Крайне мутный у них диалог. — Как-то ты очень… Размыто отвечаешь. — Подмечает Вова. Он бы и правда не злился, окажись выплаты старшего больше, да и это логично вполне. Но вот почему Губанов так желает не договорить, он не знает. Все еще страдает от недоверия? — Прости, вплоть до копеек не подсчитывал. — А примерно? — Владимир опирается на стену в дверном проеме, точь-в-точь копируя позу старшего, и то как тот опирается на тумбочку. — Ну вот у тебя сколько? — Игнорирует вопрос, особо не стараясь как-то незаметно обхитрить младшего Вова закипает. Неспешно, но ощутимо — как это бывает когда он раздражен. Его рука неконтролируемо, едва заметно вздрагивает, когда тот резким толчком отталкивается от стены, да так что даже Леша всем телом немного подается назад. — Нормально! Я у тебя спрашиваю! — Ну вот и мне столько же. — Улыбается тот словно хитрый лис, немного поднимая подбородок. Ему что, так нравится издеваться? — Ты только что говорил, что не знаешь, одинаковые ли они. — Подчеркивает несостыковку, на полсекунды задумываясь, как часто Алексей его подобным образом откровенно наебывал. Сейчас-то он не старается и все равно соскакивает с вопроса, потому что Вова просто не может заставить его отвечать. А если захочет, наверное, во что угодно сможет заставить поверить Семенюка, будь это ему надо. — Нет, не говорил. — Лжет не краснея. Это злит еще больше. — А вот и… — По детски, что не может не насмешить старшего, который только рад попрекнуть Семенюка в его «ребяческой инфантильности», тему которой почти всегда поднимает, сиди они на подоконнике. Из рюкзака Вовы едва слышно звучит звонок телефона, на который он оборачивается сиесекундно. Не вовремя, как обычно — будто вся вселенная готова стелиться под чужой волей, лишь бы даже такая гнусная вещь как ложь прошла у Губанова идеально. Гудок звенит пару раз, прежде чем Вова бросает на старшего беззлобно-обидевшийся взгляд, и в два скачка добирается до рюкзака, подхватывая тот и так же быстро перебираясь в зал, не замечая, как сдавленная улыбка смотрит ему в след. «Влада» с эмоджи фиолетового сердечка на конце — цветом, что исключительно с ней и ассоциируется. Как и запах после дождя, затянутое грозами небо: все это он вкладывает в звучание ее имени. Он бы хотел игриво-упрекающе поднять звонок, и сказать о том, какой важный диалог она сорвала, но не станет. Они так долго не созванивались, просто прекратив в один момент — точнее, прекратила сестра исключительно. Вова, по неизвестной даже ему самому причине, ни разу не звонил ей первый. Как-то ни смысла, ни повода не видел, ему бы свериться с календарем и понять, какой сейчас день июня вообще — время летит слишком уж незаметно. — Хай, малыха, как настроение, как сама… — Первый подаёт ей голос Вова, тянется к настенному календарю: тот удачно расположен в гостиной. Отметки на нем всегда проставляла Карина, чтоб никто другой не потерялся в числах, но Семенюк и так умудрялся забываться. Надо же, прошел весь июнь. …Весь июнь. — У меня неделю как прошел подбор. Лязг стали и дребезг металла в ее голосе — вот, что встречает Вову вместо теплого и когда-то привычного приветствия. Аттракцион под названием жизнь вновь начинает свою активную работу для единственного пассажира.