Карминный

Больше они об этом и вправду не говорят. Как и вообще ни о чём. Морти просыпается в корабле на полдороги к дому - голова раскалывается, руки и ноги как каменные. Рик сухо посмеивается и говорит, что это похоже на похмелье, прежде чем всадить ему в плечо вторую дозу противоядия. Смит замечает разбитые в мясо костяшки Санчеза, но предпочитает проигнорировать. За сегодня он уже сказал достаточно. Слова подвели его, и, в общем-то, сегодня - один из тех немногих дней, когда общество деда вдруг становится попросту невыносимым. К счастью, приключений в ближайшие часы можно тоже не ждать, впечатлений хватило. Можно, пребывая во всё ещё немного сонном состоянии, свернуться калачиком на сиденье и смотреть на звёзды, равнодушно сияющие издалека. - Не хочешь спросить, как мы выбрались? - интересуется через некоторое время Санчез, делающий одновременно с этим вид, что он вроде как поглощён дорогой. Барабанит ладонями по рулю, готовый материть встречные транспортные средства. Морти чертит на запотевшем стекле члены и груди, апатично отвечая: - Не-а. - И что было дальше?.. - Не-а. - Дерьмо, - поджимает губы Рик. - Ага, - роняет Смит, утрамбовываясь ещё плотнее. Остаток пути проходит в молчании. После приземления всё тоже идёт по плану. Санчез роняет себя на диван, окружаясь всевозможными сомнительными бутылками и надолго попадая в их горько-сладкий плен, а его непутёвый внук, преодолевая ломоту в костях, поднимается наверх, оставив позади двенадцать ступенек и веру в человечество, и садится за уроки. Он уверен, что в школу не пойдёт и завтра, но находит, что что-то чуть менее непознаваемое утешило бы его хоть немного. Примеры по математике тут явно не годятся - возможно, английский или рисование, рассказы Рэя Брэдбери, ну, может, история, прекрасная в своей тоскливой однообразности. Если честно, что угодно, на что Морти кидается с волчьим голодом, увещевая себя, что скоро он поумнеет и от него будут зависеть все судьбы мира, а Рик постареет и станет слюнявым маразматиком с парализованными конечностями. Конечно, в это никто не верит. Так, в рамках сладкого вымысла. С другой стороны, именно младшему Смиту придётся выгребать за ним дерьмо; всё как всегда. Он до вечера сидит над пустым тетрадным листом, глубоко замкнувшись в себе и воображая другие реальности - ту, в которой они полетели в другое место; и ту, где они не выбрались живыми; ну и, разумеется, ту, где Санчезу было не похуй (или, наоборот, больше похуй, чем только можно вообразить) – он просто сказал всё, что от него требовалось, обнял внука и пошёл бухать с чистой совестью. Может, Морти с таким дедом живётся гораздо лучше. Это всё, разумеется, только теория, но к чему ещё стремиться и о чём ещё мечтать? Смит считает клеточки вдоль и поперёк, сбивается и приходит к выводу: академиком ему никогда не стать. Вечером приходят взрослые - Джерри, мотавшийся по собеседованиям, а после уплетавший за обе щёки мороженое в парке; Бет, усиленно работавшая, теперь уставшая и более-менее довольная собой; Саммер, после школы зависавшая у подружек или обжимавшаяся с кем-нибудь за углом. Все они вели нормальную человеческую жизнь, не без мазохизма думает Смит, укрепляясь в желании не спускаться к ужину, даже если там не будет Рика. Так и сообщается матери, заглянувшей к нему на мгновение, ещё до того, как она успевает переступить порог. Бет, конечно, чувствует: что-то не так. Не слишком уверенная в своём авторитете, она перешагивает невидимую грань, отделяющую мир Морти от безликого коридора, и садится на самый край кровати. По лицу видно, как ей не терпится спуститься и впиться зубами в сочный стейк. Кроме того, реклама в интересном ей телешоу, скорее всего, близка к концу. Морти почти снисходителен, но лежит, отвернувшись к стене. В такие дни ему всё не нравится. - Вы плотно пообедали в какой-то космической забегаловке? Скорее всего, дед тоже не вышел к ужину. Он вообще редко ест с семьёй. Теперь Смиту хочется общества, он даже приподнимается на локтях, но из рта льётся, пачкая простыни через плед, ленивое: - Ага, типа того. - Уверен, что не голоден? - Бет встаёт, она уже на полпути к двери, что если сейчас спросить у неё: "Ма, слушай, ты правда меня любишь? Не больше Рика, конечно, но хотя бы больше Джерри?". Увы, взрослые парни так не делают. Какое огорчение, отвращение и разочарование - быть взрослым в этом доме, раз уж видишь только взрослых, у которых серьёзные проблемы. - Да, мама, - Морти примерно опускает глаза. Он редко зовёт её так в глаза, он почти в отчаянии, но, видимо, это считывается ей как раздражение по поводу вторжения в личное пространство. Бет неловко улыбается, бросает ещё что-то дежурное и плотнее обычного закрывает дверь. Младший Смит ненавидит себя сильнее всего на свете ещё минут десять - потом к нему заглядывает Саммер, точнее, не целиком, а её широкий лоб, копна рыжих волос и ехидный до прожигания предметов насквозь голос: - Я знаю, что ты голоден. Предки смотрят телик и почти добродушно настроены, а Рик не появлялся из гаража - судя по количеству пустых бутылок в мусорном ведре, он явно перебрал. Что бы там с тобой ни случилось, ты можешь спуститься и ухватить немного еды, вряд ли тобой кто-то заинтересуется. Дверь захлопывается. Сестра звучно шагает в свою комнату, мыча под нос какой-то прилипчивый мотив. Морти почти благодарен и слегка зол - кто любит догадливых и понимающих? Конечно, обида и негодование сильны, но бурчание голодного живота - всё-таки доминантный фактор. С Риком начинаешь относиться к жизни проще. В смысле, быть нелюбимым всё ещё неприкольно, но по шкале всех горестей мира это определённо лучше, чем смерть или гибель членов семьи (от твоих собственных рук). Решаясь, младший Смит спускается вниз и наскоро перекусывает салатными листьями... точнее, начиная с них, переходит к серьёзной пище и даже закусывает конфетами. Отравление даёт о себе знать, но всё же вопреки тошноте хочется радоваться жизни, пока есть такая возможность. После ужина Морти даже находит в себе силы присоединиться к родителям. Он делает это реже, чем стоило бы, учитывая, как приятно просто смотреть не напрягающее человеческое шоу, обмениваясь саркастичными комментариями по поводу участников. Жаль, что Саммер тут не сидит - скорее всего, к этому моменту она уже сбежала по подаренной дедом верёвочной лестнице из окна. Без неё вечер выходит каким-то даже слишком мирным. Сидя посередине между родителями, младший Смит чувствует себя гораздо лучше. Ему кажется, он готов остаться в таком положении навсегда, но в итоге Бет гасит экран и гонит вяло сопротивляющегося Джерри мыть посуду. Волей-неволей приходится шевелиться. Тем более, отец, ищущий, на ком бы отыграться, в кои-то веки интересуется у сына, как поживает его домашнее задание. Морти поспешно ретируется; вдогонку ему несётся смех обоих родителей. Чувство наполненности теплом так непривычно ощущается у сердца, что приходится остановиться на полпути на лестнице и сказать самому себе: это был офигенный вечер. Жаль, что подобные едва ли повторяются и раз в полгода. Взрослые - такие тупицы, а дети у них получаются и того хуже. Грустная, грустная правда жизни, и Смит со всей категоричностью подростка говорит себе, что не будет таким - а точнее, просто не будет заводить детей, чтобы не наблюдать ещё и за тем, как их жизни катятся по пизде. Своей ему вполне хватит – но тоскливые мысли, не соответствующие общему весьма положительному настрою, быстро испаряются без следа. Морти боится, что это чувство счастья растает так же легко. Поэтому он решает сразу заскочить в душ, смыть с себя остатки горестей и лечь спать. Вдруг утром станет ещё лучше. Всё работает как надо. Морти заползает в свою старую, разношенную и приятную на ощупь пижаму; потом крадучись проникает под одеяло. Не хотелось бы, чтобы что-то пошло не так хотя бы до утра, поэтому страшно потревожить даже складки на одеяле. Смит сначала сжимается, максимально нагревая пространство вокруг себя, а потом уже, расслабляясь, вытягивает руки и ноги. Ему становится так хорошо, что он засыпает мгновенно. Кошмары милостивы и не тревожат его до двух утра. Но потом вместо страшного сна его ожидает ещё более ужасающая реальность. Морти будит звук поворачивающейся ручки. Первая мысль - когда даже мозг ещё не проснулся: надо было запереть замок. Потом-то на ум приходит, что Рик давно выломал всю с тщанием установленную систему задвижек в комнате своего внука - зов приключений, мол, не может быть проигнорирован. Это всегда некстати - но, утешает себя Смит, может, в этот раз всё менее прозаично. Может, Санчез решил полюбоваться на спящего внука, ничего криминального и потенциально опасного для жизни. Ну, или это вообще не он - мало ли, кому из родных по ночам не спится. Ну, или всегда есть вариант с грабителями... Вот это уже нагоняет тревогу. Не особо контролируя себя спросонья и не задумываясь о последствиях, Морти поднимается на локтях и зовёт: - Рик? Тень, за спиной у которой приглушённые коридорные лампы, привыкшим ко тьме глазам кажущиеся невыносимо яркими, не имеет лица и голоса. Она со стоном вваливается за порог и, шатаясь, бредёт к кровати. Это изначально не сулит ничего хорошего - Смит мгновенно жалеет, что подал признаки (жизни) бодрствования, но эту ошибку уже не исправить. Монстр, слепленный из темноты, ужасных решений и алкоголя медленно надвигается на него, икая и пошатываясь. - Всё в порядке, Морти. Это я, Морти. Всё хорошо, - край матраса заметно прогибается. Пьяный Санчез весит целую тонну и почему-то уверен, что его присутствие должно успокаивать. Смит лучше знает насчёт таких вечеров - он максимально группируется на другом краю кровати, поджимая под себя ноги, всем видом выражая сонное равнодушие. Увы, такая манера поведения с Риком работает лишь в половине случаев. Сегодня - явно не особо везучая ночь для обоих. - Ты меня вообще слу-у-уу-шаешь? Дед наклоняется ниже. Одуряющее амбре, скорее всего, алкоголь и внеземные наркотики. Морти рефлекторно накрывается одеялом по макушку, повторяя себе мысленно заевшую мантру: хватит на сегодня Рика, хватит, пусть он просто уйдёт, пусть ничего не случится, ну пожалуйста, ну пожалуйста... Очевидно, нелепая мольба тоже ни к чему не приводит. Богу всё равно, любым богам любых вселенных, Санчез обычно невольно старается им соответствовать - или они ему? Но сегодня он обиженно бурчит, не найдя в себе сил встать и привалившись на край подушки: - Б-боже, Мррр-орти. Неужели ты всё ещё дуешься? - Я хочу спать, Рик, - он липнет к стенке, заранее зная, что это вряд ли спасёт, там, от неловких объятий или блевоты в постели, смотря насколько далеко Санчез успел зайти. Судя по тому, что начал он ещё днём, второй исход вероятнее - ну и хер бы с ним, всегда можно оставить эту кровать в полное распоряжение деда и уйти спать в его комнату, в худшем случае - на диван в гостиной. А уж если удастся спасти одеяло и подушку, стало быть, и эта ночь ещё может оказаться не такой плохой... - Я тебе не верю, - Рик нечаянно, но очень уж больно пихается своими острыми локтями, придвигаясь ближе, точнее пытаясь - и спотыкаясь даже лёжа. - Ну же, Морти, если тебя что-то не устраивает, скажи честно. - Меня не устраивает, - Смит не выдерживает, голос его всё же даёт обиженного петуха. Опасный знак, не стоило бы выражаться так открыто. Пьяный Санчез непредсказуем, как шерстистый носорог, только, в отличие от вышеупомянутого, ещё не вымер. С ним лучше вообще не взаимодействовать, но это сложно сделать, когда он напирает на тебя изо всех сил и, кажется, нарывается на конфликт, как обычно, - то, что ты лежишь в моей кровати в два ночи. И от тебя воняет. Я просто хочу спать, Рик, давай обсудим это утром, ладно? - Но ты же хотел любви, Морти, - Санчез неопределённо тянет его имя. - Что, по-твоему, любовь - это удобно? Что ты вообще знаешь о любви, щ-щенок? Самоуверенный, наглый, неблагодарный жбан конского навоза... - то, как Рик возится на его кровати в уличном грязном шмотье и, скорее всего, ботинках, устраиваясь поудобнее, окончательно выводит Смита из себя. - Я не хочу говорить об этом сейчас! - выходит даже слишком громко. Да, тормоза уже сорваны, поэтому Морти, сам себе противореча, продолжает нагнетать. - Да, я считаю, что любовь - это забота, а ты делаешь прямо противоположные вещи в любое время, даже прямо сейчас! Но, серьёзно, Рик, тебе стоит уже разобраться со своим дерьмовым эгоизмом самостоятельно! Ты же не "бесполезный хлам" и не "кусок дерьма", не дави на меня своими проблемами! Я тебе не нянька! В тишине слышно, как срывается дыхание Смита. Он снова поздно спохватывается, что должен был говорить тише (ещё лучше – вообще ничего не говорить, тем более не показывать, в каких деталях он запомнил каждое дневное оскорбление); впрочем, специально для таких случаев Санчез подвесил над его комнатой срабатывающее от случая к случаю силовое поле, не дающее звукам прорваться наружу. Пусть родители спят спокойно, что ли. Пусть Саммер завтра проснётся по будильнику и пойдёт в школу, стеная, что это кара божья... Может, она и права. Морти ведь правда нравится зависать с Риком, но иногда это просто больше, чем может осилить подросток с комплексом неполноценности. От этих мыслей Смит почти остывает, хотя он ещё слишком зол, чтобы произнести это вслух. А Санчез уже слишком пьян, чтобы прислушаться. - Вот как, - от того, как отчётливо звучит его голос, у Морти мурашки табунами рысят по коже. - Думаешь, это и правда любовь? То, что ты описываешь? То, как себя ведут твои родители? Ну и, разумеется, то, как ты ко мне относишься? - смех ещё не разбитый, но где-то надтреснутый; не грустно, а ещё больше жутко; не обнять деда, а прятаться. Но где на земле существует место, в котором можно укрыться от Рика, возжелавшего поговорить по душам? Смешно даже пытаться. - Это ничем не похоже на настоящую любовь, ты, жучиный мальчишка. Это самое настоящее приспособленчество - да ты оглянись вокруг! Твои родители просто привыкли сраться друг с другом по пустякам и обвинять друг друга в просранных возможностях. Бет нравится срываться на Джерри, а его вполне устраивает жить на её деньги. При этом каждый из них полагает, что он – жертва, - и это ты считаешь образцом отношений? - Нет, - говорит Морти. - Не считаешь? - как будто искренне удивляется Санчез. - Не говори так о моих родителях, Рик. Они и твоя семья тоже. - Блядство, - хихикает дед. - Чёрта с два, слышишь? Ты считаешь, серьёзно, что если поступать правильно и делать хорошие вещи, кто-то будет любить тебя за это? - Смит не отводит взгляд от стены - не хочется снова краснеть, мямлить заведомо неверный ответ. Как бороться за свои убеждения с чемпионом по холиварам, умеющим метко втоптать любой твой робкий аргумент в грязь? Чёрт возьми, Санчезу даже не надо слышать ответ. Ему и без этого достаточно смешно и нихуя не стыдно. - Тупой Морти. Вот поэтому-то ты навсегда останешься не у дел, а Джессика предпочтёт тебе любого мужика с яйцами, у которого будет настроение тиснуть её к стенке в школьной подсобке. Любовь - это прежде всего катастрофа. И выиграет в картишки в итоге даже не тот, кто смухлюет лучше, а тот, кто оставит более глубокий шрам от поножовщины после, и уж точно не тот, кто будет придерживаться правил и пытаться остановить кровопролитие. Тебя, - Рик выплёвывает это с особой нежностью, - убьют первым. - Чёрт подери, Рик, - Смит, конечно, как всегда заворожен, одурманен этим дешёвым пойлом импровизированных от первого до последнего слова речей, но линия его губ слишком ломкая. Ещё немного - и... Нет уж, только не второй раз за день. - У меня всё будет не так, клянусь тебе, - это почти вдохновение. Отчаянная отсрочка неминуемого на краю пропасти. Так легко забыть своё собственное, себе же данное обещание не ввязываться в экзистенциальные споры с пьяным Санчезом. - Ты описываешь свою картину мира, п-потому что ты не знал ничего другого. Ты всегда был крутым чуваком и умел завораживать людей своим мудачеством. Но я-то другой. Вот увидишь, я со временем докажу тебе, что могу больше, чем ты обо мне думаешь. Может, я, типа, не стану гением, но я, по крайней мере, проживу свою жизнь так, чтобы не разочароваться в ней. Ну, я надеюсь. Всего несколько ноток язвительности в последних фразах. Это как с магией - никогда не знаешь до конца, на что повлияют твои слова. С наибольшей вероятностью такие нескромные намёки доводят пьяного в стельку Рика до слёз или заставляют его уйти. Эта ночь, видимо, совершенно не приспособлена для риска, а Морти в этот раз играл с огнём слишком долго - неудивительно, что искра падает в лужу бензина и начинается пожар. В следующий момент Санчез вдавливает его в кровать до боли и нависает сверху. - Ты жалкий, - практически слышно, как скрипят его зубы. - Ты ничерта не сможешь без меня добиться, М-м-морти. Ты думаешь, что ты, блять, понимаешь, о чём говоришь? Посчитай, ёб твою мать, сколько раз ты уже был бы мёртв без меня, и задумайся! Я удивляюсь, как в твоей голове остались ещё хоть какие-то мысли, кроме моих. Когда я уже покончу с этим маразмом... Вспышка гнева временно иссякает. Рик сползает пониже и вяло утыкается носом в футболку Смита - давно не спал, слишком много выпил, ему отвратительно хуёво, пустой желудок словно наизнанку выворачивает. Морти, всё ещё несколько испуганный, но уже научившийся в такие моменты рассеивать внимание и не зацикливаться на словах, почти участливо похлопывает деда по плечу и мысленно заводит очередную мантру: если уж его вырвет, то только не на меня, пожалуйста, господи, только не это снова... Всё обходится как нельзя лучше. По крайней мере, до того момента, как Санчез поднимает голову. Потому что в его глазах пляшут все демоны ада и это оглушительно не к добру. - Милое дитя, М-морти, - подозрительно ласково, даже слишком сладко. Чувство такое, будто тебе в глотку засыпали сахар кубиками, а для лучшего проскальзывания залили это дело сверху горячим вином, нет, прямо-таки раскалённым. - Старательный, славный мальчик, - Рик смеётся, с ёрзаньем придвигаясь чуть ближе. Ему отпадно весело, он горячий, будто в лихорадке, дыхание такое пьяное, что от одного нечаянного вдоха голова кружится, а синяки под глазами в темноте не видны совершенно. Столь близкий контакт заставляет Смита вспотеть - кажется, острые рёбра Санчеза могут нечаянно вспороть чужой живот при любом неосторожном движении. - Мне, конечно, кхе-кхе, нравится твоя теория, но ведь ты-то меня любишь совсем не за всё хорошее. - Ну, почему же, - Морти рефлекторно отодвигается. - Иногда ты, эээ, бываешь заботливым и даже сентиментальным... ты рассказываешь мне всякие вещи... Источник мыслей быстро иссякает. Смех Рика меняется - больше никакого стекла, что-то другое, до банального раскатистое, переходящее в кашель. Откатываясь в бок, Санчез жестом фокусника сдёргивает одеяло - на Смите старая короткая пижамка с космическими кораблями, странное смущение, дурное предчувствие и больше уже ничего. Это кажется старику забавным - видимо, теперь его всё смешит, что, конечно, странно, но лучше, чем слепая ярость или смертная тоска. - Я пок-к-ажу тебе, как выглядит настоящая любовь, засранец, - руки Морти непонятным образом в момент оказываются задраны выше его головы, а Рик болезненно стягивает их ремнём, приматывая спинке кровати. Это странно - пока ещё не страшно, но где-то уже на грани. Смит предпринимает первую неловкую попытку не то что выбраться, а хотя бы пошевелиться, заведомо провальную. - Рик!.. - он пытается вместить в одно слово все свои переживания (нарастающую панику, напряжение, недоумение), но Санчез, как всегда, не прислушивается. - Я ещё даже не начал, - он помпезно закатывает глаза и коротко оглядывает дело рук своих. Удовлетворённо замечает: - Ну, ладони у тебя свободны. Загибай пальцы, су-у-у-ченька. - Рик! - рот Смита болезненно кривится вопреки его желанию. Кромешная комната ещё в большей степени обрастает тенями, когда Санчез своими вечно холодными пальцами задирает вверх футболку, не давая себе времени задуматься, а Морти - хотя бы вдохнуть полной грудью, чтобы закричать. С таким трудом набранный воздух встаёт поперёк горла, когда Рик коршуном падает на бледную грудную клетку и, вцепляясь чем-то промежуточным между губами и клыками, оставляет первый засос. Глухо стонет. Срывается на ещё один и ещё один. - Пове-е-ерь, Морти, это единственный способ понять. Я покажу тебе. Слова - ничего не значащий хлам, Морти. - Чёрт возьми, Рик, отъебись, это попросту отвратительно! - кричит он, но сам не слышит своего голоса. О, это не заставило бы лампочки в списке зажечься жёлтым; тем не менее, это определённо пробуждает в грудине Смита какой-то глухой, тускло и смрадно пылающий пламень. Он бродит под кожей, не находя выхода - каждый новый синяк приравнивается к зажжённому костру. Дикие и свободные стойбища пещерных людей никогда ещё не были так ярко освещены. Рик сказал загибать пальцы, конечно, но Морти незамедлительно сбивается со счёта - хотя бы потому, что дёргается, крючится, извивается и умоляет перестать (с каждым мигом - всё тише и тише). Это чувствуется почти как удары, всё бы ничего, нет ни капли плохого и невыносимого в пощёчинах, как же, чёрт, нет... У любви (почти уверенность) не может быть таких голодных глаз. И всё-таки Смит вынужден признать (если он ещё может соображать), что ещё никогда не видел ничего подобного. В его системе ценностей этому нет названия. Почти открытие - географическое, химическое, физическое. Неизведанный континент с дикими животными, подыхающими от бешенства и паранойи; химическая реакция, весело и игриво разносящая их тела на составные части за секунды до прибытия подмоги и/или замены; сила трения, необходимая больше воздуха, когда ладонь Санчеза, большая, широченная, как водное пространство до горизонта, такая же холодная и не подчиняющаяся ничьим приказам, вдавливается в пах Морти, не лаская, но сминая и терзая, срывая с губ нечеловеческие (усилия сдержаться и замолчать, сохранить это постыдное и омерзительное особенно в своей вопиющей трезвости и адекватности в секрете) звуки. Синяки множатся, влажные, как открытые раны; каждый из них распахнутая пасть жажды, лихорадочно втягивающая воздух. Раковины на дне океана не умеют раскрываться так широко и беззастенчиво. Духи пыльных шкафчиков и звёздных капель танцуют только в чистом мраке, каждый из них становится подпоркой, держащей глаза Смита широко открытыми. - Я могу сказать тебе какую-то поеботу, если тебе так хочется. Ну же, Морти, х-хочешь услышать, какой ты хороший мальчик? Разве не это повторяют всем невинным божьим тварям, таким, как ты, негодяи любой марки - и даже я? Санчез покусывает его в почти весёлой волчьей игре. Это неправильно, в голове подростка с треском лопается красная лампочка, устав надрываться и сигнализировать впустую. Боже - осколки впиваются в подкорку и тем самым вызывают хоть какую-то ответную реакцию - Рик снова надрался как чёрт, скорее всего, утром он ничего не вспомнит, ничего этого не будет для него, а Смит опять останется разгребать психологические травмы и уродливо рефлексировать. Значит, надо как-то втолковать ему, Рику, что это неправильно, ооо, дерьмище, Смит корчится, хнычет и пытается отползти к краю кровати с невнятным бормотанием, воспевающим традиционные моральные ценности в самом неуверенном виде, но разошедшийся не на шутку учёный болезненно дёргает мальчишку за ноги, притягивая обратно, и покрывает ещё более жадными поцелуями. Неприятные ощущения отрезвляют. - Рик, - пожалуй, слишком пронзительно - крик подбитой чайки, но упасть в море и навеки отречься от всех забот тоже может быть сладко... солёно? - Перестань, ну же, блять, это неправильно... Других аргументов, в общем-то, нет. Морти ведёт от страха и какого-то паранормального кайфа почти до слёз. Это не то чтобы неприятно или... Это, чёрт, в смысле, русалка из Бездонной Лагуны, та кошкодевочка, в конце концов, робот, купленный Риком - всё это нельзя назвать отсутствием опыта. Но почему-то Смиту сложно припомнить, чтобы у него когда-либо так перехватывало дыхание. Коленки почти трясутся, а может, его всего колотит уже давно, а может, эпицентр этого землетрясения - Санчез и только (обыкновенное перекладывание вины в самой необыкновенной ситуации). - Да, ты славный парень, - непринуждённо продолжает он, как всегда, не слышащий (не желающий слышать), по-тигриному нежно потираясь щекой о чужие рёбра. - Я нуждаюсь в тебе, так как ты, какое дерьмище, единственное живое существо, которое способно меня терпеть. Твоя доброта и незлобивость по-хорошему поражают. Сколько это с предыдущими, пять? Хорошо, ладно, давай добью до конца. Ты иногда сносно водишь, - Рик проскальзывает пахом о его ногу, но не стонет, а приоткрывает рот, в самом деле напоминая большого, больного волка под кайфом. - Если бы я не уберёг тебя, я бы никогда не воспользовался купоном на замену Морти - помнишь, ты из них самый настоящий? - воздух плавится, капли воды, ртути, слёз жгут Смиту уголки глаз. Несомненно, Санчез говорит всё это от балды, но всё-таки он не настолько хорош в постели, чтобы под ним ничего не слышать от удовольствия. Задумавшись, он даже ненадолго приостанавливает террор - можно дышать, если спёртый кислород, конечно, пролезет в горло. Морти честно пытается это устроить. - Иногда ты бываешь прав. Вроде редко, очень редко, но чего только не случается в этом странном мире, - теперь уже Рик зависает не на шутку. - Сколько там осталось? - Одно, - подсказывает Смит почти торжествующе, но скорее, почти на грани обморока или психоза. - И сказать "я люблю тебя". - О, серьёзно? - неожиданно в глаза Санчеза закрадывается паника. Теперь, когда всё уже почти было хорошо... - Я ду-уу-рр-мал, что ты давно вырубился, щенок. Нет, нет, нет, ещё хуже! - Рик, на глазах трезвея, оглядывает стены и пол, старательно избегая даже крупинки взгляда на дело рук своих. Лицо его истово бледнеет - как снег зимой, и кто ещё тут Белоснежка? - Блять, М-морти, как я тут очутился? Ты... пиздец, неловкий вопрос, конечно, но ты не симуляция? - Нет, - растерянно моргает Смит, тоже как-то резко приходя в себя. Ага. У него в ногах сидит пьяный и до усрачки испуганный дед, а в синяках по всему телу нет ничего волшебного, в смысле, это не было так плохо, но, ёпт твою мать, погодите секундочку, это с ним сделал мужчина, к тому же, его собственный дед, у которого совершенно отказали тормоза, окей, у них обоих, может быть, в какой-то момент отказали тормоза, что не делает ситуацию менее неудобоваримой, да вообще, это просто дело привычки – думать, что Рик знает, что делает, даже в подобные моменты, а появиться в такой боевой раскраске к семейному столу с утра... как и ближайшие недели две, что, несомненно, вызовет горы подозрения, и напряжения, и... Есть все поводы заплакать. Или хотя бы глухо поскулить в подушку, но до неё Морти попросту не дотягивается, он же всё ещё привязан к спинке кровати – руки затекли, хоть бы кровообращение нарушено не было, что ли. - Симуляция сказала бы точно так же, - хмурится Санчез. - Но они обычно не плачут, - та же ладонь, ещё недавно творившая такие дикие вещи, почти с испугом гладит щёку Смита и резко сжимается в прошитый венами кулак, видимо, от ощущения неподдельной сырости слёз. Тут Рику тоже становится не до шуток. - О, блядство... Всё кончается тем, что они сидят на кровати бок о бок, почти в одинаковых позах. Освобождённый Морти тихо плачет, в кои-то веки забыв этого стесняться, и кусает губы, позволяя благословенным болевым ощущениям хотя бы на время смыть в водосток все мысли. Санчез матерится, обильно потеет, едва сдерживает рвотные позывы и нажимает кнопки, подгоняя настройки на таинственном приборе. Смиту хочется сказать: "Лучше бы это была машина времени, старый засранец", - но звучание собственного голоса страшит. Приходится довольствоваться тишиной, временами взрезаемой ножницами нервного: - Я не хотел, чёрт, в смысле, правда, М-Морти. И: - Как же я ненавижу себя и свою жизнь. И: - Ты заслуживаешь гораздо лучшего. Когда приходит время, Рик вскидывает подобие пистолета резким, отработанным движением и в доли секунды приштыковывает его к виску внука, но затем что-то идёт не так - взгляд находит на взгляд, точно коса на камень. Морти выглядит посеревшим, помятым после бессонной ночи и недавнего отравления, абсолютно бумажным - ну, максимум, картонным. Он уже ничего не боится, только из глаз бесконечно на автомате катит воды бескрайняя река слёз - и хоть бы она после впадала в Лету, а не в Ахерон. - Если ты собираешься меня прикончить, - голос вздрагивает и срывается. Смит тянет голову в плечи, словно побитая собака, но пересиливает себя и продолжает: - Если ты собираешься меня прикончить, то хотя бы скажи сначала, что любишь. Ты же так и не смог этого сделать. Я не принуждаю, но, типа, ты же это можешь? Рик растерянно молчит. Ненавистно косится на свои руки, неожиданно пробитые мелкой дробью дрожи. На лбу, как назло, выступают капельки пота, не давая сосредоточиться. Ну это точно Стикс, куда уж там. Морти воспринимает молчание на свой счёт и вздыхает с таким звуком, будто у него сразу лопнули оба лёгких. - Ну, если это не любовь... то лучше бы у тебя в руках была двухстволка. - Тупой Морти. Ну какой же ты тупой сукин сын... Это самое болезненное, что происходит с ними за сегодня, - стоять в объятьях, когда уже не осталось сил на разборки, а где-то за стенкой рассвет и, там, нормальные люди начинают шевелиться, выходят в лето, приветливо улыбаясь, не подозревая, что есть места, где всегда зима. Смит, наивно и радостно уткнувшись в плечо деду, шепчет, словно загадывая желание: - Ну хотя бы пункт девять... Санчез находит, что так у него вполне хватит смелости. Когда не видно лицо друг друга и ничего уже не осталось. - Ты один во всём мире видишь настоящего Рика С-137 и не спешишь свалить. - По-моему, - слабо смеётся Морти, - это недостаток, а не преимущество. - Тупой, тупой Морти, - тяжело вздыхает Санчез, утыкаясь лицом в его мягкие, немного панически потные волосы. - Мой тупой Морти. - Так ты меня всё же любишь? - Как умею, - честно отвечает Рик, впрочем, всё ещё нечеловечески ссыкуя смотреть ему прямо в глаза и видеть там пережившие тысячу вьюг понимание и прощение. - Всей своей несчастной печенью и отвратными лёгкими, честное слово, за неимением сердца, больше всех на свете, этом и том. Выродски и ублюдочно, Морти Смит, я люблю тебя. Стиратель памяти срабатывает как надо.