Вадим

В первый раз, это произошло вот как. Я проснулся ночью от того, что он сидел на моей кровати и водил рукой под одеялом, поглаживая мои бедра. Его дыхание было тяжелым и прерывистым. И шумным. Может быть, это меня и разбудило, а не его поглаживания. В первые секунды я как-то обалдел от этого, как будто, ступор какой-то напал. Я совершенно не знал, что мне делать со всем этим. Поднять крик? Устроить скандал? Я плохо представлял себе последствия. Для него тоже. Какая-то часть меня… какая-то наивная, глупая, идиотическая часть, твердила мне, что, может быть, так и нужно. Может быть, это нормально. Может быть, он ничего не имеет в виду? Что мне было делать? Кричать? Звать на помощь? Так, вроде, не обижает никто. Я просто притворился, будто все еще сплю.

***

Привет, меня зовут Вадим. Конечно, все это началось задолго до того раза. Но тогда я этого не понимал, хотя теперь, конечно, «задним умом», кажусь себе просто каким-то блаженным идиотом из-за этого. Не знаю, как можно было этого не увидеть. То есть, знаю, но не хочу верить в то, что я мог быть таким… болваном. Или не болваном, а просто трусом? Я вырос без отца, сколько себя помню, мы всегда были вдвоем с моей мамой, и она, как это часто бывает в таких случаях, посвятила свою жизнь мне. Работала на трех работах, бегала с одной на другую, спала по три часа в сутки — все ради того, чтобы накормить меня и одеть не хуже других. А я со своей стороны, привык делиться с ней всеми своими проблемами, она была для меня тем человеком, о котором я знал, что он всегда, что бы ни случилось, будет на моей стороне. А потом появился Артур. Он был на десять лет ее старше. Солидный мужчина, я считал его пожилым с высоты своего юного возраста. Не думаю, что она когда-то любила его, или что-то в таком роде. Он был состоятельным человеком, можно сказать, даже богатым, и она увидела в нем надежду на мое будущее. Он очень хорошо ко мне относился. Даже слишком хорошо. Может быть, даже лучше, чем к ней. Теперь я ругаю себя последними словами за то, что тогда не придавал этому значения, и считаю себя законченным дебилом. Но тогда. Я ведь никогда не знал отцовской любви. Откуда мне было знать, как именно она должна проявляться? Он был очень внимателен ко мне, всегда обнимал при встрече, и целовал в щеку… а иногда, вроде бы, случайно, и в губы. За столом всегда старался сесть рядом со мной, и придвигался вплотную, так что наши ноги соприкасались. Он записал меня в спортзал. Я был болезненным подростком, слабым и не развитым физически. Он настаивал, что станет ходить вместе со мной и тренировать меня. В душ после занятий мы всегда ходили вместе. Он объяснил мне, что среди мужчин так принято, нечего стесняться. В общем, он много со мной занимался. Кроме спортзала, еще начал на рыбалку нас с мамой брать, с ночевкой, на озеро. С нами его сын еще ездил, он старше меня на шесть лет, и считал меня неинтересной малявкой. А Артур наоборот, все время возился со мной, учил снасти снаряжать и все такое. У Игоря — это сына его так звали — своя маленькая палатка была, а с Артуром и с мамой мы втроем вместе спали в его большой. Он всегда говорил, что хочет, чтобы я между ним и мамой лежал, не помню уже, как он объяснял. Ну, я не возражал, потому что в середине теплее. А зимой на горных лыжах. Он меня неплохо кататься научил, хотя я же взрослый уже, а этим обычно с детства заниматься надо, чтобы получилось что-то. Не супер, конечно, хвастаться особенно нечем, но, для такого неспортивного тюфяка, как я, это было серьезное достижение. Я очень привязался к нему за это время. Дело в том, что, я уже говорил, отца у меня никогда не было, да и по жизни у меня не особо клеилось в социальной сфере — ни друзей ни подруг толком не заимел, в школе ходил одиночкой, можно даже сказать, изгоем: физической силой я никогда не отличался, умом особым тоже не блистал, ну и добавить к этому, что жили мы бедно, так что, ко всему, я еще был плохо одет, неухожен… одним словом, мало кому могло придти в голову подружиться со мной — незачем просто. Я думаю, достаточно просто сказать, какая у меня в школе кличка была, чтобы вы поняли все о моих взаимоотношениях с одноклассниками. Фамилия моя Кретенко… и вот, от нее, мои «товарищи» придумали замечательное производное и прозвали меня просто и со вкусом: «Кретин». Так и прилипло «погоняло». «Кретин, иди сюда», «Кретин, дай списать», «Кретин, убери в классе», «Кретин, пошел нах!»… Ну вот, так что, Артур был, фактически, первым человеком (ну, кроме мамы, естественно), который проявил какой-то интерес ко мне, и с которым я мог вообще разговаривать о чем-то «по душам», и мог проводить время по своему желанию, а не по обязаловке (типа, как в школе). И когда они с мамой решили пожениться, это меня очень обрадовало, не только потому, что мы переехали в его большой дом, и маме не надо было больше по ночам на работу бегать, но и потому, что это давало мне возможность видеть его каждый день, и проводить с ним все свободное время. Даже в школе, и вообще в общении с другими, у меня как-то лучше все стало, благодаря ему. Он за руку, как маленького, отвел меня в парикмахерскую и заставил изменить прическу. У меня с детства были светлые волосы, длинные, до мочек ушей. Я не очень хорошо ухаживал за ними, они были непричесанными и, честно говоря, не очень чистыми, так что, вид у меня был, прямо скажем, чмошный. Артур заставил меня состричь все эти патлы, и сделать короткую стрижку: почти наголо выбритый затылок, чуть длиннее на висках, и три-четыре сантиметра сверху, такой зачесанный набок чубчик. Я даже сам удивился, насколько я себе больше нравился таким. В школе, конечно, посмеялись сначала («Кретин модничает»), но постепенно привыкли и, как ни странно, я стал замечать, что отношение ко мне мало-помалу изменяется в лучшую сторону. Это еще более заметно стало, когда Артур выбросил мои старые шмотки, которые я носил уже несколько лет (штаны едва доставали до щиколоток), и купил мне новую одежду, начиная от нижнего белья, и кончая шелковым шарфиком. В общем, буквально за неделю, он превратил меня из какого-то чмошного, оборванного и грязного доходяги в этакого модного «денди». Одноклассники, конечно, это заметили, и я реально почувствовал, как отношение ко мне начинает меняться. Многие начали звать меня по имени, а иногда даже стали приглашать в компании, погулять вместе или посидеть в парке, видимо потому, что во время таких встреч, я обычно платил за билеты, сигареты, пиво и что там еще было нужно. Я не возражал, это ведь не мои были деньги, а Артура, а у него их было столько, что от пары банок пива он точно не обеднеет. Он всегда, без вопросов, давал мне столько, сколько я просил, а иногда и сам просто от себя добавлял. С сыном его я не ладил, я уже говорил, он был старше, и вообще, похоже, не считал меня за человека. Да и сам Артур с ним, в основном, только здоровался… Судя по тому, как он общался с нами, можно было подумать, что я его родной сын, а Игорь — приемный, а не наоборот. До того, как мы переехали жить в его дом, у Игоря там был целый этаж: Артур жил на первом этаже, а Игорь на втором. Там у него была своя спальня, с собственной ванной комнатой, прямо внутри, и еще три комнаты, одну из которых он использовал, как свою «студию» (записивал там какие-то клипы или что-то вроде этого), вторая была оборудована под видео-центр, со стерео звуком и кучей разных примочек по первому классу, а в третьей он оборудовал себе бар, держал там бутылки с бухлом, и всякие бокалы шейкеры и прочие приспособления. Он очень гордился тем, какой он мастер коктейлей. Вот, эту третью комнату Артур ему велел освободить (бар переехал в «студию», чем Игорь был явно и открыто недоволен), и сделал там спальню для меня. А мама спала, конечно, с ним, в его большой спальне на первом этаже.

***

Так я и лежал, будто под гипнозом и старался не выдать своим дыханием того, что давно уже не сплю. Погладив так мой зад минут десять, он постепенно перешел на перед и стал водить пальцами по моему члену, поглаживать его через трусы. И я почувствовал, что у меня возникает эрекция. Это меня испугало, и я заворочался, как будто, во сне, и перевернулся на другой бок, надеясь, что он испугается, что может меня разбудить и уйдет. Он правда, отдернул руку, и замер на несколько секунд, глядя на меня. Я продолжал стараться спокойно дышать через нос, чтобы он не догадался, что я не сплю. Он посидел так немного, а потом снова руку под одеяло сунул, и стал меня поглаживать. Сначала сверху по трусам, а потом пальцы под резинку пропустил и там начал трогать. У меня от этих ласок там опять все «вставать» начало. А я от всего этого реально отморозился. Походу, выходило так, что я лежу такой неподвижный, а меня здесь это… развращают. И я не только не протестую, но еще и возбуждаюсь от этого. Но я реально не знал, что мне делать. Крик поднять? Я просто не мог… Не мог чтобы мама узнала, на что она меня подписала. И сама подписалась. Ну вот, честно, я на полном серьезе чувствовал, что я лучше сдохну, чем такое с ней сделаю. А он уже всю руку мне в трусы запустил, обнял ладонью яички, а большим пальцем член поглаживает. Он, член совсем большой стал, твердый… От стыда и бессилия я, сам того не замечая, начал плакать. Вот просто слезы потекли из глаз, сами собой. Я зарылся лицом в подушку, но, конечно, притворяться, что сплю дальше уже нельзя было. Он заметил, что я реву, обнял меня, прижал к себе и стал гладить по волосам и шептать на ухо в том плане, что я не должен бояться, он никогда меня не обидит, и все такое. Что я самый лучший и вообще. И что, походу, все так делают, я просто не знаю, потому что без отца вырос, и некому мне показать было. И что он очень любит меня, и хочет для меня самого лучшего. Чтобы я расслабился, короче, и не боялся. И все это время гладил меня по волосам одной рукой, а другой по спине сначала, потом по пояснице, по бедрам… потом снизу под трусы подлез и снова стал там лапать, я весь напрягся от этого, он обнял меня крепче, и прижал к себе, чтобы я не мог вывернуться из его рук, а сам все шептал мне на ухо, что, мол не бойся, все хорошо… Ну, я, честно говоря, успокоился немного. Вы можете считать меня каким-то безмозглым олигофреном — да, я такой и есть, наверное, раз позволил это все, совершенно добровольно — но на мне, как будто морок какой-то был во всем, что его касалось. Еще когда он со мной в душ ходил в спортзале и убедил меня, что «все так делают», а я ему поверил… Вот и теперь. Он меня, типа, убедил, что это такая мужская любовь. Отца к сыну, ага. И я поверил. Это какая-то психологическая штука так срабатывает — человек (я то есть) не знает, как ему поступить, и убеждает себя в том, что, типа, и так сойдет. Или даже что так и надо. Нужно только помочь ему малость, подсказать, что к чему. Ну вот, он и подсказал. Успокоил меня. Когда я успокоился и перестал плакать, он уложил меня на спину, а сам забрался на кровать и встал на колени надо мной, потом опустился так, что его зад касался моих ног, нагнулся, и стал водить языком по моей груди. Облизал соски, от чего они стали твердыми и как-то увеличились в размере, потом продолжал облизывать грудь, живот и ниже, ниже… Потом стянул с меня трусы, и мне показалось, что он очень обрадовался, когда увидел мой «стояк». Он полизал языком мои яички, а потом взял член в рот и начал ласкать его языком, а рукой в это время дрочил свой. К стыду моему, меня это возбудило так, что меня просто трясло всем телом. Я почти сразу кончил ему в рот. Он застонал и с видимым удовольствием начал глотать мою сперму. И тут же сам кончил, и стал брызгать своей горячей спермой прямо на меня, на живот, грудь, лицо… — Ну вот, видишь, — сказал он, наконец, когда все закончилось. — Видишь, тебе тоже было приятно, да? Я молча кивнул и отвел глаза. Не спорить же с ним. Да и что здесь, собственно, возразишь, когда доказательства, как говорится, «на лице», причем, в самом прямом смысле? Мне было очень стыдно, даже немного подташнивало. Артур, взял мои трусы, которые валялись на полу и стал обтирать меня ими, я был весь забрызган его спермой, которая начинала уже подсыхать и стягивала кожу. У меня опять потекли слезы. — Ну, не плачь, — снова попросил он, и погладил меня по волосам. — Все в порядке. Потом он вытянул из-под меня простыню, тоже липкую и мокрую, собрал ее в комок, вместе с трусами, и вышел. Я прилег голышом на матрац, подтянув к подбородку коленки и уткнувшись в подушку мокрым лицом… и, почти мгновенно, заснул.

***

Утром, когда я проснулся, за окном было светло. Я лежал на чистой сухой простыне, и на мне были новые, чистые, брифы. Я совершенно не знал, как это все здесь оказалось, и на какое-то мгновение (или даже больше, чем на мгновение) мне показалось, что все, что произошло ночью, мне просто приснилось. Мне ужасно хотелось в это поверить, хотя я, конечно, хоть и идиот, но, все же, не до такой степени, чтобы не отличить сон от реальности. И одни брифы от других. Я боялся выходить из комнаты, боялся встречи с Артуром, особенно, в присутствии других — мамы и Игоря. Что если я не смогу сдержаться и как-то себя выдам? Внезапно, дверь открылась, и в комнату без стука вошел Артур, с подносом, на котором стоял стакан апельсинового сока и тарелка с тостами и моими любымими яйцами Бенедикт. — Доброе утро, Вадик! — сказал он с улыбкой. — Выспался? Ну, ты горазд спать, надо тебе заметить! Уже почти одиннадцать. На, вот, позавтракай быстренько, и вставай. Поедем кататься на байдарках и жарить шашлык на природе. Он вел себя совершенно непринужденно, как ни в чем не бывало. Шутил, улыбался и балагурил, как всегда, и это еще больше помогало мне… не то, чтобы убедить себя в том, что ничего не произошло, но как-то задвинуть это куда-то в подсознание, что ли? Просто забыть? Так что, к концу завтрака, я уже полностью относился к событиям ночи так, как если бы все это на самом деле мне приснилось.