Доктор Дьявола

Мы сообщаем новости, а не выдумываем их. Это дело правительства. V Значит Вендетта Я чувствую то, что вы видите, но вы не видите того, что чувствую я. Muriel Quinot

      Я сидел за столом на лавочке, оперившись подбородком в ладонь и смотрел как огромная огненная дуга скрывается за горизонтом. Вместо радости от сделанного открытия, накатывала тяжелая мысль о том, что война еще не выиграна. Несмотря на то, что были сломаны все теории на счет Зикки, люди все еще умирали в стенах этого госпиталя от вируса, этиологию которого я смог установить. Я не мог считать это победой. Я только лишь узнал врага, и я должен был найти оружие против него.       Пальцы невольно подцепили оставленную кем-то на столе пачку сигарет, и я несколько раз прокрутил ее в руке, а потом почему-то открыл. Я никогда не курил и не испытывал интереса к данному процессу, но часто бывал в окружении курильщиков. Ровные, словно строй солдат, ряды сигарет ютились вплотную с втиснутой между ними зажигалкой. Сейчас, когда все было пропитано запахами смерти, крови и человеческого пота мне захотелось почувствовать этот горьковатый вкус сгорающего никотина. Я вытянул тонкую сигарету с зажигалкой и, немного помедлив, прикурил. На первый взгляд ничего сложного. Горло полоснул дым, и из него с непривычки вырвался сухой кашель. Следующую затяжку я сделал осторожнее. Серый кончик чуть вспыхнул и стал такого же цвета, как заходящее за горизонт солнце. За спиной послышался шорох, и на мои плечи опустились чьи-то ладони. По мягкому прикосновению я узнал Марил. Она осторожно запустила пальцы в мои волосы, и я расслабился, выпуская дым.       — Давно ли ты стал курить? — тихо поинтересовалась она.       — Недавно, — ответил я, закрывая глаза.       Ее пальцы продолжали прокладывать бороздки в моей шевелюре, а я был совершенно без сил. Сейчас то ли от действия сигареты, то ли я на самом деле так устал, что готов был лечь прямо на эту лавочку и уснуть.       — Шабодаги готовит отчет, — все так же не громко проговорила Марил, — он хочет, чтобы в последние дни мы немного отвлеклись от работы и отдохнули на озерах.       — Я выделил штамм Зикки, — пребывая в легком дурмане, ответил я и отложил сигарету, — это уже не тот вирус, который мы предполагали раньше. И… кровь цыплят с антителами…       Пальцы Марил чуть сжались, и я вздрогнул на секунду почувствовав легкую боль. Она буквально выдернула меня из той туманной ямы, в которою стремилось мое сознание.       — Перестань. Ты продолжишь свои исследования в Германии. Два с лишним месяца ты не выходил из стен госпиталя. Позволь себе отдохнуть. Здесь ты уже ничего не изменишь. А если у тебя кончатся силы, ты не сможешь бороться дальше, — она снова спустила руки к моим плечам и, сомкнув их легкими объятиями, замерла. — Как же мне будет тебя не хватать в Берлине… — прошептали ее губы у самого уха.       Я бы не сказал, что между нами возникли какие-то чувства, скорее Марил как-то по-своему заботилась обо мне что ли. За эти месяцы работы, мы много времени провели вместе. Радовались каким-то открытиям, успехам и так же вместе переживали поражения и тяжелые периоды, когда было много смертей, когда мы были бессильны и когда все казалось беспросветным. Было что-то такое, что сблизило нас. Но это совсем не то, о чем можно было бы сказать, что это что-то больше чем дружба. Скорее это и есть самая настоящая дружба. Во всяком случае так думал я.       — У нас впереди много отчетных конференций, — улыбнулся я, — и если позволите, я бы присоединился к вашей следующей поездке.       — Позволите, — чуть усмехнулась она, — Шабодаги уже настаивает на этом.       Она выпрямилась, и я снова почувствовал, как зашевелились ее пальцы в моих волосах. На этот раз бодрее и увереннее. Собрав каждую прядку, а мне самому это обычно удавалось с трудом, девушка ловко заплела их в тугую косу. — Ну вот, готово, — заключила она и села рядом, перешагнув одной ногой через лавочку.       Я посмотрел на истлевшую сигарету и задумался. Время пролетело так быстро и в тоже время мы успели прожить маленькую жизнь. Все эти люди стали мне ближе чем кто бы то ни был. И я понимал, что наше общение и наша совместная работа со многими из них протянется на годы вперед. С тем же Шабодаги мы успели обсудить некоторые детали, и он рассматривал вариант перевода из Берлинского Института Тропической Медицины к нам в Гамбург.       — Ты не скучаешь по Франции? По Парижу? — неожиданно спросила Марил.       К своему стыду, не смотря на то что я родился и вырос во Франции, я очень редко бывал в столице и выглядел бы там скорее всего, как турист.       — Наверное нет, — ответил я на ее вопрос, — Я родился в Марселе и почти все свое детство провел там.       — Как ты попал в Германию? — ее рука осторожно коснулась моего плеча, и я повернулся к ней.       — Учеба, — улыбнулся я, — все очень просто. Я поступил в медицинский институт в Берлине сразу после того, как окончил лицей.       Марил смотрела на меня как-то слишком серьезно и не обычно для простого разговора, будто ее что-то волновало.       — Ты останешься? — задумчиво спросила она, и по тону ее голоса, я не сразу понял, что она имеет ввиду.       — Останусь? Ты имеешь ввиду в Германии? — уточнил я.       — Да, — кивнула она на мгновение опустив взгляд, — или закончишь диссертацию и вернешься во Францию?       — Знаешь, не так давно я получил письмо из лаборатории в Великобритании, — сам не знаю, для чего сказал я. Возможно мне хотелось подчеркнуть тем самым мою привязанность к Гамбургу. — Но я бы действительно хотел остаться в Bernhard Nocht. Мне нравится Германия. Можно сказать, я прожил здесь половину своей сознательной жизни.       Лицо Марил утратило какую-то долю напряжения, словно она услышала то, что хотела. Ее пальцы крепче стиснули мое плечо, а губы растянулись в мягкой улыбке. Я на самом деле никогда не думал о возвращении во Францию. Меня не терзали воспоминания детства, какие-то приступы ностальгии или же желание встретиться с прошлым. Я смотрел только вперед и все больше через микроскоп.       Солнце совсем скрылось, и, еще не до конца потемневшее, небо неспешно выплевывало крапины звезд. Я задумался о выздоровевшем цыплёнке и антителах в его крови, а Марил прижалась ко мне и, уткнувшись лицом в плечо, снова замерла, словно ей было холодно и она пыталась согреться. От здания госпиталя вынырнула темная фигура Эдрида, а за ним еще несколько наших ребят. Когда они чуть приблизились, я смог различить их голоса и бодрые споры с гидом на тему вечерней прогулки. Эдрид настаивал, что с заходом солнца ходить по городу, по меньшей мере, не безопасно. В противовес ему было выставлено несколько слабых и не сильно настойчивых аргументов в духе «нас же много», «а если на машине…» Но наша группа отличалась мирным нравом, и если Эдрид давал понять, что чего-то делать не стоит, то мы никогда с ним не спорили.       Очень скоро они подошли к навесу и поздоровались с нами. Марил чуть отодвинулась и ответила на приветствие. Я пожал руки тем, кого сегодня не видел, а в последнее время я практически постоянно находился в лаборатории и мало с кем пересекался. Ночная тишина наполнилась нашими голосами, разными историями и бурными обсуждениями. Постепенно из палатки и лабораторий к нам присоединились остальные коллеги и несколько специалистов госпиталя, с которыми мы успели сработаться.       В противоположной от генератора стороне ярким пятном возник костер, и господин Лорарго принес какой-то необычный музыкальный инструмент. Я не был силен в музыке, но я бы описал его, как нечто напоминающее самодельную гитару со множеством дополнительных отверстий и выступов. Звучала она звонко и ярко, а при определенном жесте и перевороте — гремела. Очевидно внутри были семена или камешки. Лорарго увлекался музыкой и сам создавал необычные (во всяком случае на мой взгляд) инструменты. Шумные разговоры и музыка меня немного взбодрили, но уже через пол часа я почувствовал, что никакие звуки не могут помешать моему сознанию отключиться. Попрощавшись с коллегами и извинившись, я отправился в палатку. Я еще не знал, что нас ждало дальше.       Экспедиция подходила к концу, и мы сделали несколько важных открытий. Зафиксировали много данных и провели больше сотни анализов. Я не считал, что моя заслуга столь велика, как преподносил все наш руководитель. Я просто выполнял свои обязанности согласно условиям экспедиции и искал то, ради чего я был здесь. И теперь, когда я это наконец нашел, я хотел продолжить свои исследования. У меня появилось много материала для докторской диссертации, но это было не так важно, как то, что я сейчас думал над своими дальнейшими шагами. Мне было недостаточно просто подтвердить свою теорию. Это была борьба, своего рода война, с микроскопическим, но опасным врагом. Я мог остановиться лишь тогда, когда имел бы все шансы сказать: «Вот я и победил тебя, дружок», когда бы люди перестали умирать. И это было куда важнее, чем просто получить степень. Я понимал, что с каждым годом Зикка становилась сильнее, и не ровен час, когда она могла вспыхнуть в большом городе миллионнике.       Мы отправили итоговые отчеты и стали собираться на озера. Как и предполагалось у нас оставалось еще несколько дней для небольших прогулок. Марил убедила меня отвлечься от всех мыслей о работе и просто насладится созерцанием природы, которую я так любил. Конечно, я не мог полностью выбросить из головы возникающие теории и догадки, но она была права, здесь и сейчас я ничего уже изменить не мог. Для дальнейшей работы требовалось более серьезное оборудование и подготовленная лаборатория. Так что мне ничего не оставалось, как свернуть все свои образцы в холодильник и позволить себе погрузиться вместе с коллегами в увлекательное путешествие по озеру Ньяса.       Разноцветные лодочки качались на воде и резво двигались вдоль берега. Мы были осторожными и не стремились заплывать куда-то на глубину. Отсюда и так открывался великолепный вид. То выступали крутые каменистые обрывы, то они становились ниже и, раздробленные ветвистыми деревьями, переходили в песчаные пляжи, где иногда в ярких брызгах громко смеялись дети. А потом тянулись заросли тростника, и огибая их мы снова встречались с линией берега извилисто убегающей вперед. Соломенные крыши домиков и навесы небольших частных гостиниц вырывались из густой пронзительной зелени и манили своей свежестью. За ними словно спины огромных дремлющих слонов виднелись каменные глыбы и прикрытые сиреневым туманом горы. Мы проплыли под длинным деревянным мостиком на высоких сваях и увидели на горизонте несколько серых катеров. Эдрид махнул рукой давая понять, что волноваться нечего, и мы мирно проскользили мимо них. Как он сказал позже, это были местные военные корабли так как за ближайшей горой располагалась военно-морские силы Малави. Чуть дальше с высокого ржавого катера, застывшего на глубине, храбро прыгали мальчишки из рыбацкой деревушки. Они беззаботно смеялись, скрываясь в воде и словно поплавки выныривали на поверхность. По берегу напротив рядами тянулись длинные лодки, за которыми на ветру развивались паутины рыболовных сетей. Мы проплыли еще немного пока не достигли одного из отелей, где Эдрид предложил отдохнуть. Не смотря на жару, хотя на воде она не столь сильно чувствовалась, купаться мы категорически не хотели. Особенно в свете моих последних открытий. Однако местные резвились совершенно не задумываясь, не зная и не чувствуя опасности.       Мы закрепили лодки и пошли по узеньким настилам вдоль песчаного берега к деревянному зданию гостиницы. Оно располагалось чуть выше от озера и было окружено несколькими беседками из которых открывался чудесный вид на озеро. Сегодня плыть куда-то еще мы больше не собирались. Да и солнце вот-вот начнет стремительно клониться к земле. Мы хотели перекусить, полюбоваться закатом и приняв душ хорошенько выспаться. Надо сказать, что я никогда еще не видел таких удивительных закатов. Легкий туман приглушал яркий солнечный свет делая его то огненно-красным, то холодно-сиреневым и сливал в единое плотно с гладью озера. И когда размытая в рваных краях полоса света, словно бурлящая лава в трещине земли, коснулась горизонта, вода вспыхнула пожаром. Лава выплеснулась в озеро Ньяса, и черные фигурки детей бесстрашно подбрасывали ладонями огненные брызги. Не было привычного полукруга, опускающегося куда-то за линию горизонта. Полыхала вся земля, а небо постепенно остывало. Из глубины космоса давила ночь и, вступая в свои права, зажигала робкие звезды, которые постепенно обретали силу и начинали захватывать все небо до самой воды. Сложно представить, что во всей этой удивительной красоте, в этой прозрачной воде вспыхивающей к концу дня, среди шумящего тростника и чернеющих глыб, таится крошечный убийца.       Я отошел от края беседки и сел рядом с Шабодаги за столик. Его по всему видимому не так впечатляли здешние пейзажи, как меня. Он отстраненно щелкал клавишами ноутбука глядя в экран. Конечно, его можно понять, ведь уже в течение шестнадцати лет Шабодаги ездит с экспедициями по всей Африке и для него это все стало чем-то вполне привычным. Я посмотрел, как по светящимся кнопкам бегают его пальцы и спросил не пришел ли ответ на наш отчет. Обычно минимальные отписки поступали практически сразу. Но Шабодаги пожал плечами и сказал, что ответа поему-то еще нет. Возможно какие-то сложности и скорее всего к утру или на крайний случай к обеду он будет. Так что мы не предали этому особого значения и очень быстро разбрелись по комнатам.       Но ни к утру, ни к обеду, ни даже к ужину нам не пришло ни одного письма. Странная тишина. Мы успели прогуляться по городу, окунуться в его живописную, но при этом сверкающую искренним улыбками, бедность и к закату вернуться в госпиталь, еще раз обогнув берег на весельных лодках. Солнце село, и наши вещи были практически собраны. Утром нам оставалось только разобрать навес, палатку с раскладушками и погрузив их в машины, отправиться в аэропорт Лилонгве. А ответа все не было.       Я засыпал с чувством ожидания какого-то праздника, уже предвкушая, как займусь дальнейшими исследованиями, представляя увлекательное погружение в удивительный и сложный микромир. Я не думал, что поездка получится такой продуктивной, глубокой и интересной. Что она откроет для меня столько нового. Не смотря на все сложности, я был вдохновлен и еще раз понял на сколько сильно я люблю свою работу. Как же я хотел скорее вернуться в Bernhard Nocht.       Чья-то рука сжала мое плечо, и я вздрогнув открыл глаза. Почему-то сквозь пелену москитной сетки я увидел очертания лица Брайана — слишком сильным мне ощутился захват, как тогда на заправке, после которого еще достаточно долго на коже сохранялся яркий след. Но по мере того как сходила сонная завеса и я начинал пробуждаться, все больше осознавая реальность, черты Брайана таяли и проявлялся Шабодаги. Да и рука его уже не казалась столь цепкой, как пальцы Брайана. И вообще откуда взяться этому парню в Малави. Я даже растеряно улыбнулся своим убегающим прочь снам. Шабодаги приложил палец к губам и чуть прошипев кивнул головой в сторону выхода. Только сейчас я понял, что он поднял меня очень рано, и солнце еще даже не отсвечивало своими лучами на брезентовой ткани палатки. Я быстро выбрался из свисающих сеток, натянул брюки и поспешил за руководителем.       Мы вышли на улицу, где еще только начинало светлеть небо. Просунувшись в горловину водолазки, я надел очки и увидел, сидящих за столом под навесом Марил с двумя старшими коллегами. Они посмотрели на меня, и их взгляды показались мне слегка встревоженными. Что-то в них было непривычное, и в то же время, гнетущее сомнением и сочувствием. Я не мог понять, что именно, но я почувствовал легкое напряжение. Шабодаги же улыбнулся как ни в чем не бывало и спокойно подошел к столу. Марил поднялась, протянула мне стаканчик горячего кофе, и пригласила сесть поудобнее на лавочку. Я поздоровался со всеми, поблагодарил ее и послушно сел. На мгновение воцарилась тишина. Шабодаги зачерпнул ложкой из банки растворимых кофейных гранул и, насыпав их на дно своего стаканчика, отодвинул его в сторону так и не залив кипятком из термоса.       — Ты главное не принимай на свой счет, пожалуйста, — немного нетерпеливо проговорила Марил и, тронув мои плечи, встала рядом. Шабодаги перешагнул лавочку и сел напротив.       — Мурель, — начал он, — вчера вечером пришел ответ, — его голос оставался все таким же спокойным, но несмотря на это я немного заволновался. Слишком необычной была ситуация, в которой он сообщал мне эту новость. — Нам придется задержаться, — продолжил руководитель. — Я думаю какое-то время мы еще пробудем в Мангочи.       Я с удивлением посмотрел на него. Мое предчувствие меня не подвело, что-то было не так.       — То есть мы не едем сегодня в Лилонгве? — Уточнил я и посмотрел на коллег. Кажется эта новость озадачила только меня. Они словно бы уже обо всем знали и спокойно поглядывали на нас ожидая, когда руководитель все объяснит мне.       — Да, и скорее всего завтра тоже, и после завтра. Ты не переживай, такое случается, — Шабодаги сделал небольшую паузу и залил кипятком гранулы кофе в своем стакане. — Нам временно запретили въезд, — как-то даже слегка торжественно заключил он. Коллеги кивнули и спокойно продолжили потягивать свои горячие напитки, так будто с самого начала предполагали подобный исход.       — То есть как запретили? — растерялся я.       — Очень просто, — ответил Шабодаги, и ладони Марил снова опустились на мои плечи, — они пока не хотят ввоза нового штамма.       — Зикки? — в ту же секунду понял я.       — Да, именно. Нам долго не давали ответа потому, что там начались не слабые споры после моего отчета. Ты же знаешь, что ввезти новые образцы не так просто. Одно дело изучать теоретически, а другое на практике. Когда узнали о новом штамме, США обвинили Германию в намерении распространить опасный вирус. Ты же понимаешь, что эти американцы не любят, когда у кого-то есть что-то, чего нет у них.       — То есть из-за моей работы, они задерживают всю группу? — чувствуя, как неумолимо во мне вспыхивает ощущение вины, спросил я.       — Это нормальная практика, — заверил меня Шабодаги, но я почему-то решил, что он просто хотел меня поддержать, — я знал, чем ты будешь заниматься, когда брал тебя в экспедицию. Равно, как и эти бюрократы знали — мы ничего не скрывали. Разве что не было ясности, каких успехов ты можешь добиться. Логично, если человек едет исследовать Зикку, что он получит какие-то результаты. Просто в твоем случае результаты превзошли ожидания. Я уверен все, что сейчас вспыхнуло в СМИ подогрето со стороны теми же американцами. Какой-то чиновник крикнул о возможном заражении Европы, и народ тут же подхватил. Я лишь хотел предупредить тебя раньше, чем ты начнешь листать свою почту. Не хотел бы, чтобы ты чувствовал себя виноватым.       Но не смотря на эти слова, я все равно чувствовал себя именно таковым. Да, к подобному я не был готов. Эта новость прозвучала, как гром среди ясного неба. Я так сильно зарылся в свои исследования и ушел с головой в поиски Зикки, что совсем забыл о сложной реальности с ее политикой и прочими тонкостями. Здесь, в отдалении от привычного ритма жизни, это было совсем не сложно.       — А остальные? — я кивнул в сторону палатки, — они еще не знают…       — Не волнуйся, для них это не станет чем-то необычным, — улыбнулся Шабодаги и сделал глоток кофе. — Мм, замечательный напиток! — он поставил стакан перед собой и продолжил, — В поездках бывают разные случаи и поверь, это не самый страшный.       Я хотел верить и я верил. Шабодаги был, как всегда, убедителен.       Мы еще немного посидели допивая кофе, и когда сквозь резное сплетение деревьев вспыхнула огненная полоса восходящего солнца из палатки начали выходить люди. Шабодаги собрал всех под навесом и продублировал ту новость, что часом раньше сообщил мне. Как он и говорил, все отнеслись спокойно, с пониманием. Даже Ульрих с улыбкой махнул рукой и, кажется обрадованный, что никуда не надо ехать решил продолжить свой сон. Коллеги постарались поддержать меня и настроить на то, что это не лично моя проблема, а всей команды.       С этого момента мы листали сводки новостей и вели переписки с нашими НИЦ, институтами и лабораториями. Я не думал, что мое желание продолжить работу с Зиккой в Bernhard Nocht будет так затруднено и привлечет столько внимания, но споры с каждым днем, накалялись всё сильнее. Люди не понимали, что проблема этого вируса уже давно существовала независимо от нашего отношения к ней. Казалось, все думали, что если не говорить о нем, не трогать, не исследовать, не знать, то его и не будет вовсе. Вроде как «пока вы не стали проводить свои эксперименты, все было тихо, но стоило вам прикоснуться, вы тут же распространили заразу». Но как донести то, что существует дикое множество разного, о чем мы не говорим и не знаем, тем не менее оно есть и оно уносит много жизней. Как и вирус Зикка ежегодно тихо и незаметно, для глаз европейского общества уносит жизни жителей Малави. Никто никогда не узнает про маленькую Атаро, про ее родных и других жителей Гаави. Никому просто-напросто не интересно, что происходит «у них там», главное, что не «у нас здесь». Но вирус обрел новую силу и приспособился, а значит рано или поздно доберется и до «нас». Никто не думает о том, что исследовать нужно как можно раньше и не ждать пока вспыхнет новая эпидемия.       Я не был готов к такой буре. Новостные ленты каждый день сыпали обвинениями, общественность кричала и только международное научное сообщество поддерживало нас. Ученые пытались убедить политиков в важности исследования данного вируса и просили о разрешении ввоза штамма. Но на каждое заявление США высказывали свои недовольства, еще громче обвиняя Германию в намерении распространить инфекцию. Люди, подогретые этими обвинениями, выходили на улицу с протестами. Они кричали, что не хотят африканской заразы, требовали ВОЗ и дальше не открывать нам въезд. Кому-то все это было на руку, словно подливалось масло в огонь. Политическая война разворачивалась во всей красе, и мы должны были что-то предпринять.       Я сделал заявление, что готов взяться за разработку вакцины в Bernhard Nocht и вести свои исследования открыто, что сразу же подтвердил сам Институт в Гамбурге. Но СМИ продолжали выкидывать на первые полосы какие-то высказывания и заявления экспертов о всевозможных рисках и не желании иметь данную опасность на территории Евросоюза. Под весь этот шум и возню, долетавшую до нас новостными строчками, США очень быстро выслали мне предложение о возможности продолжения моих исследований в Центре CDC в Фредерике, штат Мэриленд. Я отказался так как в свете громких высказываний Штатов в адрес Германии, счел это предложение некорректным. Тогда обвинения постепенно изменили свой вектор и посыпались лично в мой адрес, и рычагом давления становилась вся наша группа. Всё попытались свести к тому, что я проводил какие-то незаконные исследования из-за чего все участники лишены возможности вернуться домой. Но тут быстро выступил госпиталь Мангочи опровергнув эти обвинения. Все попытки как-то разобщить наш коллектив не имели успеха. Даже тогда, когда выдвинули предложение открыть въезд для всех, кроме нас с Марил, так как непосредственно мы были заняты работой с вирусом, Шабодаги достаточно резко сообщил, что это невозможно. Группа вернется только в полном ее составе, согласно всем подписанным им ранее бумагам.       Мы оставались на территории госпиталя и продолжили там помогать специалистам, ожидая, когда люди в костюмах, наконец, решат нашу судьбу. Параллельно с этим доводили до ума свои работы, отчеты и продолжали следить за ситуацией в Ганави, где вспышка Зикки унесла треть деревни. Несмотря на то, что ее удалось погасить, мы знали, что это всего лишь до следующего паводка. Дни превращались в недели, недели стремились к месяцу. Провизия заканчивалась, и мы уже переходили на местное питание. Не сказать, что мы испытывали какие-то большие трудности, скорее тяжело было от психологического давления.       Новости доходили до нас искаженными, все чаще наши письма оставались без ответа и поступающие предложения совершенно не учитывали наших человеческих потребностей. Основной поток негатива сыпался в мой адрес, что я считаю по сути было справедливо, иногда задевая Шабодаги, как руководителя. Мурель Куинот был кем угодно от шпиона и злодея, желающего погубить все человечество, до сумасшедшего и предателя родины. Какой именно родины там не уточнялось, но то что я был французом, работающим на территории Германии, подчеркивалось с каким-то особым подтекстом. Я не знаю, как это все увязывалось в льющемся потоке черных строк, но я был кем угодно только не тем, кем являлся на самом деле. Некоторые журналисты не брезговали рыться в моей личной биографии и выдавать в свет изуродованные данные, строя на них выводы обо мне самом.       Я никогда не был публичным человеком, и всякого рода внимание меня пугало. Тем не менее я очень старался не принимать все близко к сердцу. Но одна наиболее въедливая статья заставила меня вздрогнуть и на мгновение исчезнуть. Я не думал, что люди способны так бесцеремонно влезть в чью-то жизнь и вырвав из нее что-то очень личное, швырнуть словно грязные тряпки на растерзание толпе. Там я был представлен замкнутым в себе сумасшедшим с кучей психологических проблем, неуравновешенным и сравнивался с моей матерью. Сухие строчки напомнили мне то далекое прошлое, которое мне казалось я смог забыть, и заставили сердце сжаться в упругий ком.       Мне было пять лет, когда моя мать Ноэлла заснула. Она ушла тихо. Без лишних слов и истерик. Когда я проснулся рано утром ее уже не было. Свет тогда казался каким-то желтым, чересчур ярким. Я открыл дверь в ее комнату — там было безмятежно тихо и солнечные лучи, точно золотые ленты, пробивались сквозь узор резной тюли. Чуть подрагивали блики от маленького зеркальца на стене, и в воздухе кружились крошечные пылинки. Мне почему-то тогда показалось, что я видел бабочек отлетающих к потолку. Я стоял в проеме держась за дверную ручку и думал, что мама очень устала, она все еще спит. Я уходил в свою кровать, немного лежал в ней и в нетерпении возвращался обратно. Снова стоял у двери и снова не решался войти. Когда комната переполнилась ярким солнечным светом, я робко шагнул вперед. Все бабочки, пылинки и яркие блики, точно свора распуганных мотыльков, разлетелись в стороны. Бледное лицо мамы было умиротворенным и спокойным. Черные волосы с пепельными прядями струились по шелковой простыне. Тонкая рука неестественно свисала вниз с кровати, а глаза были закрыты густыми ресницами. Я осторожно коснулся ее пальцев и в ужасе отпрянул назад, будто ожегся. Холод полоснул мою ладонь и точно разряд электричества удар в сердце. В висках пульсировала кровь, комната перед глазами темнела. Обхватив голову руками, я сжался к коленям и потерял сознание.       Позже в квартире столпились полицейские и врачи, фиксируя суицид, а я прятался в шкафу сжимая в руках мамин шарф. Я еще не понимал смерти и что это значило для меня самого. Весь мой мир заключался в Ноэлле и ее заботе, а сейчас что-то пошло не так, что-то сломалось, выбилось из режима. Она лежала там и не вставала, все эти люди суетились, хладнокровно нависали над ее хрупким телом и не могли пробудить. И тишина, пронзительная, мучительная тишина… такая страшная, от которой у меня до сих пор осталась не затянувшаяся дыра в груди.       И сейчас, пустыми для всего мира строчками, во мне отзывалась моя боль. Никому не было дела до причин ее поступка, ни до нее самой. Сейчас это были попытки выставить меня сумасшедшим. И кому-то показалась смерть Ноэллы вполне подходящим подводом под это. Пожалуй, все остальное уже не могло задеть меня, и я смотрел куда-то сквозь свой смартфон, пытаясь вспомнить, а были ли тогда в комнате бабочки.       Отчаяние хотело было выжать из меня последние силы, но подошли Шабодаги и Марил. Их лица излучали спокойствие, словно ничего не происходит, а мы все отдыхаем на курорте. Руководитель выудил из моих пальцев смартфон и отложил в сторону.       — Не читай, уверяю, — сказал он, садясь рядом, — все будет хорошо. Сейчас эта пена сойдет и начнутся конструктивные предложения. У нас была подобная история с лихорадкой Тицо. Дай им просто поделить чужие заслуги. — Его крепкая рука легла мне на плечи, и я почувствовал, как мгновенно она прогоняет мое отчаяние. — Я же говорил, никто не хочет, чтобы у других было что-то, чего нет у них. Мы не делали ничего такого, за что нас можно было бы упрекать. Считай это незапланированным отпуском.       Я благодарно улыбнулся за поддержку и немного успокоился. Шабодаги был до глубины проницательным или же я — до предела предсказуемым. Пожалуй, иногда я ловил себя на мысли, что через чур эмоционален и многое из того, что следовало бы игнорировать, я пропускал через себя. Возможно в силу возраста и каких-то убеждений или я действительно был немного сумасшедшим. Кажется, я уже и сам запутался кем я был.       — Давайте не будем сегодня читать этих неблагодарных кровососов и отправимся в городок под названием Балака. Лорарго покажет нам не плохой ресторанчик и дальше мы прокатимся до чайных плантаций. У нас как раз закончился чай. — Шбодаги развел руками будто никаких проблем кроме закончившегося чая у нас не было. И на самом деле, этому удивительному спокойствию я хотел у него поучиться. Он был очень умным человеком, отличным специалистом и руководителем.       Ресторан действительно оказался хорошим. И в этой прогулке я смог отвлечься от всех мыслей и обвинений в наш адрес. В то время пока шли трения и какая-то бурная ругань по всему миру, мы сидели в маленькой его точке окутанные тишиной и спокойствием, точно забытые на необитаемом острове. И именно сейчас, когда мы переживали такие трудности, мы становились еще ближе. Огромное зеленое поле чайных листьев, залитое солнцем, дарило нам заряд энергии и позитива. Вся эта природа словно питала нас и просила держаться. Я знаю, не смотря на внешний оптимизм и бодрость духа, каждый из нас переживал по-своему.       Вскоре бурные высказывания стали исчезать из сети, а где-то даже возникали скромные извинения. Израиль и Россия выступили с предложением продолжить исследования на их территории, гарантируя все условия и необходимое оборудование. Сразу после чего посыпались более дельные обсуждения, чем просто голословные обвинения. Все понимали, что рано или поздно мы должны будем куда-то вернуться. Евросоюз уже не был так против ввоза штамма, и Франция вспомнила обо мне как о своем гражданине с надеждой протянув предложение заняться разработкой вакцины в Исследовательском центре в Лионе. Как Шабодаги и сказал, пена сошла, народ стал стихать и уже видел другие стороны проблемы. Только США все еще не могли успокоиться, но уже даже они вместо громких обвинений стали говорить мягче и повторять наши изначальные слова, что следовало бы создать международную группу и делать все открыто. Пожалуй, никто не хотел, чтобы вдруг вирусом Зикка занялись в России или Израиле. Шли переговоры, какие-то встречи чиновников, профессоров, экспертов. Одни боялись, что Зикка станет биологическим оружием в руках других. Другие, что она в какой-то момент вспыхнет и погубит множество людей.       Трения продолжались, государства ругались между собой и никак не могли прийти к общему знаменателю. А мы все еще находились в Мангочи без права выезда. Про нас словно все забыли. Мы являлись какой-то разменной монетой, бесправными существами и за нас пытались решить нашу же судьбу. Порой в ультимативной форме мне сообщали где я могу теперь работать или куда могу въехать, но без образцов вируса. Никого не интересовало ни мое мнение, ни мнение нашей группы. Не смотря на все предоставленные данные, нас пытались считать какими-то шпионам, ведь это, наверное, было куда интереснее в сводках новостей, боялись, что мы нелегально передадим штамм в какие-то другие страны. Мы выглядели преступниками, а не учеными. И вокруг всего этого словно стая коршунов кружили всевозможные министры, политики и чиновники.       Я снова почувствовал себя плохо и слег с малярией. Следом за мной заболели еще трое — все те, кто вечером сидели под навесом и листали сводки новостей. Мы лежали в палате госпиталя прошибаемые то мучительным жаром, то ознобом. Я старался держаться, но чувствовал, что выздороветь мне становится все сложнее. В то время как другие уже более-менее пришли в себя, я все еще лежал безвольной тряпкой и не мог пошевелиться. Я точно не могу сказать засыпал я или просто отключался, но все то время, что я был в сознании рядом находилась Марил. Она иногда сжимала мою руку и что-то тихо рассказывала. Ее голос заполнял палату, а я лишь слышал его звук не в силах уловить ни слова. Голова гудела, но при этом голос девушки никак не мешал мне. Наоборот, я чувствовал его мелодичность и отвлекался от боли, пронзающей мое тело.       За время болезни я не следил ни за новостями, ни за ответами на мои запросы, ни за письмами от кого-либо. Это был такой миг затишья перед восходом. Только лежа с высокой температурой, я уже перестал верить, что для меня когда-нибудь взойдет солнце. Да, болезнь я переносил тяжело. Иногда я метался в бреду, в каких-то сновидениях, летел куда-то вниз и чувствуя, как капли пота скатываются по коже, сжимал края простыни. Меня ломало и казалось этому не было ни края, ни конца. То я не мог согреться под несколькими одеялами и трясся в судорогах, то горел и задыхался. Сквозь собственный стон я слышал тихий голос Марил и немного успокаивался. Она клала мне на лоб свою чуткую руку и то ли пела песню, то ли что-то говорила. Каким же светлым и добрым человеком была эта девушка.       Когда я проснулся, чувствуя себя лучше, она дремала рядом, уткнувшись в угол подушки, согнувшись со стула около моей кровати. Я не хотел ее будить, но Марил словно уловила мое пробуждение и открыла глаза.       — Мурель, — улыбнулась она, осторожно касаясь нежной ладонью моих волос. Я почувствовал, как мягко ее пальцы скользнули сквозь несколько прядей. — Как ты себя чувствуешь?       — Уже лучше, — шепнул я боясь нарушить этот момент. Спиральки оранжевых волос качнулись, и она склонилось к моему лицу. Осторожным прикосновением, легким словно перышко, Марил дотронулась губами моего подбородка. Я почувствовал тонкий всполох где-то в груди, словно это было не со мной. Чуть выдохнув я заключил ее в объятия и на сколько мне позволяли силы прижал к себе. Несмотря на то, что Марил всегда выглядела очень уверенной и решительной в своих действиях, я почувствовал, как отчаянно бьется ее сердце под тонкой кожей.       У меня никогда никого не было. И я вдруг вздрогнул понимая, что сейчас возможно поступаю неправильно и даю ей какие-то надежды.       — Марил, — буквально на выдохе прошептал я, — прости меня.       Она завела руки мне за шею и уткнувшись в лицо горячо поцеловала в губы. Я на мгновение замер и невольно поддался ей, но потом словно опомнившись чуть отстранился. Она осторожно расслабилась и уткнулась мне в плечо. Я не хотел думать, что сделал что-то не так, а потому снова заключил ее в объятия и молчал. Некоторое время мы просто лежали чувствуя тепло друг друга, но потом она выпрямилась и улыбнувшись села на край кровати. Так словно ничего не было. Никакого порыва и нежного касания, до сих пор тлеющего на моих губах.       Глаза Марил сверкнули, и ее рука чуть сжала мои пальцы.       — Все будет хорошо, Мурель, — сказала она каким-то спокойным голосом, будто что-то поняла для себя, — не бойся меня.       Я улыбнулся, но внутри мне почему-то было страшно. Какой-то необъяснимый страх, словно я солгал, обманул кого-то. Мне не хотелось как-либо пользоваться ее чувствами и ее заботой. Это было бы неправильно. Не честно что ли.       Она по-прежнему оставалась со мной на время болезни, и я чувствовал некоторую неловкость из-за того, что она так скучно проводит свое время. Но Марил смеялась и слегка вороша мои волосы, говорила, что ей это нравится. Хотя на мой взгляд, что может быть скучнее чем сидеть с бледным и обессиленным французом.       Мне наконец стало лучше или я просто адоптировался к своему состоянию, но я все еще чувствовал головокружение и слабость. Попросив у Марил ноутбук, мы вместе вернулись к новостям и спорам. Она зачитывала последние события и мою почту, а я силился все это воспринять. По-прежнему до нас, как до людей никому не было дела. Мы уже второй месяц сидели, не имея права покинуть Малави с закончившейся провизией и всякими другими проблемами. Шабодаги, да и я сам, понимал, что мне уже требовалось более серьезное лечение. И в случае еще какого-то заражения, я просто мог не справиться с инфекцией. А в связи с тем, что мы перешли на готовку из местных продуктов, такие шансы возрастали у всей группы. С каждым днем я ощущал, что слабею. Не смотря на то что, температура спала, и я уже не бился в мучительных судорогах, я понимал, что чувствую себя плохо. Я быстро уставал и с трудом поднимался с постели. Счет дней недели в моей голове сливался в единый временной поток, и я уже не мог точно сказать понедельник сегодня или среда. Шабодаги рассылал требования о необходимости скорейшего возвращения группы в Европу в связи с моим состоянием здоровья, а мы с Марил проводили время за ноутбуком отвечая на всевозможные запросы. Мне продолжали приходить разные условия и контракты с другими лабораториями и научными центрами. Но я, как собственно и вся наша группа, хотел только одного и готовил доклад с прошением позволить мне с детищем в виде Зикки вернуться домой, в лабораторию Bernhard Nocht и продолжить свои исследования. И лишь когда на нашу сторону встала FIDH, я был наконец услышан.       Спустя два с лишним месяца нам дали право вернуться домой.