Ты путь мой и судьба моя

      Предназначение. Цири. Дорога в Каэр Морхен.       Осознание своего предназначения пришло к нему именно там. Пока княжна под чутким руководством Весимира училась ладить со своим телом в бою, пока Трисс учила их всех пониманию, что львенок хоть и дитя предназначения, но все-таки девочка, а значит у неё есть потребности, о которых они не задумываются.       В тот момент, когда Исток изливал предсказания через юную ведьмачку, Геральт услышал и то, что испугало его, хотя поначалу он даже не понял, что это был страх.       Лишь разговор с Трисс показал ему его ошибку. Каэр Морхен всегда заставлял его обращать внимание на свои ошибки, жаль только, что большинство из них уже было не исправить. Но одну можно. Если бы он мог, он бы молился, лишь бы не было поздно.       «Ты выбрал себе предначертанного, путь его был за тобой и перед тобой, но никогда с тобой. Невзаимность твоя убьет его без памяти, без радости, без альфы. Угаснет он, не узнав, что не его вина в этом…» — слова Истока, слова Цири в трансе выжжены в его мыслях и горят там несмываемым позором.       Конечно, он не сразу понял о чем она. Трисс помогла, открыла ему скрытые участки памяти. ***       Это было так давно. Ещё до Ренфри, до Цинтры, до всего этого. В пустующем графстве завелась тварь, что таскала сначала скот, а потом детей.       Геральт уходил от войны, бессмысленной и неинтересной ему, а за смерть твари хорошо платили.       Возможно не цапни та его, то ничего бы не было.       Но боль от яда, пусть и не смертельного для него, мутила рассудок, тянула в беспамятство. Вернувшись в город, он с трудом дошел до места, где давали оплату, и уже думал податься к лекарю, так как сам с трудом мог двигаться, но ветер принес в его сторону запах. Запах омеги в течке. Острый, удушающий, он обволакивал и так не самые осознанные мысли, дурманил ещё больше.       Дверь он снес с петель, войдя в гон, и накрыл стонущего омегу, впитывая его запах кожей. Горячий, извивающийся, девственный омега в его руках был ему самой нужной наградой, самым лучшим лекарством от любых ран.       Скользя внутрь тонкого тела, сжимая в руке нежный член заходящегося в стоне юноши, Геральт врезался укусом ему в плечо, оставляя свою метку, даже не открывая глаз.       Обернись он утром, поднявшись с постели, он, возможно, понял бы все сразу. Но разум его, тяжелый после яда, тянул его на воздух ещё до рассвета. Перехватив мечи он, не оборачиваясь на свое пристанище, не помня о том, что случилось в ночи, покинул чужую комнату и дом, а затем и город. ***       Где искать Лютика, он не знал.       Зато, оказалось, прекрасно помнил, когда к тому приходила течка. А значит в какой момент тот должен был оказаться в борделе, в попытке справиться, если конечно не нашел себе другого альфу. Но эту мысль Геральт гнал от себя как мог.       Первый месяц поисков ничего не дал. И второй тоже. На третий он уже ощутил, что то, как он ищет, не дает ему результатов. Ведь обойдя большую часть территории, где мог быть Лютик, он не нашел и следа его присутствия. Лишь его баллады в чужих устах, старые, те, что тот сочинял ещё при Геральте.       Страх за жизнь омеги, своего омеги, не отпускал его. Он знал, что Цири в безопасности в Каэр Морхене с Весимиром и в качестве воспитанницы Йенифер. Странно, что, когда они с чародейкой вновь встретились, он не почувствовал ничего, кроме благодарности, когда та согласилась заниматься с Истоком. Сила Цири, неуправляемая, была опасна как для неё самой, так и для окружающих. Геральт вернется к ней. Но если не только она его судьба, то он должен найти и второго своего предназначенного. ***  — … или можешь взять омежку, за него можешь даже не платить, только за комнату, — сказала хозяйка борделя.       Геральт с трудом заставлял себя дышать. Он не планировал заходить сюда. Цикл не сходился, но на секунду ему показалось, что в окне он увидел силуэт эльфийской лютни.       Но когда женщина открыла дверь и он увидел на распорошенной постели в разодранной одежде своего Лютика,.. то единственная причина, по которой он не обнажил меч, была в том, что Лютик находился от него в нескольких шагах. Разум требовал сначала обезопасить его, разбудить, одеть, спрятать за спиной.       Если он, конечно, проснется. ***       Когда Геральт ввалился в дом чародейки залитый человеческой кровью, удерживая одной рукой примотанного к себе и болтающегося как тряпка барда, Трисс с трудом смогла заставить себя пошевелиться.       Даже после битвы со стрегой ведьмак не выглядел таким темным и страшным. Хотя тогда сам был смертельно ранен.       С трудом уложив Лютика на постель и осмотрев его, она пожалела, что не была с Геральтом, когда тот нашел своего омегу.       Избитый, в синяках, худой, Лютик не приходил в сознание. Кожа его, в прошлом нежная, была исчерчена шрамами. Огрызки рубашки едва прикрывали метку, неестественная форма и цвет которой так и не сошли, ведь оставил её мутант, ведьмак. Но сама метка была воспалена, словно тело отторгало её, либо же бесчисленные измены, не желаемые, но вынужденные, сжигали метку изнутри.       Трисс взглянула на Геральта. Черные глаза мутанта все ещё пылали потусторонней злостью, нечеловеческой силой. В таком состоянии Лютик долго не протянет. С таким сознанием недолго протянет и Геральт.       Ещё одной приближающейся проблемой была течка. Она должна была начаться всего через полторы недели. Магия могла восстановить тело Лютика к этому моменту. Но не его душу.