Я схожу с ума

Шрам взрывается болью, и я стискиваю зубы так, что сводит скулы, пытаясь сконцентрироваться и поставить ментальный блок. Медленно дышу и представляю себе полупрозрачный купол: он быстро увеличивается, пока полностью не закрывает моё сознание от внешнего воздействия. Не без труда, но мне удалось овладеть окклюменцией на среднем уровне, и теперь я в состоянии отчасти противостоять связи с Волдемортом. Всё ещё видя мерцающую поверхность купола, я открываю глаза и сосредотачиваю всё внимание на разговоре за стеной. — Ты ведь умный человек, Северус, и уже понял, в чём причина, — омерзительное, с присвистом шипение Волдеморта, в котором не таясь сквозит угроза. Эти угрожающие нотки будто зависают в воздухе, предвещая неизбежную катастрофу. — Повелитель… —пустой и спокойный голос Снейпа, в котором мне почему-то слышится обречённость. Я вдруг осознаю, зачем Волдеморт вызвал его и к чему ведёт этот разговор, и осознаю с такой отвратительной ясностью и быстротой, словно прочитал мысли Риддла. Возможно, так и есть, но это осознание слишком стремительно — я не могу справиться с эмоциями. Паника, злость, страх, отчаяние. Я готов наплевать на всё и броситься туда, к нему. Защитить, пусть ценой собственной жизни, сделать что угодно, но не позволить войне забрать ещё и его. Только не его. Становится так невозможно горько, что хочется по-детски зажмуриться, а потом медленно-медленно открывать глаза, надеясь, что движение век смахнёт картинку реальности куда-нибудь на периферию и превратит её в страшный сон. В самый обыкновенный кошмар, один из тех, что постоянно снились на жёсткой раскладушке в брезентовой палатке и не снились в редком тепле его дома.Ведь от кошмара можно проснуться, чтобы с облегчением понять: пока всё в порядке, ещё осталось время. Сейчас времени ничтожно мало. Я вдруг вспоминаю сцену из какого-то фильма — подсмотрел в детстве из-за угла дурслевской гостиной. Что-то вроде фокуса в цирке. «Смертельный номер» — так это называется. Когда человека накрепко привязывают, а затем прорезают мешок с песком. Задача — освободиться, пока весь песок не высыпется, иначе гирька опустится, механизм сработает и выпустит стрелу (пулю, копьё… заклинание?) прямиком человеку в грудь. Я слышу, как каждое слово, доносимое из соседней комнаты, кинжалом вспарывает мешковину. Скоро песчинки пересчитаются и закончатся. А дальше — выстрел. В голове будто что-то переключается: на смену бешено бьющимся о черепную коробку мыслям приходит знание: «Я этого не допущу». Это не обещание, не предположение, не жертва — лишь констатация неоспоримого факта. В эту секунду всё, что не давало покоя ночами, остаётся в прошлом: отчаяние: «Неужели, это конец?» надежда: «А может, можно по-другому?» злость: «Почему снова я?» боль: «Ничего не изменить». Сердце перестаёт ломиться из грудной клетки, пульсация крови больше не оглушает, только с тихим шипением сквозь сомкнутые пальцы всё льётся песок. «Ты не умрёшь, Северус. Жизнь несправедлива — я помню, — но не настолько».

***

Для верности ещё раз накладываю Заглушающее на тесную комнатку, где затаились мы с друзьями, и быстро, странно спокойно говорю: — Вы верите мне? — Конечно, — Рон кивает. — Разумеется. Но, Гарри, что ты… Я не позволяю Гермионе договорить — слишком боюсь не успеть. Но и оставить друзей без объяснения не могу. — Тогда поверьте: я знаю, что делаю. Всё будет в порядке, только, прошу, не идите за мной. Я должен справиться с ним сам. — Ни за… — пылко начинает Рон, но тут Гермиона кладёт ладонь ему на предплечье и коротко смотрит в глаза. Он хмурится и замолкает. Раньше, я уверен, Рон бы не обратил внимания на этот жест и не разглядел взгляда, продолжив возражать. Но война заставляет учиться читать тонкие жесты и направления взглядов, потому что иногда на слова времени не хватает. — Мы можем помочь, Гарри. Ты не должен идти один, — в тихом голосе Гермионы я слышу твёрдость и беспомощность одновременно. Как будто она уже знает, что меня не переубедить, но не в силах молча принять это. Она всегда была чертовски проницательной. Я качаю головой, чувствуя, что не могу больше терять ни секунды. Я должен идти, иначе… — У меня есть план, всё будет в порядке. Только, пожалуйста, не пытайтесь идти за мной, это всё испортит, —хватаю обоих друзей за плечи в попытке убедить в правдивости своих слов. Потому что, если я увижу в их глазах сомнение, придётся применить Обездвиживающее — я не могу рисковать их жизнями. — Хорошо, Гарри, мы будем ждать здесь. Только… будь осторожнее. Ни разу до этого я не чувствовал себя таким виноватым перед ними. «Простите меня». Больше не оборачиваясь, почти бегу к двери.

***

— Бузинная палочка подчиняется тому, кто убил её предыдущего хозяина. Ты убил Альбуса Дамблдора, — склонность Волдеморта к пафосным представлением сейчас играет мне на руку. Он мог бы давно сделать то, что собирался, однако продолжает нагнетать обстановку, проверяя на прочность самообладание Снейпа. — Пока ты жив… — Привет, Том, — беззаботно произношу я и нарочито развязным шагом захожу в комнату. Вызывающе насмешливо и долго смотрю прямо в змеиную гримасу изумления. Я должен отвлечь Волдеморта, вынудить его забыть о неоконченной расправе и бросить в меня заклинание. А какое заклинание чаруется мгновеннее, чем брошенное в порыве ярости? Ни одно, и мне это известно. Значит, я должен его взбесить, должен нарваться. Чтобы потом, когда я… когда крестраж будет уничтожен, за ним последовал и Волдеморт, ведь я знаю, что Снейп воспользуется отвлекающим манёвром и наконец поставит точку в этой нескончаемой истории — убьёт Волдеморта. Хотя, какое там «знаю». Просто надеюсь — что мне ещё остаётся? — Гарри… Какая… приятная неожиданность, — Волдеморт медленно приближается ко мне. Секунду — не дольше, чтобы не привлечь внимание Волдеморта, — смотрю на белое лицо Снейпа, маску равнодушия, надколотую злым страхом в чёрных радужках. Он презирает страх. — Не привык к гостям, Риддл? — мне даже не требуется играть отвращение и ненависть, они сами выплёскиваются в мерзкую ухмылку и жёстокий прищур. — Ах да, точно, — выдерживаю драматическую паузу, отдавая дань правилам этого спектакля, — тебя в детстве редко кто навещал. Кролики и змеи — так себе компания, Том, впрочем, это и неудив… Кроваво красные яростные молнии, резкий шаг — кончик палочки вбуравливается в лоб, опаляя шрам раскалённым железом. Шипение, неотличимое от парселтанга, а может, это он и есть: — Закрой свой поганый рот, щенок, если не хочешь сдохнуть здесь и сейчас. О да, я знал, что упоминание детдомовского детства сработает. Должно быть, невыносимо осознавать, что грязные тайны его прошлого известны не только Дамблдору, но и мне. И какая глупость — угрожать мне смертью, когда я сам вышел к нему, чтобы эту смерть принять. Ухмыляюсь. Время ещё одной «приятной неожиданности». — Ты плохо осведомлён о моих желаниях. Потому что я хочу закончить этот фарс, Том. Здесь и сейчас. Если моя жизнь — цена спокойствия моих близких, то я готов платить. «Бред, — думаю я. — Моя смерть не окончит войну, и я не настолько наивен, чтобы не осознавать этого. Моя жизнь — цена твоей смерти, Риддл. Хорошо, что ты и понятия об этом не имеешь». — Ну что ж, Гарри Поттер… Я ожидаю патетичной речи об исполнении пророчества, о моей трусости и ничтожности, возможно, ледяного смеха над моей покорностью и, наконец, — маниакально торжественного «Авада Кедавра» прямо в горящий шрам, от которого Волдеморт до сих пор не убрал кончик палочки. И не будет никакой зелёной вспышки, потому что её тут же впитает моя кожа. Но Волдеморт внезапно отступает, словно спохватившись. На миг оборачивается. Нет. — Твоё предложение слишком заманчиво, Гарри, чтобы от него можно было отказаться, — медленно, задумчиво, глядя мимо меня. Морозный пот бьёт вдоль позвоночника. Взгляд невольно дрогает, срывается вбок. Он сжимает палочку до белоты в тонких пальцах и смотрит. На меня, неотрывно, глаза в глаза. Я легко читаю его лицо, сейчас он словно распахнут настежь, я вижу всё, несмотря на сотни сантиметров расстояния: всепоглощающую боль, злость, растерянность, страх, яростную борьбу. Читаю в горькой морщинке между выразительными изломами бровей, в до желваков стиснутых челюстях, в опущенных уголках побелевших губ. В десятках мельчайших знаков, которые всегда отвратительно безупречно скрывались за маской. Что заставило их проявиться теперь? Возможно, я сошёл с ума, и мне это мерещится… — Нагини. Убей. В такие моменты время должно милосердно замирать, растягивать своё бег, чтобы дать шанс опомниться. Но оно только несётся вскачь, перепрыгивая секунды, — и остаётся полагаться только на себя. На холодность разума, быстроту реакций, тренированность движений, силу заклинаний. Пожалуй, благодаря ему у меня есть всё из этого списка. Преимущество в том, что это неизвестное заклинание и большинство щитов на него не рассчитаны. «Сектусемпра!» — дикая в своей необузданности мысль. В настоящем бою нет места словам, Поттер. Сложный узор завихряется на конце древка. Рассечь, Поттер, а не погладить, резче движение! Слепящая молния проникает сквозь магическую сферу, раздаётся громкое короткое шипение, о деревянный пол стукает тяжёлое тело. Я оглушённо смотрю, на огромную, разрубленную напополам змею, истлевающую чёрным дымом, как и все предыдущие крестражи. Полный гневного безумия вопль раздирает барабанные перепонки и сознание. Он исходит, кажется, отовсюду: от перекосившегося в оскале рта Волдеморта до чего-то глубоко внутри меня — наверное, последний обрывок души неистовствует на пару с хозяином. Но это сейчас совершенно не важно, он может хоть оглушить меня вовсе, я и не замечу. Важно то, что я успел. Немыслимым, магическим (воистину) образом — но успел. Руки, которые пару секунд назад твёрдо направили палочку, вдруг дрожат так, что приходится смять пальцы в кулак. От облегчения, видимо. И сердце грозится раздробить рёбра, и беззвучный рваный всхлип застревает в горле — тоже от него. От облегчения. Успел. В багровых глазах безумие — идеальное, животное, без намёка на осознанность. Я добился, чего хотел. И почему-то именно теперь время прихотливо замедляет ход, предоставляя крохотную фору. Или мне просто так кажется, я выдумываю себе эту фору, чтобы успеть ещё кое-что. Совсем немного — только вспомнить. Вспомнить… Что я когда-то мечтал. О том, что Волдеморта нет, мы победили. И у нас… у меня есть больше, чем две субботы в месяц, больше, чем пара часов его мерного дыхания в темноте, пока он спит, пока не наступил рассвет, больше, чем полчаса на диване у камина, отведённые на просто разговор. Больше времени, чтобы попытаться его разгадать, стать для него кем-то, побыть рядом. Вспомнить… Как причудливо мягко искажался полный угроз и несчастий мир, когда я знал, что он поблизости. Пусть резкое «Поттер», пусть равнодушный взгляд — я научился видеть поступки. Он согласился меня учить: «хоть чему-нибудь, профессор, чему-то, что действительно может помочь!» Он покупал еду в маггловском магазине, чтобы я вернулся и соврал друзьям, что по счастью наткнулся на какой-то киоск. Киоск — в лесной-то глуши? Но они верили, кажется. Он варил зелья, я подбрасывал их в гермионину бездонную сумочку, а часом позже напоказ восхищался запасливостью подруги. Он не оттолкнул (пусть мне уже никогда не дано понять, почему) когда мне отчаянно нужно было тепло. Он до последнего не говорил мне правды: той, в которой я — крестраж и подлежу ликвидации. Как будто не хотел делать больно. Эти мысли — они не разрешали смириться со своей судьбой. Приходили по ночам, воруя редкие часы сна, ворошили то, что за день успевало приболеться и почти забыться. К утру они высыхали ядовитыми каплями на жёсткой подушке. Я снова запирал их внутри, потому что днём было не до глупостей — нужно было в обязательном порядке хранить свою жизнь для того самого момента. Для того самого заклинания, которое вот-вот сорвётся с той самой палочки, сейчас направленной мне в грудь. Я чувствую, как что-то закрывается внутри — моя личная сокровищница, шкатулка с воспоминаниями, бесценный клад. Я знаю: на этот раз мне не удержать тяжёлую крышку, не проскользнуть внутрь и не завернуться в мягкий кокон из покрывала памяти, забывшись. Потому что сейчас — время наконец отпустить, и я отпускаю. Становится невыносимо больно, пусто, до ломоты в груди. Без отчаянности надежды, без теплоты воспоминаний, без глупости мечт — с обречённостью смертника. Я с ясностью осознаю, что не смог бы жить вот так и не сломаться, продолжать ждать уготованного часа с воющей пропастью в сердце, которую нечем заполнить. Но мне было чем — и я не сломался. А сейчас — что уж там, осталось недолго. Avada… Последние песчинки отсчитываются о доски. …Kedavra Выстрел.  

***

По памяти словно кто-то потоптался, приходится напрячься, чтобы её разрозненные куски начали собираться в единую картину. Вокзал, Дамблдор, что-то про крестраж, силу любви, живых и мёртвых, про выбор… Я выбрал вернуться, помню. И дамблдоровское «я всегда знал, что так и выйдет, Гарри» — тоже помню. Разговор окончательно выстраивается в памяти: оказалось, моя искренняя готовность умереть, пожертвовав собой, подарила мне шанс выжить: под Убивающее заклинание попал тот самый кусок Волдеморта, а не я сам. Дамблдор улыбался, заверял меня, что не сомневался в моей жертвенности. Я не смог бы классифицировать тот ворох эмоций, который испытал, стоя на призрачной станции вокзала. Сейчас я отдалённо различаю их отголоски: злость, даже гнев — беспомощный и бессмысленный, обида, ошеломление… Однако это лишь далёкие отголоски — как сквозь плотный туман, из которого были вылеплены стены и колонны моего временного пристанища где-то на границе жизни и смерти. Элементарное осознание того, что я существую в мире, который уверенно оставил навсегда, слишком оглушительно. Не сразу, но я начинаю слышать звуки. Я силюсь различить голоса, пока они медленно пробиваются сквозь мягкое беззвучие тумана — это ожидание мучительно, потому что я не знаю, к чему готовиться, на что надеяться. Не имею ни малейшего понятия, жив ли… Вдруг что-то касается шеи. — Что… Рон, он жив! — звонко, с надрывом, громко, прямо над ухом. Так непохоже на обычно спокойную Гермиону. Как они прошли в комнату, я ведь наложил Запирающее? Ах да, я ведь… умер. Ненадолго, но это было правдой. Мне снова с трудом верится, что сейчас я всё же не мёртв, и, кажется, избавиться от этого странного чувства удастся не скоро. — Я… Рон, я чувствую пульс! Он… Гарри! Гарри, ты слышишь меня? Да, я слышу, и я слышу задавленные слёзы, отчаяние, и хочу подать хоть какой-то знак, голосом, движением — не получается. Я будто увяз в смоле, как какое-то насекомое, тело не подчиняется мне, как если бы сознание находилось где-то вне тела. — С дороги, Уизли! — шипит знакомый голос. И хотя я не чувствую воздуха в лёгких, становится будто проще дышать. Меня на удивление мало волнует, что именно произошло с Волдемортом, у меня просто есть уверенность, что теперь — когда рядом друзья и… он — всё будет хорошо. — Чёрта с два ты подойдёшь к нему, мразь! Что произошло, отвечай! Что ты сделал с Гарри?! — полузадушенное рычание, почти неузнаваемый голос Рона, искажённый болью и ненавистью.Я уже слышал вот именно такие нотки в его голосе, когда разговор сворачивал (а это неизбежно происходило) в сторону Пожирателей Смерти и Волдеморта. Мимолётное спокойствие испаряется, мне вдруг становится страшно: от того, что я до сих пор не могу шевельнуться, хотя всё ощущаю и понимаю, и от того, что они могут сделать со Снейпом. Ведь для моих друзей он — враг, едва ли не самый заклятый после Волдеморта. Он предал Дамблдора и убил его, он покалечил Джорджа, а последний год правил школой, в которой прихвостни Риддла воплощали свои садистские представления о воспитании. Он ведь ни за что не будет оправдываться перед Роном и Гермионой — чересчур гордый. Да и не поверят они ему. — Ennerveit, — слабое движение воздуха рядом с кожей. Ничего не меняется: я всё так же отчётливо мыслю и всё так же не имею понятия, как заставить хоть одну мышцу в теле функционировать. Кажется, я где-то читал о таких симптомах: слабые признаки жизни, изоляция сознания от физического тела… Точно, это было в той книге о различных магических травмах и повреждениях, которую Гермиона взяла с собой в наш вояж за крестражами. Я пролистал толстый том до конца (один из немногих случаев, когда знания были действительно жизненно важны), но изучал в основном более тривиальные вещи, чем отделение сознания от тела, поэтому ничего конкретного вспомнить не получается. — Sensum revertere, — на этот раз волна магии почти больно жжёт кожу — видимо, Гермиона использовала более сильные чары. — Пожалуйста, Гарри, если слышишь, подай знак, хоть какой-нибудь, — встряхивает меня за плечи, пальцами поднимает веки — мелькает её бледное лицо, всё в мелких царапинах и пыли, с огромными испуганными глазами, но через миг вокруг снова темнота. — Я не знаю, не знаю, что делать, Рон! Он не просыпается, пульса почти нет… — Гермиона замолкает, дышит быстро и шумно, пытаясь взять себя в руки. Секунды гнетущей тишины, в которые я пытаюсь не запаниковать. Только надеюсь, что кто-нибудь сможет вытащить меня отсюда, потому что сам я, очевидно, абсолютно беспомощен. — Кажется, это… я не знаю, можно ли это проверить, но, возможно, Гарри в магической коме. Я знал, что Гермиона читала ту книгу внимательнее, чем я. — Что это? — Это то, Уизли, что требует действий, причём незамедлительных. Если Грейнджер права, то у нас есть не больше пятнадцати минут, чтобы привести мистера Поттера в сознание. — «У нас»?! — выплёвывает Рон, повышая тон. — Вы и близко к Гарри не подойдёте после того, что сделали. — Вы имеете в виду: после того, как я убил Тёмного Лорда? — такие интонации не предвещают Рону ничего хорошего, и я молю, пусть это наивно, что он послушает Снейпа и позволит ему сделать, что требуется. Если кто и способен помочь мне, так это он — я уверен. — Его убил Гарри, не надо из нас дураков делать. А потом Вы что-то сделали с ним, и… — И поэтому теперь предлагаю помочь его спасти, разумеется. Из Вас, Уизли, дурака делать не приходится, Вы им с рождения являетесь. Мисс Грейнджер, Вы обладаете более развитыми навыками мышления, поэтому обращусь к Вам. Без последствий вывести Вашего бесценного друга из комы можно исключительно в ближайшее время. Если упустить момент, то этот процесс растянется на недели, и неизвестно, что за это время произойдёт с его рассудком и магическими силами. В Ваших интересах позволить мне вмешаться, пока не поздно. Северус говорит сухо, но быстро, без обычных выразительно-уничижительных пауз, как будто опасается не успеть. — Вы правы, мистер Снейп. Вот так: не «профессор» (а кто неоднократно отчитывал нас с Роном за неуважение?), а «мистер», с оттенком холодного пренебрежения и скрытой ненависти. Я чувствую привычную волну злости, боли, горечи, ещё чёрт пойми чего. Я научился сдерживать себя, натягивать на лицо каменное выражение и молча не слушать, как Гермиона или Рон поливают его грязью. Они не знали правды, и я не имел права им сказать, поэтому чаще просто отходил в сторону, чтобы не бередить больное. Сейчас мне почему-то особенно обидно слышать в их голосах те же эмоции — словно ну вот сейчас они должны были наконец понять, что ошибались. — У нас действительно мало времени, но я не вижу, как Вы можете помочь. Необходим кто-то, кто хорошо знает Гарри и смог бы проникнуть в его сознание. Хоть Вы и легиллимент, но уж точно не близкий Гарри человек. Голос Гермионы ровный, чуть жёсткий, под стать тону собеседника. Её слова колото врезаются в сердце, биения которого я не чувствую. «Просто замолчи, ты не имеешь ни малейшего, даже самого крохотного понятия, о чём говоришь. Ты не имеешь прав судить». — Читай Вы правильные книги, а не всё, что подвернётся под руку, то знали бы, что для достаточно искусного менталиста не обязательно быть близко знакомым с пациентом. Желательно, но не обязательно! А теперь дайте пройти, Уизли. Рон собирается возражать, но девушка осаждает его: — Пропусти его, Рон. Мы должны попробовать. Слабое колыхание воздуха — и запястье обхватывают холодные пальцы. У Северуса всегда холодные руки, он весь как будто заморожен, закован в лёд безразличия и сарказма. Но любой лёд тает. Один — за несколько секунд от мимолётного тепла, другой приходится отогревать годами даже под палящими лучами солнца. Пусть мне не хватило времени — я уверен, что смог бы. Смогу. Большой палец нащупывает артерию, как-то судорожно, и спустя пару секунд хватка чуть ослабевает. Однако холод его кожи не уходит с запястья, и, хотя должно быть наоборот, мне от этого тепло. — Поттер, сейчас Вам нужно создать в своём сознании комнату. Там обязательно должна быть дверь, причём одна, к которой Вы ментально откроете мне доступ. Ждите в комнате и постарайтесь убрать защиту. Инструкция очень краткая, но я понимаю, что делать, ведь Снейп сам объяснял мне принципы работы с разумом. Сначала нужно материализовать тело — трудно пытаться что-то изменить или создать в собственном сознании, будучи бесплотным. Я с максимальной точностью представляю себе своё тело, направляю на образ поток магии и как будто делаю шаг вперёд. Потом резко вдыхаю и открываю глаза. Вокруг всё ещё пустота, но, опустив взгляд, я вижу себя. Маггловские джинсы, и мягкий светло-серый свитер — одежда такая же, как в реальном мире, только тёплая, словно лежала под лучами солнца, и идеально чистая, не пропитанная пылью и кровью. Для создания комнаты нужно воспоминание — достаточно яркое, чтобы его было легко отыскать, и обязательно связанное с местом, которое хочешь «построить». Без труда нахожу нужный фрагмент, и меня затягивает в воспоминание, как в водоворот. Через секунду я смотрю на самого себя, сидящего на диване и гипнотизирующего взглядом потухшее пламя в камине. Я невольно чувствую то, что чувствовал тогда: удушающий страх, переходящий в глухое отчаяние, злость на самого себя за привязчивость и слабость. Я прекрасно помню, о чём думал. О том, что была суббота, а он не пришел, хотя должен был. О том, что на самом-то деле ничего он мне не должен. О том, что веду себя глупо и, кажется, постепенно схожу с ума. За те несколько часов я вообще много всего передумал. Как голова с непривычки не лопнула — непонятно. Дверь открывается, и в небольшую гостиную заходит Снейп. Меня он замечает не сразу: устало проводит ладонью по лицу, и только после наши взгляды пересекаются. Он хмурится и кривит губы. — Поттер. Какой сюрприз — не сказал бы, что приятный. Что Вы здесь делаете? От неожиданности я теряюсь и просто смотрю на него. Он жив. Его не раскрыли как шпиона, не ранили, не… — вариантов моё больное воображение выдумало достаточно. — Суббота, — мой голос ужасно хрипит, я лишь сейчас замечаю. — Сэр, — добавляю после небольшой паузы. Мне хочется сказать ему так много… Как я испугался, войдя в пустой холодный дом, и как от волнения дрожали руки. Но я молчу, потому что знаю — он посмотрит с насмешкой или раздражением. И будет больно. — Я надеялся, Вам достанет ума уйти. Второй час ночи, — он проходит мимо меня к шкафу — на третьей полке стоит бутылка виски и стакан, а остальные пусты. Я подхожу к нему и осторожно обнимаю со спины. Пусть я не смею сказать и спросить, но я не в силах отказать себе ещё и в потребности почувствовать. Что теперь он рядом, он настоящий, он не оставил меня. Кладу подбородок ему на плечо и закрываю глаза — лишь бы не оттолкнул. — Северус, — произношу на выдохе, вкладывая в одно слово те десятки, что горчат на языке. Он не отталкивает, и, кажется, мне никогда не было так спокойно. Я вновь закрываю глаза — под веками почему-то печёт, а когда открываю, остаюсь в комнате один. Получилось. Убираю защиту сознания (не так уж много её и было) и сажусь на знакомый диван — снова ждать. Не знаю, сколько времени проходит, но в какой-то момент дверь распахивается, и на пороге появляется Северус. Осматривает комнату и презрительно приподнимает бровь. — Ты пришёл! — Поднимайтесь, у нас нет времени. Нужно успеть выбраться, а в Вашем сознании чёрт ногу сломит. «Идите-ка Вы к этому самому чёрту, профессор, со своими комментариями», — отчего-то злюсь, как будто ждал от него чего-то другого. Может быть, того, что хоть здесь, в призрачном мире моей памяти, он не станет делать вид, что ничего не было. Потому что было слишком много, чтобы я мог позволить ему игнорировать это. Я не собираюсь играть по его правилам. Встаю с дивана, делаю широкий шаг, Снейп протягивает мне ладонь, но я не принимаю её. Резко подаюсь вперёд, руки проскальзывают под извечную чёрную мантию, и я с силой обнимаю его. Худощавое тело тут же напрягается, но я только крепче, до боли в мышцах сжимаю кольцо рук, непроизвольно зажмуриваясь. Проходит несколько секунд, прежде чем я понимаю, что он ничего не предпринимает: стоит молча, и я ощущаю, как его грудь опускается в тихом выдохе, почти вздохе. Он как-то неуловимо расслабляется — я больше не чувствую, что меня вот-вот попытаются оттолкнуть. Кажется, я хотел что-то доказать ему этим поступком, но в это мгновение все мои намерения отходят на второй план. Тиски рук немного ослабевают, хотя я продолжаю изо всех сил прижиматься к его высокому худому телу. Глаза теперь просто закрыты, я тихо дышу Северусу куда-то в воротник рубашки. Внезапно он медленно, будто нерешительно, поднимает руку, обвивает меня ей. И слишком странно, до невозможности прекрасно осознавать, что он обнимает меня в ответ. Я ведь думал, что никогда не увижу, не услышу, не почувствую его. Ладонь ложится возле лопатки, немного колючая ткань свитера щекочет кожу, когда он притягивает меня ближе. Я бы хотел вернуться в прошлое и надеть рубашку вместо дурацкого свитера. Ну, помёрз бы немного, ничего страшного. Зато… Я не считаю, сколько времени проходит: пока во мне живёт эта безмятежность, пока я под его защитой — пусть проходят хоть часы. Я прошу, пожалуйста, пускай идут дни и недели. Холодные пальцы прокладывают невесомый путь вверх по шее, едва ощутимо касаются прядей волос. По коже разбегаются мурашки, я снова зажмуриваюсь, потому что… просто потому. Боюсь (и не буду) думать о том, что было бы, оттолкни он меня. — Ты что вытворил, Поттер? —усталый шёпот. Мне кажется, ему не требуется ответ. К тому же, вряд ли я смогу как-либо объяснить свой поступок. Я зашёл в ту комнату потому, что другого пути не существовало — и крестражи здесь не при чём совершенно. — Прости, — за то, что я видел в его лице, когда Волдеморт готовился меня убить. За страх и боль бесстрашного и непоколебимого человека. Он тихо фыркает: — Гриффиндор у Вас в крови. С трудом верю мягкой насмешке его интонаций. Губы неизбежно растягиваются в улыбке, такой глупой и широкой, что он, наверное, чувствует даже через слои одежды. Внезапно незаметная ласка перестёт посылать волны мурашек по телу, и он отстраняется — мне сразу становится зябко, однако чувство уюта не исчезает. — Держитесь, и не вздумайте потеряться где-нибудь, — снова протянутая ладонь, которую я на этот раз без промедления беру в свою. Северус открывает дверь, и, стоит нам выступить за порог, как комната растворяется в тумане, покрывающем всё пространство вокруг. Меня стремительно тащат вперёд, время от времени с разных сторон доносятся обрывки фраз и отголоски звуков: смеха и крика, грохота и треска, — в которых я узнаю свои воспоминания. Иногда в плотной белизне даже мелькает что-то: то силуэты людей, то очертания зданий, то зелень деревьев. Северус ведёт меня по одному ему понятному маршруту, очевидно, ориентируясь в моей сумбурной памяти гораздо лучше, чем я сам. Я всё сильнее сжимаю пальцами тонкую ладонь, потому что в сгущающемся тумане постепенно теряю из виду собственное тело. Вдруг ощущение земли под ногами исчезает — и я падаю. Мы падаем.

***

Реальность резко накрывает волной звуков, запахов и чувств. Возникают сомнения в том, что падение было частью ментального путешествия — всё болит так, будто меня швырнули об пол с приличной высоты. Однако неприятные ощущения вскоре почти сходят на нет, оставляя дикую усталость и головную боль. — Слава богу, ты очнулся, Гарри, — стоит мне приоткрыть глаза, как я оказываюсь обхвачен тонкими руками, нос щекочут пушистые пряди, выбившиеся из хвоста. Я слабо улыбаюсь и поднимаю тяжёлую руку, чтобы обнять подругу, но тут в полусонное сознание врезается голос, который в миг прогоняет слабость: — Где Вы, Рон? Кингсли?! Какого чёрта происходит? Топот ног за стеной, дверь с пронзительным скрипом открывается, я вижу несколько расплывающихся фигур в красных мантиях. Вырываюсь из объятия Гермионы, шарю ладонью по доскам в поисках очков, и через секунду мир обретает чёткие контуры. Пришедших всего трое: Кингсли и пара незнакомых авроров, — но в тесной комнатке почти не остаётся места. Они все бросаются к Снейпу, окружая его, наставляя палочки. Гермиона шепчет что-то, и нас отгораживает рябящая плёнка защитных Чар. — Что ты делаешь? Зачем они здесь? — слова хрипло проталкиваются через пересохшее горло. Подруга смотрит на меня удивлённо, а я вдруг понимаю: они здесь, чтобы забрать его. Но как? Ведь они не знают, никто не знает! Перевожу взгляд и с ужасом смотрю в равнодушные чёрные глаза. Он усмехается. — С возвращением, мистер Поттер. И поздравляю с победой, — кивает в сторону дымящейся кучи пепла, из которой виднеется древко волшебной палочки. Один из авроров накладывает на пепел какие-то заклинания, неверяще качая при этом головой. То, что осталось от Волдеморта. Он был настолько далёк от человека, настолько никчёмная малость осталась от его расколотой души, что после смерти не сохранилось даже тела. Но я всё ещё не понимаю, почему Северус сказал это мне. Я не имею к смерти Риддла никакого отношения, я её даже не видел… «Никто не видел, кроме самого Снейпа. Рон с Гермионой не могли слышать происходящего здесь, потому что я сразу наложил Заглушающее и Запирающее. Неужели они считают, что его убил я? И Снейп собирается позволить им это? Но ведь…» — Заткнись, Снейп, и не советую открывать рот, пока тебя не спросят. На выход его. По коже пробегает холодная дрожь от того, что я слышу в резком голосе Кингсли: ледяное отвращение, предвкушение и обещание неминуемой расплаты за предательство. Я вскакиваю на подгибающиеся ноги, опираюсь рукой о стену, пережидая приступ тошноты и головокружения, проклиная своё тело за слабость. Оклик Гермионы остаётся без внимания, я перекрываю путь к двери и встречаю непонимающие взгляды авроров. Его рука заломлена за спину, но он всё равно пытается держаться прямо, хотя я вижу, что ему больно. Кингсли хлопает меня по плечу со словами: — Ты не представляешь, как много сделал для всех нас, Гарри, но давай поговорим позже. Когда доставим ублюдка в аврорат. Я готов приложить всех их тройным Ступефаем за то, что посмели тронуть его. А потом врезать самому Снейпу за грандиознейшую подставу с убийством Волдеморта, которое все с радостью приписали мне, не дав сказать и слова. Меня останавливает только страх, что я могу навредить ему своим вмешательством. Если меня уволокут в Мунго в качестве сумасшедшего, кинувшегося защищать «врага», то помочь я точно ничем не смогу. Остаётся только сжав челюсти смотреть, как они скрываются за дверью, слышать его шипение: «Я пойду сам!», — и полное ненависти «Молчать!» в ответ. В бессильной ярости ударяю кулаком по стене. — Гарри, что такое? — тихо спрашивает Гермиона, а Рон просто сверлит подозрительным взглядом, нахмурившись. — Какого хрена вы вызвали чёртовых авроров?! — почти кричу, а они от неожиданности вдрагивают. Я понимаю, что ни Гермиона, ни Рон совершенно не виноваты. Они поступили абсолютно правильно — с их точки зрения. Но я не могу спокойно молчать, внутри кипит злость от вопиющей несправедливости всего, что происходит вокруг. — Они просто увели Снейпа, Гарри, ты же видел. С тобой всё в порядке? — Рон подходит ближе и с тревогой заглядывает мне в лицо. — Снейп на нашей стороне. Всегда был. Выражение его лица меняется, он переводит взгляд на Гермиону. — Гермиона, а… ты всё-таки уверена, что Снейп ничего с ним не сделал? — Уверена, — задумчиво, но твёрдо. — Десяти минут недостаточно для внушения человеку ложных эмоций и воспоминаний. На такое нужны часы, иначе пострадает психика или память. Гарри, — повернувшись ко мне, — что ты имеешь в виду? Я вздыхаю. Я должен им рассказать. Даже не так — мне необходимо им рассказать, я так долго пытался не выдать себя, что сейчас притворяться нет сил. Не перед лучшими друзьями. И я рассказываю — конечно, не всё, но достаточно, чтобы убедить их. Мотив убийства Дамблдора, меч Гриффиндора, еда из «киоска» и некончающиеся зелья в гермиониной сумочке. Крестраж внутри меня, наконец. Моя исповедь не занимает много времени, когда я замолкаю, Гермиона рукавом вытирает щёку, и в её глазах я читаю незаданный вопрос: «Почему ты не сказал раньше?» Но мы оба знаем, что я не мог этого сделать, а потому оба молчим. Рон выглядит шокированным, но, к счастью, я не замечаю в его веснушчатых чертах лица сомнений и подозрений. Он сильно повзрослел, из пылкого характера ушла слепая упёртость и нежелание слышать другую точку зрения. Я знаю, что другу непросто принять мои слова, но несмотря на это он признаёт в них правду. Разумеется, не открыл всего — только сухие факты. Однако за скупым перечислением заслуг бывшего профессора крылось нечто гораздо большее. Человеческое. Не важная фигура в прошедшей войне, не неожиданный союзник в поисках крестражей, не шпион под прикрытием — он человек. С чувствами, которых почти никто и никогда не видит, и с чёрными глазами, в которых мне иногда удавалось эти чувства отыскать. Со своей болью и одиночеством, которые не видит абсолютно никто и никогда, но это не значит, что их нельзя почувствовать. Если кто-то из друзей и слышит что-то между строк моей речи, то они не задают вопросов. Молчаливо соглашаясь снова быть на моей стороне — на этот раз в борьбе за ещё час назад люто ненавистного им человека. Когда мы выходим из хижины, на небе иронично сияет яркое весеннее солнце. Война окончена. Я не чувствую триумфа победы, в груди усталая пустота, хотя по всем законам логики я должен быть бесконечно счастлив. И я буду — когда буду уверен, что он в безопасности. Человек, который теперь уж точно ничего мне не должен, но который стал необходим. Я буду счастлив — когда рядом будет он. Что ж, возможно я действительно схожу с ума…