подставляю горло любви

— Сергей Петрович, прошу меня извинить... Он кланяется, глядя в глаза презрительно и холодно до дрожи — словно и впрямь обдало январским морозом. Он успел потерять свой прежний лоск, растерял как будто за недели допросов и очных ставок всю мечтательность и флёр французского романтизма, что когда-то казался глупостью и наивностью. В том опасном деле, что они задумали совершить, такое было непростительно. Ныне же кажется — за один полный огня, пыла, что когда-то в нем горел буйным алым цветком, не жалко отмотать все назад. Переиграть все, что случилось. Только в потухших смиренных глазах отзывается сталью острого клинка, который Трубецкому у сердца пел грубые походные песни, а после, в самый решительный час, допустил хозяину трусость и слабость, осознание — ничего изменить нельзя и никогда возможно не было. Сергей касается рукава едва заметно, последним нежным касанием. Солдатам не понять, где им осмыслить всю трагедию прощания с тем, чего и не было никогда. Долгие взгляды, ласковые руки, что не держали ничего тяжелее пера — и никогда не касались, как долго думалось. Не ему одному думалось, впрочем. Сергею век не забыть декабрьских вечеров, в которых Пестель и остальные были так далеко, что казалось — не дойдут и за год. Оставался Рылеев, с которым думать можно было, складывать планы и рисовать схемы восстания раз за разом. И мир за стенами гостиной исчезал. В мире, где не было ни Катерины, ни Натальи Михайловны с дочкой, жить получалось отчего-то. Оставались только открытый наивный взгляд из-под светлой чёлки и руки, которые так хотелось держать в своих. А потом было восстание. То, что для Кондратия мыслилось целью жизни, символом свободы и вольнодумства. То, что Сергея напугало в последний миг, до предательства собственных мыслей и идеалов. Как лицо, то самое, что мерещилось порою в свете неверном свечей, как тонкие, нервные губы, как рассеянные лёгкие улыбки. Как то, чего Сергей Трубецкой, которого почитали бесстрашным, испугался в свое время как огня. Теперь платит по счетам. Ему ведь с этими смертями всю жизнь мучиться. У него крови на руках столько, что в жизни не отмыться — и полегших в восстании, и казненных. Кондратий руку отдергивает, словно от чумного, от заразного. Глупый. Глупый и отчаянный литератор, что так и не успел излечиться: ни от пресловутой простуды, ни от наивности, ни от трепетной, светлой любви. А ему, Трубецкому, на каторге эту любовь тоже отмаливать придётся. И петлю на шее у Рылеева. Ну так. з а о д н о.