подставляю горло любви

У Муравьева-Апостола взгляд обжигает, хлещет плетью вдоль хребта словно солдата секут, когда он вытаскивает Мишу едва не за шкирку, как виноватого котёнка. У него глаза шальные, горящие, две звезды в украинском холодном небе — Михаил засматривается, теряется заново. Выпей со мной шампанского, Серёж? Выпей — а там куда угодно, куда скажешь. Хочешь — пулю в висок, хочешь — останемся здесь. До Петербурга кажется так далеко, кажется, все там кончено. Жизнь кончена, все мечты и миры распадаются в прах. Ради чего это все? Ради страны. Ради свободы, за которую жизнь отдать и не жалко, ради лучшего мира для всех, кто вокруг — для солдат, для крестьян, да хоть для дочки Кондратия Фёдоровича, что непременно будет жить в светлом и прекрасном мире. И, Миша себе врать не обучен, может быть, немного ради света в горячих звездах-глазах Муравьёва. Только сейчас в усталой, воспаленной голове все стучит молотом по наковальне, и бьётся в висках одна только мысль: Э т о к о н е ц. Донести бы это до Серёжи. Серёжа свою правду пытается донести до него самого. Машет руками, кричит, говоря о дороге в Петербург и восстании. Бестужев на него смотрит, стараясь запомнить навсегда. Петербург кажется смертельно далёким. Не дойти, не доехать — только сгинуть в пелене снегов и стылого тумана. Кто знает, когда они сгинут. Где угодно. И он скользит взглядом, заучивая словно воинскую науку, словно мудреные фокусы с шампанским или манифесты Пестеля. Им ведь, может, сегодня умирать. У Миши ведь ближе него никого не осталось. В Москве, конечно, ждет писем семья, где-то дамы вздыхают по весёлому нраву и военной выправке — так как же вышло так, что кроме Муравьева-Апостола перед смертью ему никого и не нужно. Лишь бы успеть насмотреться. Миша хмыкает горько, растерянно про шампанское и пистолет — Серёжа в ответ встряхивает за плечи. И смотрит. Так смотрит. На прощание так смотрят и в то же время с неугасимой верой в победу — и тут они, пожалуй, в равных условиях. Или Россия, или смерть с позором. Пан или пропал. У Серёжи во взгляде — плети. У Серёжи во взгляде — сталь, серебро и французские пули навылет. У Серёжи во взгляде первое "Юнкер Бестужев-Рюмин, извольте себя вести порядочно" и сжатые в нитку губы. Тогда казалось — от злости. Сейчас знается — от смеха неудержимого. А ещё немного детского, тёплого, растерянного. Немного жаркого солнца с нагретым запахом трав и по-детски обиженного "Миша, Мишка, как же так?" Бестужев этого не слышал ни разу — но, кажется, знает, как звучит это из его губ. Он пальцы через тонкую рубашку ощущает, они жгут кожу. Муравьёв весь обжигает, словно в лихорадке — он и сам весь ей горит, болезненно румянится своей идеей, её близостью. Миша за него умрёт без лишних слов, без ропота. Умирать страшно, спору нет, но сережина сторона — это лучшая сторона, за которую умереть бы стоило. Он кивает часто-часто, шепчет сбивчиво: — Да, да, я пойду за тобой. Как же ему ещё на плаху-то попасть, если не за Муравьёвым след в след?