подставляю горло любви

Миша на него с м о т р и т. Впитывает. Замечает все до последней черточки. Ему хорошо и тепло, шампанское голову кружит и развязывает язык. И идеи, все те, за которые на виселицу, на эшафот недолго загреметь, льются легко и свободно, как то самое игристое вино в бокалы. Муравьев рядом. Муравьев всегда рядом, он Мише как путеводная звезда, как нить Ариадны. Его мысли – как истина, его горящие глаза – как пламя. Пламя революции, сжигающее все неравенство и бесчестие на своем пути. У Муравьева в изломе губ, в изгибе крыльев носа она. Правда. Честь. Благородство. Миша им восхищен. Миша Сергея выбирает своим собственным, своим личным символом революции и воинской чести – и ни Пестель, ни Трубецкой того в его глазах с пьедестала не сбросят. Сил, пожалуй, не хватит. Не найдется. Миша на него смотрит. Выпивает до дна каждую мелочь. Тарелка в руках Пестеля разбивается с тошнотворным звоном разбитого фарфора (вдохновляющим звоном разбитого строя), и Бестужев отворачивается. П о с м о т р е т ь. На осколки. Осколки кажутся ему тем символичнее, что в проигрыш ни один из них не верит. Не предполагает, что с ними будет, если все их мечты и чаяния вот так же об пол грохнут, как так любимый Рылеевым императорский фарфор. Потерю фарфора пережить нет, от потерянной Виктории, цели, и д е и лучше сразу пулю в висок, да черепушкой простреленной на весь Петербург сиять. Новым солнцем вместо Виктории. Той самой Виктории, горько-сладкой богини, что их ведет за собою. Перевернуть Россию, сделать мир лучше и правильнее, принести себя жертвой для счастья своей Родины. Миша на Муравьева оборачивается. И снова детской каруселью на ярмарке, кругом замкнутым и порочным – с м о т р и т. Запоминает. Отливает на сетчатке глаз. У его Виктории глаза Муравьева-Апостола. За такую Викторию и умереть не жаль, впрочем.