подставляю горло любви

Кондратий практически чувствует её. Эту дрожь. Мелкую, гадкую, недостойную честного человека, готового за дело свое, за то, что важно и правильно у м е р е т ь. Ему умирать не хочется. Он ведь столько всего не успел ещё сделать, не смог воплотить в жизнь. Мира, того, о котором они все вместе мечтали, который он ночью видел во снах и который представлял себе, не успел застать. У него ведь дочь. Он себе не простит, проклянет, не увидев того, как Настенька растёт и взрослеет. Непременно — в свободной стране, в стране, где нет зла и неравенства. В такой стране, о которой они могли только мечтать. У него ведь жена, которой он клялся в любви и верности до самого гроба. И пусть это горько, и нечестно, и страшно — но ему так хочется, чтоб "до гроба" продлилось подольше. У него ведь... Серёжа. Сергей Петрович, князь Трубецкой, что не боится ни пуль, ни штыков, что готов отдать жизнь за все, что считает верным. Серёжа, у которого глаза васильковые, а честь — выше всего на свете. Рылеев знает, что его в нем влечёт, на что он бабочкой, хрупким мотыльком летит. К с в е т у, разумеется. Он у Трубецкого в улыбке и в гордой осанке. И в глазах. Кондратий пишет стихи о его глазах. Он чувствует, как у него трясутся руки, когда Трубецкого на площади все ещё н е т. Разум, пытливый нервный ум поэта рисует картины страха и боли, ужаса невыносимого, что окутывает тело, стоит хоть на секунду вообразить. Раны и кровь, с которой жизнь вытекает из сильного тела. Пушечные ядра, что взрывом грозят разорвать тела в мелкие кусочки. Кондратий не знает, как ему жить в идеальном светлом мире, если там не будет Трубецкого. Серёжи. Его Серёжи. Без него почти все отчего-то сразу теряет смысл. Рылеев чувствует, как голос дрожит предательски на отчаянном "Я за Трубецким". Пожалуйста, Серёжа, будь живым. Серёжа — живой. Серёжа смотрит вперёд и словно не видит ничего кроме Зимнего перед собою. Словно Рылеева для него не существует в этом мире больше. Он хмыкает презрительно, холодно и насмешливо: — Господин литератор, ступайте лечить простуду. Кондратий обиды не чувствует. Кондратий в любимых глазах, которым писал ночами оды, ищет судорожно то, что полюбил. С в е т. Глаза у Трубецкого стеклянные. Чужие и равнодушные. Кондратий понимает, осекаясь на середине пылких речей и страстных слов о безумии и революции. Он видит совсем не то, что хотел бы. Он давит порыв зажмуриться упрямо, убеждая себя в том, что примерещилось, приснилось. Князь Трубецкой боится. Тот, кто не боялся ни разу на памяти Кондратия, тот, чья смелость восхищала и голову кружила. Этот страх у него в изгибе губ и в белых костяшках. Кондратий его в лицо зовёт трусом и уходит прочь. Только вот сердцу не прикажешь никак, оно глупое непослушное и сумасшедшее, точно он, точно все вокруг. И сердце у Рылеева все так же эгоистично выстукивает нервным ритмом: Серёжа, ты б у д ь, пожалуйста, ж и в ы м.