Паллиатив

Синие штаны формы неправильно закреплены, и у Тодороки болит натертое место под правым коленом. Кажется, ткань перекрутилась и собралась в одну кучу. Тодороки безуспешно пытается ее расправить, попутно растирая прикрытую кожу пальцами. Солнце нещадно печет, и он щурится, поднимая голову и вытирая лоб ладонью. Сражаться со злодеями проще, чем монотонно работать на улице. Нет времени на усталость или мысли о чем-то, кроме короткой стратегии на ближайшие пару минут, а близость смерти только волнует, из-за чего адреналин становится почти единственной составляющей крови. Стоящие за спиной люди, которых нужно спасти и успокоить, не дают возможности даже подумать об отступлении — герой не может позволить себе сдаться на глазах у всех. Никакой неуверенности, никакой слабости, никакого страха. Ничего человеческого. Тодороки обводит взглядом искусственную пустыню вокруг и напоминает себе, что это тоже часть его работы как студента. На серой выжженой земле валяются покрытые гарью книги, куски фарфора и расколотые кирпичи; расплавившиеся куклы с когда-то белыми волосами, прилипшими к пластмассовому лицу. Тодороки невольно сравнивает их с Изуку и его идеальной гладкой кожей. Она мягкая на ощупь, приятная. Тодороки втыкает лопату прямо в пухлые щёчки куклы, подбрасывает ее и кидает в кузов машины. Ничего личного, Изуку, это просто эмоции. Невдалеке группа героев переворачивает трамвай и выламывает заклинившие двери. Ни одно стекло в окнах не разбито, только по лобовому ползет гигантская трещина. На руле висит мертвый водитель и медленно сползает на пол. Тодороки видит, как к трамваю спешит Изуку и бросается наперерез. Кладет руку на плечо и тихо говорит: — Не надо. Изуку смотрит на него своими огромными глазами — наверное, самыми большими в этом мире, — и неловко поджимает губы. — Я знаю, что ты беспокоишься, Шото, но я герой. Ты не можешь оберегать меня на каждом шагу. Тодороки улыбается и сжимает пальцами плечо Изуку. Он совсем не изменился с тех пор, как они познакомились. — Сделать что-то ради людей, которым можешь помочь — правильно. Но не нужно жертвовать собой, если эта жертва ничего не принесет. Изуку виновато опускает глаза и вздрагивает, когда со стороны трамвая слышится глухой стук и крики героев. Тодороки знает, что он не может смотреть на погибших людей. Изуку винит в этом себя — он ведь должен стать героем номер один, он должен защитить всех вокруг. Дать зайти ему в этот трамвай значит обеспечить несколько бессонных ночей, которые он проведет в самоуничтожении. У Тодороки две причины не допустить этого. Первая: Изуку его лучший друг, и он переживает за него. Вторая: Изуку его парень, и он должен будет сидеть рядом с ним, выслушивая и утешая. А этого эгоистично не хочется, поэтому он тянет его за собой, уводя от трамвая и не слушая недовольное бурчание. Тодороки ласково улыбается и у Изуку розовеют щеки — совсем как у той расплавленной куклы. Он бормочет что-то невнятное и уходит, а Тодороки смотрит ему в след и думает, как он ещё не сошел с ума от резко меняющихся чувств ненависти и нежности. ________ Первые взрывы прогремели над Токио. Тодороки бегал от здания к зданию, пытаясь вытащить из-под завалов кричащих и стонущих людей. Проносящиеся мимо герои говорили что-то про злодеев, усиленную причуду и что Токио — лишь первый в череде пострадавших городов. Тодороки принял решение не бежать за всеми останавливать злодея, а помогать эвакуации. В конце концов, его телефон рядом, не разбитый, и если что, ему позвонят, напишут, оставят координаты. Людям тоже должен кто-то помочь, а все герои сейчас сконцентрировались на ликвидации атакующих их злодеев. Это было правильное решение, иначе взрывов и пострадавших будет куда больше, но Тодороки предпочел остаться позади. А потом здание, из-под завалов которого Тодороки вытаскивал школьницу, обвалилось. То ли балка, которую он установил для опоры, не выдержала веса бетонной плиты, то ли рухнула какая-то другая часть, — Тодороки не видел. Просто за секунду под ужасный грохот все вокруг потемнело, ноги и левую руку пронзила боль, а лицо девочки, которая лежала рядом с ним, зажало между двумя кирпичами, и из ее носа потекла прозрачная мозговая жидкость. Стало тяжело дышать и Тодороки панически ударил рукой по нависшему над ним заслону, пытаясь выбраться, но только обрушил себе на лицо клоки пыли и доски. Очнулся он уже под открытым небом, которое заслонял рыдающий Изуку. На заднем плане маячил Бакуго, и Тодороки с облегчением заметил, что он в порядке. Изуку прорыдал, что Очако, Тсую и Иида мертвы, а Джиро и Каминари не могут найти. А потом обнял Тодороки и, судорожно вздыхая, шептал, как он за него беспокоится и как его любит. Тодороки, смотря в пыльное небо, с грустью понимал, что отказать — сейчас — не сможет. Даже не смотря на то, что самому хочется подойти к Бакуго и сделать тоже, что делает Изуку. Поэтому он просто с трудом поднял непострадавшую руку и обречённо обнял Изуку. _________ Общежитие для героев перенесли в бункер, спрятанный под слоем земли — их привычный дом снесён полностью вместе с академией, даже основание не уцелело. Каждый день там работают спасатели и герои: достают из-под завалов учеников и учителей. Последних там немного: взрывы произошли вечером, так что в основном здание академии наполняли задержавшиеся для отработок причуд ученики. Тодороки совсем не нравится новое общежитие с его яркими белыми лампами на потолке и отсутствием окон, но выбирать не приходится. В конце концов, это временное убежище, так что глупо требовать от него уюта. Тодороки переводит взгляд на Изуку, копошащегося у плиты с пачкой риса и закрывает глаза. Стулья на кухне неудобные, но Тодороки так устал, что способен заснуть и стоя. У порога кухни слышатся ругательства, и в помещение залетает Бакуго. Тодороки лениво приоткрывает глаза и следит за ним из-под опущенных век. Вот он взял молоко, налил в стакан, кинул пару кружков колбасы на кусок батона… — Ты что пялишься, двумордый? Тодороки отрывается от соцерзания неряшливого бутерброда и поднимает взгляд на Бакуго. Тот опять злой — его брови как будто не бывают не нахмуренными, а губы не знают, что такое улыбка, а не усмешка. В отличии от большинства, Бакуго как будто не изменился из-за пережитого, но Тодороки был уверен, что это не так. Он давно понял, что все чувства у него зарыты глубоко, чтобы посторонние их не видели, и даже научился отличать почти все оттенки агрессии Бакуго: когда он защищается, смущается, нервничает, придает себе уверенности, злится. Но то, что он видел последнее время, почему-то выглядело как повседневный Бакуго — так же он кричит на Киришиму, когда тот ломает карандаш, и от этого Тодороки было страшно. Каждый из них изменился, и ему очень хотелось узнать, что же творится в голове у Бакуго. Но только он не имел на этого никакого права. — Просто, — пожимает плечами Тодороки. Изуку настороженно смотрит на Бакуго, как будто готов сорваться, стоит только тому перегнуть палку. Тодороки не уверен, что Изуку действительно сможет пойти против Бакуго, и ему нравится эта игра. Изуку считает Бакуго лучшим другом и любит Тодороки. Тодороки считает Изуку лучшим другом и любит Бакуго. Бакуго, вероятно, считает, что все вокруг охренели, и любит бутерброды с колбасой. Тодороки, не сдержавшись, усмехается, и Бакуго тут же подлетает к нему, хватая за футболку на груди и притягивая к себе. Тодороки чуть не падает со стула и инстинктивно хватается за плечи Бакуго. Где-то на фоне кричит Изуку. — Какого хрена ты ржешь, двумордый? — лицо Бакуго в нескольких сантиметрах от лица Тодороки, и при желании он мог бы рассмотреть все мимические морщинки. У Тодороки желание есть, но он грубо отталкивает Бакуго. — Не твое дело, — отрезает он, снова усаживаясь ровно. Бакуго стучит кулаком по столу, бросает очередную грубость и выходит из кухни, прихватив стакан с молоком и бутерброд. Тодороки прижимает пальцем крошку хлеба, оставшуюся на столе, и зачем-то отправляет ее в рот. Растерянный Изуку стоит у плиты, прижимая к себе ложку. — У тебя вода кипит, — мягко улыбается Тодороки. На ночь в общежитии гасят свет, и оно погружается в темноту. Тодороки старается не выходить из комнаты до утра: в коридорах так темно, что даже собственных рук не видно, а свет включается громким щелчком и разносится яркими белыми лучами, оповещая всех, что кто-то все ещё ходит. В такие моменты Тодороки с тоской вспоминает прежний дом с огромными окнами, пропускающими свет уличных фонарей. Он никогда не вешал плотные шторы, чтобы в комнате было светло. Тодороки проснулся среди ночи и понял, что выйти из комнаты все же придется, как и запомнить, что пить на ночь три кружки чая — плохая идея. Подсвечивая телефоном, Тодороки дошел до туалета, а потом решил завернуть на кухню — в горле совсем пересохло. Открыв железную дверь, он вздрогнул, увидев за столом одинокую фигуру с зажженной сигаретой в руке. — Привет, — сказал он, не представляя, с кем здоровается. Кто у них в классе курит? Никто, кажется. — Ага, — хрипло отвечают ему, и Тодороки нервно сглатывает, узнав голос Бакуго. Ощущая на себе пристальный взгляд, он проходит к раковине, берет стакан и открывает воду. Бакуго за спиной выдыхает, и Тодороки чувствует запах сигаретного дыма. Даже странно, что он не обратил на него внимание раньше. Он поворачивается к нему лицом и облокачивается поясницей о столешницу. Бакуго сидит сгорбившись и наклонив голову, скидывая с сигареты пепел. У Тодороки сжимается сердце. Он знает, как плохо Изуку, и совсем ничего не знает о Бакуго, хотя так хочет. Сколько раз он думал о Бакуго, который не может поговорить с кем-то, боясь выглядеть слабым? — Как дела? — спрашивает Тодороки, поддаваясь внезапному порыву. Лица Бакуго не видно, и от этого не так страшно. — Дела? — переспрашивает Бакуго, и горящий кончик сигареты опускается в пепельницу и тухнет. — Дела. Или ты просто так среди ночи сидишь один на кухне с сигаретой? Никогда не видел, кстати, чтобы ты курил днём. — А ты меня вообще днём часто видишь? Тодороки молчит. Они все работают на разных объектах, и он, действительно, редко его видит. О том, что Тодороки все-таки смотрит на него чаще, чем должен бы, потому что специально выбирает себе места поближе к нему, Бакуго знать не обязательно. Как и о том, что Тодороки постоянно кидает взгляды тому в спину, пока он отвернулся. Иногда Тодороки сам себе напоминает одержимого маньяка. Бакуго поднимается со стула, выкидывает пепел и сигарету в мусорку и останавливается рядом с Тодороки, опуская на него долгий взгляд; и тот чувствует, как начинают гореть щеки. — Не лезь не в свое дело, двумордый, — грубо говорит Бакуго и выходит из кухни, хлопнув дверью. Тодороки остаётся стоять, сжимая в руке стакан и слушая, как стучит сердце. Хочется то ли заплакать, то ли ударить по столу кулаком со всей силы, но Тодороки только выпивает несколько больших глотков воды. Утром Тодороки провел в душе на пятнадцать минут дольше, просто стоя под водой, закрыв глаза и подставив лицо под струю. Куда-то идти не хотелось — только лечь в кровать и укрыться одеялом. Ночью ему почти не удалось поспать — сон не приходил, как Тодороки не вертелся. Зато приходили мысли о Бакуго, и к утру Тодороки хотел застрелиться от чувства бессилия, вины и злости: на себя, на Бакуго и заодно на Изуку, который плотно оплел его своей любовью, не давая и шагу ступить. Впрочем, Тодороки сам на это подписался, и обвинять Изуку было глупо. Тодороки выключил воду, вытерся, оделся и вышел из кабинки. Вода с мокрых волос крупными каплями стекала по лицу. У одной из раковин стоял Бакуго с зубной щеткой в руке и полотенцем на плечах. Обычно он не опаздывал, отметил Тодороки. — Доброе утро. — Ага, — кивнул Бакуго и отвернулся от Тодороки. — Проспал? Бакуго выплюнул воду и медленно повернул голову. — Да. Проспал. Тодороки показалось, что если бы Бакуго умел убивать взглядом, он бы уже был повешен прямо тут, над раковиной. — Если… Если тебе что-то нужно, ты можешь обратиться ко мне, — говорит наконец Тодороки, проклиная себя за то, как глупо звучит. — Блять, двумордый, ты что пристал ко мне, я не пойму? — Бакуго скрещивает руки на груди и прищуривается. Капля с волос падает Тодороки на нос и он моргает от неожиданности. — Я просто беспокоюсь, — по привычке спокойно говорит он и отводит взгляд в сторону, рассматривая покрытую плиткой стену. Бакуго подходит к нему, и Тодороки поднимает взгляд. Красные глаза смотрят внимательно, не отрываясь, и Тодороки задерживает дыхание, теряясь, не в силах разорвать зрительный контакт, отойти на пол шага или отвернуться. Бакуго немного ниже него, но все равно смотрит сверху вниз, и даже как будто наклоняется. — Беспокойся за сраного Деку, — цедит он и уходит, громко хлопая дверью. Снова. Тодороки опускает голову и устало трёт лоб. Сраный Деку, сраный Деку, сраный Деку… Тодороки со злостью пинает стену рядом с раковиной и шипит от боли. Легче не стало. Днем на небе опять появляется раскаленное солнце, и вода в бутылке, принесенная с собой, кончается еще до трех часов. Мокрая от пота челка липнет ко лбу, и Тодороки ненадолго активирует причуду, охлаждая себя. Ни Изуку, ни Бакуго на горизонте не видно, но он все равно не может избавиться от мыслей об этих двоих. Отношения с Изуку загнали его в угол. На уровне идеи в этом нет ничего страшного: Тодороки просто встречается со своим другом. Возможно, у него бы даже могли возникнуть какие-то чувства, продержись он достаточно долго; но в его жизни был Бакуго, и об этом Тодороки действительно жалел. Он смотрел много фильмов, где герои говорят, что несмотря на сложности и боль они рады, что в их жизни была любовь, и с этим Тодороки был категорически не согласен. Или фильмы врут, или Тодороки настолько эгоистичен, но он отдал бы что угодно, не знай он Бакуго совсем. Отношения с ним были невозможны — Тодороки с Изуку, и Бакуго об этом не забывает. Черт, да Тодороки даже дружеские отношения с ним наладить из-за этого не может: все сводится к тому, что Бакуго вспоминает «чертового Деку», стоит только Тодороки сказать одно неосторожное слово. Это угнетает. И злит. Настроение Тодороки с хаотичной скоростью летает по разным полюсам шкалы и зависит только от того, с каким настроением был Бакуго и что он ему сказал. А Изуку невольно попадает под эти перепады, но не успевает ничего понять — Тодороки слишком хорошо владеет собой и слишком привык подавлять свои чувства. Тодороки подхватывает очередной булыжник из разрушенного дома и тащит его к кузову машины. Здания в этом районе повреждены не так сильно, как в центре города — их лишь задело взрывной волной и у некоторых слетели верхние этажи. Людей под завалами уже нет, и Тодороки оставляют здесь одного — и сам справится. Злодей нападает неожиданно. Тодороки едва успевает выставить перед собой ледяную стену и отлетает вместе с ее осколками под шквалом холодного ветра, проезжаясь по асфальту и врезаясь в быстро созданную ледяную глыбу. Он встаёт, шатаясь, и смотрит краем глаза на саднящую руку: рукав разорван и пропитан кровью. Тодороки делает пару шагов вперёд, замораживая воздух вокруг, ловит сбоку от себя быстрое движение, и через мгновение видит неизвестно откуда взявшегося Бакуго, уже замахнувшегося для удара. Злодей хватает его за ворот формы и отправляет прямо в полуразрушенную двухэтажку. Слышится взрыв, грохот, и здание медленно складывается, поднимая тонну пыли и побелки. Тодороки прикрывает глаза рукой и кричит имя Бакуго, подбегая ближе. Ветер подхватывает волосы, в глазах оседает песок. Тодороки беспомощно щурится и чувствует, как по щекам текут слезы из раздраженных покрасневших глаз. Дом рушится, и Тодороки безуспешно пытается разглядеть фигуру Бакуго, подходя все ближе и ближе, забыв об опасности. Отчаявшись что-то увидеть, он ползет вверх по неустойчивой груде кирпичей, с трудом удерживая равновесие и замораживая падающие на него обломки. Это не очень помогает, но он получает несколько секунд чтобы успеть увернуться и использовать их как опору для движения. Неустойчивая железка под ним падает и он летит вниз вместе с ней, пытаясь схватиться за что-нибудь, но безуспешно и Тодороки падает, больно ударяясь спиной о землю, так, что из легких с хрипом выбивается воздух. Тело немеет на долгие секунды, и он только слышит, как рядом ревёт в последний раз здание и с глухим звуком оседает. Тодороки с трудом поднимается, кашляя и качаясь из стороны в сторону, и чувствует, как чья-то сильная рука обхватывает его за пояс и тянет назад. Он дергается несколько раз, пытаясь вырваться – Бакуго должен быть все еще там, под завалами, но сил совсем нет, и он нехотя поддается. Бакуго весь в пыли и побелке. Его ресницы белые, он кашляет и плюется. У Тодороки слезятся глаза от песка и он трёт их и часто-часто моргает. Бакуго зависает на секунду, а потом начинает смеяться. — Ты чего? — недоуменно спрашивает Тодороки. Бакуго только машет рукой и через минуту успокаивается. — Забей, — говорит он и треплет руками волосы, поднимая облако пыли. Они сидят за соседним домом, скрытые его стенами. Облако песка, поднятое падением здания, медленно рассеивается. Тодороки не отвечает и смотрит на свою руку, покрытую неглубокими ранами, в которых застряли мелкие частички песка и камней. Он проводит пальцем, убирая самые крупные, и шипит от боли. — Надо промыть, — говорит Бакуго и встаёт. Тодороки ловит себя на мысли, что вставать не хочется: сидеть на голой земле, засыпанному песком, вполне уютно, если рядом Бакуго; но поднимается и отряхивает штаны. Бакуго терпеливо ждёт. Тодороки осматривается по сторонам. Бакуго складывает руки на груди и наклоняет голову. — А где парень, который на нас напал? — внезапно вспоминает Тодороки. Бакуго пожимает плечами и оглядывается: — Сбежал, может, когда рухнуло здание. Не все же такие идиоты как ты, чтобы подходить ближе. — Не у всех есть друзья-идиоты, которые взрывают эти самые здания, а потом остаются там, — спокойно отвечает Тодороки. — Не оставался я там, о чем ты вообще, — привычно возмутился Бакуго. — Я сразу спрыгнул и отбежал, когда понял, что оно сейчас упадет. А потом пошел смотреть, где ты там. — То есть, это ты тот идиот, который подошёл поближе к падающему зданию? — уточнил Тодороки, насмешливо щурясь из-под грязной челки. — Да я туда пошел только потому, что ты там стоял и тупил! Хера с два я теперь тебе помогу, пусть тебя чертов Деку спасает! — крикнул Бакуго и, развернувшись, пошел прочь. Тодороки вздохнул. «Чертов Деку только тащит меня на дно». Вечером весь 3-А класс собирается в огромной общей комнате, как в старые добрые. Тодороки сидит на диване с пачкой чипсов и без особого интереса наблюдает за Киришимой и Каминари, которые толкаются у старого телевизора, выбирая музыкальный канал. Каминари недавно выписали из больницы, и он прижимает к себе поврежденную руку. Изуку и Кода несут из кухни тарелки с какой-то едой. Судя по запаху, там что-то сладкое. Бакуго с Серо роются в куче настольных игр, выискивая подходящее. — Бакубро, — Киришима, закончив бой у телевизора проигрышем, подскакивает к Бакуго сзади и подхватывает коробку, отброшенную в сторону. — Чем тебе монополия не угодила? Ее все любят. — Не все, — запротестовала Мина, изучающая содержимое тарелок. — Мы не будем играть в монополию, — заявил Бакуго, отбирая коробку, — Она тупая и скучная. — А мне нравится монополия, — пожимает плечами Тодороки и сует в рот очередную чипсину. — Да и пожалуйста, — Бакуго закатывает глаза и рывком поднимается на ноги. — Будете играть, раз так хотите, — он швыряет игру на стол и падает на диван так, что Тодороки подпрыгивает. — Кацу-чан так легко сдался, — улыбается Изуку и садится на кресло справа от Тодороки. Бакуго смеряет его уничижительным взглядом: — Завались, Деку. Они засиживаются далеко за полночь, шумя и смеясь. Монополия, хоть и смогла всех рассорить, настроение никому не испортила, особенно тем, кто выигрывал. Всему классу необходима была разрядка и возвращение в старую беззаботную жизнь хотя бы на несколько часов. Бакуго, сидевший рядом с Тодороки, добавлял вечеру теплоты, как и тот факт, что они, наконец-таки, нормально разговаривали. Тодороки улыбался за эти пару часов чаще, чем за несколько предыдущих месяцев. Пару раз Бакуго выходил на кухню, и Тодороки не удержавшись, следует за ним, прихватывая с собой пустые упаковки от вредной еды. На кухне Бакуго поджигает сигарету, держа ее в плотно сжатых губах. Тодороки выбрасывает обертки в мусорку и открывает холодильник, чтобы налить в стакан апельсинового сока, делая вид, что именно за этим он и пришел. Пачка ледяная, как будто хранилась в морозилке. — Как дела, двумордый? — вдруг спрашивает Бакуго, и Тодороки удивлённо смотрит на него. Бакуго кончиками пальцев дотягивается до раскрытой двери холодильника и захлопывает ее перед носом Тодороки. — Как у всех, — отвечает Тодороки, справившись с удивлением. — Ждёшь, когда можно будет покончить с этим дерьмом? — Бакуго присаживается на край стола. — Разборы завалов и все такое. — Это наша работа, — Тодороки пожимает плечами. — Айзава-сенсей сказал, что как только найдут людей, контролировавших усиленные причуды, мы поможем с захватом. Бакуго затягивается, выдыхает сигаретный дым и он летит в лицо Тодороки. Тот закашливается, прикрывая рот и нос рукой. — Прости, — Бакуго тушит сигарету и на секунду Тодороки кажется, что он смущён. — Ничего, — он помотал головой. — Ты тогда побежал вместе с героями к злодеям? Бакуго кивает. — Люди, чьи причуды усилили, умерли. Как будто взорвались изнутри. Как если бы я устроил огромный взрыв своими руками, а потом меня бы разнесло от переизбытка… Энергии, я не знаю. Или от перенапряжения. Тодороки в очередной раз пожалел, что не пошел тогда вместе со всеми, а остался эвакуировать население. Пропустил все важное. И позволил Изуку признаться. — Я про такое не слышал, — протянул Тодороки, задумчиво разглядывая сок в стакане. — Никто не слышал, как я понял. Только те… — Эй, Бакуго! — Из общей комнаты слышится крик Киришимы. — Твоя очередь, давай быстрей! — Да завались ты! — отзывается Бакуго. — Ба-ку-го! Тебя все ждут! Тодороки поворачивает голову на звук и мысленно ненавидит Киришиму. Бакуго раздраженно ворча себе под нос, уходит, и Тодороки слышит громкие ругательства из комнаты. Он вздыхает и, подождав немного, тоже присоединяется к остальным. В пол второго ночи Изуку откладывает карточки и, зевая, говорит, что уходит спать. Тодороки хочет посидеть ещё, но Изуку переплетает его пальцы со своими и мягко тянет за собой. Тодороки бросает взгляд на Бакуго и поджимает губы, как будто извиняясь. Тот сидит мрачный и не обращает на Тодороки никакого внимания, и он просто уходит за Изуку, махнув остальным на прощание. У двери комнаты Изуку Тодороки останавливается и спрашивает: — Ты спать? Изуку молчит, и Тодороки надеется, что он уйдет, но вместо этого он встаёт на цыпочки, кладет руки на плечи Тодороки и нежно целует. Тодороки внутренне вздыхает, обнимает его за талию одной рукой и открывает дверь. Тодороки не включает свет, на ощупь поворачивает замок в двери и прижимает податливое тело к себе. Изуку целует нежно, мягко. Проводит языком по губам, прижимаясь ближе, и открывает рот, позволяя Тодороки взять верх. Его руки скользят по шее, гладят плечи, зарываются в волосы. Тодороки это нравится, и он валит Изуку на кровать, усаживаясь сверху и обводит языком венку на его шее. Изуку тихо вздыхает. Когда их отношения только начались, Тодороки думал, что секс будет самым сложным этапом для него, но, к его удивлению, оказалось, что трахать лучшего друга не сложно. С этим совсем нет никаких проблем, пока ты не начинаешь медленно ненавидеть его за то, что он — не тот человек, с которым бы ты хотел оказаться в постели. Был бы с ним сейчас Бакуго — то это он, Тодороки, лежал бы сейчас, придавленный тяжестью тела. И не было бы мягких ладоней на спине, сжимающих его кожу. Тодороки до дрожи хочется почувствовать сильные руки Бакуго на себе, и он вдавливает Изуку в кровать слишком грубо. Его стон раздражает, но Тодороки продолжает покрывать его шею поцелуями, представляя, что под ним Бакуго — резкий, грубый, неаккуратный. Изуку гладит его спину, Тодороки снова целует его мягкие губы и к его горлу подкатывает тошнота. Он отрывается от губ и расстёгивает ремень на джинсах. Изуку непонимающе смотрит на нервные движения Тодороки и сжимает его руки в своих. «Черт, Изуку» — думает Тодороки со смесью отчаяния и ненависти, — «Ты такой хороший друг, и я сделаю все что угодно для тебя, но, черт побери, я предпочел бы больше не видеть тебя голым». — Завтра мы переходим в другой район, ты слышал? — Изуку натягивает футболку с какой-то глупой надписью и проходится по волосам расчёской. — Там уже, по большей части, все убрали, но все равно нужна наша помощь. Тодороки сидит на кровати уже одетый и мычит в ответ, приоткрывая глаза и следя за Изуку из-под ресниц. Спать хотелось ужасно, и он облокотился боком на подушку, привалившись головой к стене. Новости о том, что их снова куда-то переводят, его не удивляют. Слишком большая местность повреждена, и спасатели не справляются с объемом работы, а в некоторых местах разобраться с последствиями им не по силам. В обычное время им помогают герои, но сейчас все они заняты поиском злодеев, хоть и стараются выделять силы для помощи спасателям. Основную же часть работы выполняют студенты: как сказали преподаватели, это и практика отличная, и незаменимая помощь для рабочих. Первое время они все работали днями и ночами — пока под завалами оставались живые люди, но теперь темп работ снизился, и они просто в штатном режиме помогают разбирать или, наоборот, рушить дома, а кое-где просто убирают остатки чужих жизней в виде раздавленных диванов и сожженых шкафов. Тодороки закрывает глаза и какие-то секунды даже видит сны, пока в них не пробирается тихий голос Изуку: — Я скоро вернусь. Не уходи далеко, — и тихий смешок. В таком состоянии Тодороки точно никуда не уйдет. Дверь захлопывается и в комнате остается только тишина. Под потолком гудит электрическая лампа, словно огромный шмель, залетевший на балкон. Тодороки вспоминает, как гонял жирное насекомое, дергаясь каждый раз, когда оно подлетало слишком близко. Тодороки слышит свое размеренное дыхание, и это усыпляет ещё больше. Голова ползет вниз, шея затекает, корни волос болят от того, что их зажали между стеной и потянули, но Тодороки плевать. Он чувствует все это краем сознания, которое уверенно проваливается в сон. В комнату влетает Изуку и Тодороки дёргается от неожиданности, поднимая голову и хватаясь рукой за резко заболевшую шею. — Мне сказали, на вас с Бакуго напал злодей! — голос Изуку, как и всегда, когда он нервничает, взлетает вверх. Тодороки морщится и ложится обратно, устраиваясь поудобнее, раздосадованный, что Изуку кто-то об этом сказал. Интересно, кто? Неужели Бакуго? Хотя, скорее всего, он просто говорил об этом Киришиме, а Изуку проходил мимо и услышал. — Пустяки. Он быстро убрался. — Мне сказали, ты ранен! — Изуку опускается на кровать рядом с Тодороки и поднимает рукав его кофты, обнажая забинтованную руку. — Это точно преувеличили, — говорит Тодороки лениво, — просто царапина. — Которую тебе лечила медсестра? — недоверчиво спрашивает Изуку. Да что за болтливое создание он встретил? — Я проехался рукой по асфальту. Там была грязь, — Тодороки по-прежнему не открывает уставших глаз. — Ты должен был мне сказать, Шото, — укоризненно говорит Изуку и поправляет рукав. — Я не хотел тебя беспокоить. Это правда. Изуку всегда слишком сильно переживал за друзей — порой больше, чем за себя. Тодороки не любил волновать его лишний раз. Изуку проводит рукой по его щеке, нежно оглаживая кожу: — Ты должен беспокоить меня. Я же тебя люблю. Тодороки растягивает губы в улыбке и механически отвечает: — И я тебя, — и думает, что было бы здорово услышать что-то подобное от Бакуго. Но нет, он наверняка не умеет такое говорить. Изуку накрывает его губы своими и Тодороки приоткрывает глаза. Ресницы Изуку подрагивают, щеки уже не краснеют, как в первое время. Тодороки заученными движениями отвечает ему, мечтая скорее закончить. Это не противно. Изуку неплохо целуется: не облизывает Тодороки пол лица, не засасывает, как плохой аналог туалетной принадлежности. Просто он не тот, кого Тодороки хочет целовать. И вкус его губ обычный: странный, непередаваемый, вязкий. Как у всех, кого целуешь просто так. Тодороки кусается, когда целует, но Изуку об этом не знает — его укусить совсем не хочется. Тодороки отстраняется: — Прости, я так хочу спать. — Я заметил, — смеётся Изуку. — Я пойду, хорошо? — Тодороки приподнимается и встаёт с кровати. Изуку заметно грустнеет: — Ты можешь остаться у меня. Тодороки качает головой: — Ты же знаешь, я плохо сплю, если не один. Изуку кивает и Тодороки уходит, плотно прикрыв за собой дверь. Хочется найти Бакуго, но он идёт в свою комнату, падает на кровать и засыпает.