Паллиатив

На следующий день Тодороки заканчивает обход вверенной ему территории. Здание, которое вчера взорвал Бакуго, сложено ровными рядами кирпичей рядом с другими такими же. Рана на руке начинает болеть. Кто был этот злодей и для чего он напал на Тодороки? Почему так быстро убежал, стоило только Бакуго вмешаться? Неужели сам Тодороки выглядит таким слабаком? Тодороки осматривает свой помятый и пыльный геройский костюм с закатанным рваным рукавом. Он выглядит скорее как бомж, а не как слабак. Курс поддержки ещё не успел выпустить новый костюм, и ему приходиться ходить в старом; разве что постирать он его успел, и места, где ткань более плотная, до сих пор влажные и холодят кожу. В такую жару это даже приятно. Тодороки подходит к контролировавшему их деятельность работнику и отчитывается. Тот кивает, и Тодороки отправляют на новое место, расположенное в получасе езды, — как вчера и обещал Изуку. Тодороки трясется в автобусе с кучей таких же студентов и даже находит пару знакомых лиц — вон Монома из Б-класса спит, устало привалившись к окну. Тодороки тоже закрывает глаза, но сон не идет, и он поворачивает голову к окну. Серое полотно дороги бежит вперед колес автобуса, искрясь крошками гравия на солнце. Тодороки с радостью видит, как автобус заворачивает на стоянку: его сильно укачало, хоть до этого у него проблем с транспортом не было. Видимо, сказываются усталость и недосып. Тодороки выходит на улицу и к горлу подкатывает новая волна тошноты — организм реагирует на резкую остановку. Он быстрым шагом идет за инструментами. Сегодня предстоит разбирать жилые многоэтажные дома. Шум экскаваторов оглушает Тодороки, а лёгкие делают радостное сальто, стоит ему увидеть Бакуго, стоящего по уши в земле и опять на кого-то кричащего. На Изуку. Тодороки поспешно отходит в сторону. Иногда, когда Бакуго рядом, он ненавидит Изуку так сильно, что готов задушить. Машины снимают сложенные друг на друга куски бетона и Тодороки подходит ближе, чтобы посмотреть. В таких местах помощь героев почти не нужна, но он все равно идет, ведомый интересом. Экскаватор снимает ещё один блок и в нос ударяет резкая вонь. Под бетоном лежат тела — уже давно — и медленно разлагаются. У Тодороки кружится голова и першит в горле от заполняющего легкие сладкого железного запаха крови и мерзкого гниения. Тошнота подступает сильнее и он хватается рукой за горло, как будто это поможет. Рабочие кричат, двигают тела и запах новыми волнами плывет по воздуху. Тодороки блюёт. — Ну ты и неженка. Тодороки вытирает рот и поднимает взгляд на Бакуго, выросшего откуда из-под земли. Тот с насмешкой скрещивает руки на груди. Тодороки блюёт ещё раз. — Пиздец, — подытоживает Бакуго. Тодороки кивает, соглашаясь. — Иди туда, — Бакуго кивком указывает в сторону места, где он раньше работал. — Там уже нет тел. Тодороки достает бутылку воды, полощет рот и выплёвывает. — Я нормально. Просто… Тодороки не находится с ответом и замолкает посреди предложения. — Просто планируешь заблевать все вокруг, это я понял. Вали уже. Тодороки упрямо качает головой и идёт обратно. Не хватало только, чтобы Бакуго решил, что не может справиться с собственной слабостью. Унижения перед ним — да и перед кем-то вообще — Тодороки не вытерпит. Бакуго хватает его за рукав и останавливает. — Не выпендривайся. Твое геройство никому здесь не нужно. Тодороки вспоминает, что нечто подобное он говорил Изуку, когда тот шел к трамваю с мертвыми. Но Тодороки — не Изуку, и просто так отходить не собирается. Бакуго разрушает все планы Тодороки, потянув его за руку и оставляя позади себя. — Я сейчас помогу! — Бакуго широкими шагами подходит к суетящимся рабочим, оставляя Тодороки наедине с бутылкой воды и лужей. Тодороки хочется ударить себя — и немного Бакуго, но идёт туда, где тел уже нет, потому что там постарались нормальные герои. Он с досадой оглядывается последний раз и ловит встревоженный взгляд Бакуго. Там что-то случилось или это ему? Изуку ужасно радуется, когда Тодороки меняется местами с Бакуго и они начинают работать вместе. Тодороки улыбается уголками губ. Тошнота отступает, виски перестает сдавливать боль и он расслабляется. Его даже почти не волнует, что подумал Бакуго, когда увидел, как Тодороки тошнит от одного вида и запаха тел. Не важно, что он там подумал. Тодороки не машина без чувств, и ему тоже может что-то не нравится. До тошноты. Буквально. — Помнишь, я рассказывал тебе про крутой детектив? — Изуку сдувает со лба мелкий кудрявый локон и вопросительно смотрит на Тодороки, не разгибаясь и продолжая тащить в сторону кусок бетонной стены, чтобы ее могла взять машина. Тодороки кивает и хлопает себе по шее, убивая то ли комара, то ли щекочущий его песок. Он терпеть не может насекомых, и практически на любое внезапное касание реагирует ударом или вздрагиванием. — Я нашел его в хорошем качестве. Надо посмотреть сегодня. И когда он успел? У Тодороки иногда нет сил идти на кухню ужинать, и он ложится спать голодным только потому, что это даст ему лишний час отдыха. — Отлично, — детективы Тодороки все же любит. — Если ты начнёшь вырубаться на середине, я тебя разбужу, учти — смеется Изуку, и Тодороки улыбается в ответ. Не разбудит. Ему всегда жалко трогать Тодороки, и он досматривает фильмы в наушниках, а потом пересказывает. — Я постараюсь, — обещает Тодороки, спотыкается о камень и летит вперёд. Изуку подхватывает его, выставив руки и прижимает к себе. Слишком близко, но Тодороки не обращает на это внимания и невесомо целует Изуку в щеку, говоря «спасибо». Он привык. Они почти счастливая пара, не считая того, что Тодороки то хочет повесить Изуку, то повеситься сам. Тодороки устало сидит на горе песка, сваленной неподалеку. Красный луч закатного солнца светит в глаза и он щурится. Небо похоже на лужу. Машины сортируют последние куски домов. Голос начальника, охрипший за день, похож на карканье вороны. Скоро приедет автобус и развезет их по общежитиям. Тодороки вспоминает теплый запах салона и чувствует, как голова опять начинает кружиться. Нужно будет попробовать заснуть, как Монома. К их группе подходит Бакуго с незнакомыми студентами, и они громко о чем-то спорят. Тодороки лень даже слушать, не то, что разговаривать. К нему подходит Изуку и заваливается в песок рядом. — Я так устал, — протягивает он и поправляет воротник костюма. — Как твоя рука? Тодороки недоуменно смотрит на Изуку, а потом вспоминает. — Нормально. Я уже и забыл про нее. — Вообще-то ты нормально проехался, — Бакуго подходит сзади. Сам, по своему, вроде как желанию, и его даже не волочит за собой Киришима, несмотря на то, что здесь Изуку. Этот день стоит записать в календарь и пометить красным кружком. — Кацу-чан! — удивлённо восклицает Изуку. — Спасибо, что спас Шото. Тодороки морщится. Так вот в каком ключе это было рассказано: великий Бакуго спас глупого Тодороки. Бакуго не отвечает и нависает тяжёлым силуэтом над плечами. Изуку улыбается. Тодороки недовольно поджимает губы, рассерженный хвастовством Бакуго. Автобус мягко шуршит шинами, подъезжая, и Тодороки первым подрывается с места. В салоне воняет, но ему всё равно. Изуку с Бакуго жрут ему спину глазами, и Тодороки садится на единственное одиночное место впереди. Кресло там неудобное, но он даже не обращает на это внимание. Тупая обида бьёт изнутри. Вчера его спас Бакуго от злодея, сегодня от вонючих трупов. Тодороки не понимает, на что злится: самодовольство Бакуго или собственную бесполезность; но кулаки сжимаются сами по себе, хочется передернуть плечами и ударить кулаком по столу, как истеричная школьница. Тодороки не школьник и не истеричен, поэтому молча сидит со своим спокойным лицом на одиночном сидении и давится немой обидой. Лампы включаются с громким щелчком и дружелюбным гудением. Каминари радостно подпрыгивает, увидев одноклассников — из-за травмы он работает меньше, чем все остальные, и вечера просиживает в одиночестве. Тодороки на его месте занялся бы учебой, но Каминари на это явно плевать. Зато он готовит — для всех, так что им не приходится больше закидывать в себя первое, что попадется под руку. Тодороки заходит к себе в комнату и скидывает грязную одежду. На полу остаётся песок, и он брезгливо поджимает губы. Надевать на себя чистое не хочется, и Тодороки находит грязную футболку и штаны — они все равно отправятся в стирку, так что в них вполне можно дойти до душа. Он комкает костюм героя и сжимает его в руках. Слово «герой» в названии костюма его смешит. Герои должны спасать людей, давать им надежду, защищать их… А он даже не может помочь с разбором домов, не наблевав при этом. Тодороки устало качает головой, берет сменный комплект одежды и идёт в общую душевую. Вода бьет прохладными струями по плечам и лицу и Тодороки жмурится от удовольствия, подставляя под поток уставшую голову. Грязь и песок собираются в круговороте и уносятся в сливное отверстие. Натертое до красноты тело приятно болит, и Тодороки наконец выключает воду и выходит из душа, надевая растянутую домашнюю футболку и мягкие штаны. Эхо разносит по душевой громкие голоса Киришимы и Бакуго. — Это ужасно, — дружелюбный голос Киришимы серьезен, как никогда, — и мерзко. Простите, но я ничего не могу с этим сделать. Это может, неуважение, но как же это отвратно! — Бля, как будто мне нравится работать с трупами! Это ж блевотно пиздец. Тодороки усмехается себе под нос. Надо же, ради того, чтобы Тодороки почувствовал себя хуже него, Бакуго готов идти работать с «блевотными» трупами. Тодороки становится противно. От Бакуго, от собственной игры в страдальца; от работы, от слишком милого Изуку.Может, ну его нахер? Любить Бакуго — отвратительно, бессмысленно, глупо и ещё тысяча слов с негативным подтекстом. И быть с Изуку — то же самое. Почему он должен жертвовать собой ради него? Почему должен превращать свою жизнь в какую-то чертову драму, где он в роли несчастной принцесски, которая мечется из одного угла в другой? Тодороки больно бьёт себя по щекам. Он жалок. Все, что происходит с ним, не такая уж и трагедия. Подумаешь, любит кого-то невзаимно. Подумаешь, встречается с другом. Вот уж действительно проблема — трахать человека. Тодороки становится смешно. Все это — херня полная. И ему давно пора перестать быть тупой тряпкой. Тодороки устал. Просто устал. Физически и эмоционально, и из-за этого продолжает надумывать себе проблемы и резко реагировать на все, что происходит. Ему надо перестать думать и лечь спать пораньше. И все закончится. В душевую в одних трусах вваливается Бакуго, вытряхивая песок из карманов штанов. — Ты почему ещё здесь? — он кидает одежду в одну из стиральных машинок, стоящих вдоль стены ровным белым рядом. Тодороки пожимает плечами. — Сегодня днём ты… — начинает Бакуго, но Тодороки со злостью смотрит на него и тот осекается. — Иди в задницу, Бакуго, — отчеканивает Тодороки и уходит в свою комнату. Нет, любовь никуда не делась — и не денется в ближайшее время. Он уверен, что все ещё будет, сам того не желая, думать о Бакуго. Но в чем смысл мечтать о несбыточном и загонять свое настроение в недра ада? По пути Тодороки заходит к Изуку и говорит, что фильм они сегодня смотреть не будут и выходит, прежде чем тот успевает открыть рот. Бросать Изуку на эмоциях не хочется — он все ещё не уверен, что это правильное решение. Но сидеть с ним и через силу поддерживать себя в бодрствующем состоянии он точно не будет. Не сегодня. Утром Тодороки просыпается за пятнадцать минут до звонка будильника и улыбается, кутаясь в одеяло. Наконец-то он не смертельно устал и поднимается с кровати осознано, а не как запрограммированный на работу робот. Вчерашние мысли о том, что про Бакуго стоит забыть, укрепляются, и Тодороки решает совсем избегать с ним общения, и на всякий случай почаще напоминать себе о том, что Бакуго решил самоутвердиться за его счёт. Это все ещё злило до дрожи в коленях, но Тодороки был рад этому — отличный стимул никогда больше не видеть мерзкого Кацуки. На улице Тодороки сбивает с ног резкий порыв прохладного ветра, и на лицо капают крошечные капли дождя. — После обеда обещают хорошую погоду, — сообщает вездесущий Изуку, уже шагающий рядом. Тодороки поднимает голову вверх и смотрит на хмурое небо, покрытое серыми тучами. Совсем не похоже на то, что солнце планирует выйти. — Я не против дождя. Жара надоела. Они садятся в разные автобусы и разъезжаются по дальним районам. Тодороки никогда не интересовался, кто и как их распределяет по группам. Возможно, это случайный подбор людей — они ещё не профессиональные герои, да и занимаются тяжёлой монотонной работой, так что их способности особенно не важны. Свою причуду Тодороки активировал раза три — не более. Садясь на место у окна, он слышит знакомые крики и замечает в толпе учеников, занимающих сидения в самом конце автобуса, торчащие во все стороны белые волосы. Тодороки усмехается. Ну конечно, когда все шло так, как он хочет? Раз уж он решил избегать Бакуго, того, видимо, будут ставить с ним в группу всегда. Дорога занимает неожиданно мало времени — Тодороки только успел расслабиться и прикрыть глаза, откинув голову на спинку кресла, как автобус останавливается и все спешат к выходу. Дома на этом месте сохранились почти все, и смотрят на приехавших людей пустыми глазами разбитых окон. Тодороки поднимается и заходит в одну из квартир — дверь висит на петлях и качается от ветра, продувающего все здание. В таких местах жутко. Грязные, засыпанные песком, налетевшим из окон, квартиры кажутся частью какого-то призрачного мира. Тодороки представляет, как на диване у стены сидела бабушка со своими внуками, а за столом в центре комнаты они долгими холодными вечерами собирались за ужином. Болтали, играли и детский смех разлетался по комнате, эхом отскакивая от стен. Тодороки становится неуютно. Он передергивает плечами и замечает лежащую на комоде исписанную тетрадь. Сочинения по литературе. Тодороки всматривается в крупный размашистый почерк ученика третьего класса средней школы — если верить подписанной обложке. На лестничной площадке слышатся шаги, шорканье ног, и в квартиру, озираясь, заходит Бакуго. Тодороки ловит момент, когда его сердце делает лишний удар от привычного уже волнения и отворачивается. Хватит с него Бакуго. — Что ты здесь делаешь? — Бакуго проходит в комнату и с интересом разглядывает оставленные хозяевами вещи. — Ты с такой уверенностью сюда побежал, что я подумал, что у тебя тут дела какие-то. Что это? — Бакуго подходит ближе и указывает на тетрадь руках Тодороки. — Школьные сочинения, — коротко отвечает Тодороки, не желая продолжать разговор, и закрывает тетрадку. Бакуго молчит какое-то время, хмурясь и впиваясь внимательным взглядом в лицо Тодороки. Тому становится неловко, и он который раз замечает, что Бакуго каким-то невероятным образом умудряется нависать над ним так, будто Тодороки ниже на целую голову. — Здесь мало разрушений, — наконец говорит Бакуго, но как-то несмело, пробуя слова на вкус. — Я вижу. — Они сто процентов выжили. Просто уехали, потому что здесь ведутся работы. Тодороки удивлённо приподнимает бровь. Бакуго что, успокаивает его? — Я понимаю, — Тодороки кивает и отступает на шаг назад, все ещё сжимая в руке тетрадь. — Я просто… Смотрю. Бакуго кивает, говорит тихое: «Хорошо» и мнется на пороге. Тодороки молча выжидает. Видеть такого Бакуго непривычно, и у него из головы вылетают все мысли о том, что он решил его избегать. — Что-то не так? — наконец не выдерживает Тодороки. Бакуго сжимает губы, скрещивает руки на груди и трясет головой, словно отгоняя что-то. — У тебя все хорошо? Ты странный в последнее время. Вчера ты… — Заткнись, — резко обрубает Тодороки. Кулаки сжимаются и злость снова возвращается, захлестывая его по самое горло так, что он не может дышать. — Заткнись, Бакуго. Я понял, что я гребаная неженка, слабак и все такое. Куда мне до тебя, я даже от одного злодея отбиться не могу! — Тодороки почти кричит и швыряет смятую тетрадь в сторону, попутно жалея об этом. — Спасибо, что последил за мной! Какой же ты мерзкий, Бакуго, — цедит Тодороки, презрительно поджимая губы. — Готов работать с «блевотными трупами», лишь бы показать, что ты лучше меня? Ну, тебе это удалось, молодец, только свали теперь подальше, пожалуйста, и самоутверждайся за счёт кого-нибудь другого! Тодороки с ненавистью толкает Бакуго в плечо, отодвигая от входа и идёт на лестницу. Бакуго больно хватает его за рукав и резко разворачивает обратно, чуть не вывихнув ему руку. — Какого хера ты несёшь, Тодороки? — Бакуго даже не кричит, а шипит и тянет гласные. Тодороки слышал такую интонацию только однажды — на первом курсе, когда Бакуго дрался с Изуку и чуть не убил того. — Если бы мне надо было самоутвердиться, я бы выбрал что-нибудь получше, чем отволакивать тебя от места, в котором ты и минуты продержаться не можешь без тошноты! Тодороки признает, что злиться у Бакуго получается лучше, чем у него. Ему это идёт. Тодороки нравятся красные бешеные глаза, звериный оскал и хриплый голос, сорвавшийся на крик. — А какого хрена ты все это делаешь?! — Тодороки вырывает руку из захвата Бакуго, делает шаг в сторону и оступается, подворачивая ногу. Бакуго хватает его и ставит ровно, хорошенько тряхнув. — Ты идиот, Тодороки? — Чт., — Тодороки не успевает договорить свои три буквы, как Бакуго снова его встряхивает. — Я тебя спрашиваю, как можно быть таким тупым? Тодороки хлопает глазами и с размаху бьёт Бакуго по лицу. Тот отшатывается и хватается за скулу. — Ты вообще не общаешься без оскорблений, да, Бакуго? Голос Тодороки дрожит от злости, и ему хочется разбить Бакуго лицо так, чтобы оно превратилось в кровавое ничто. — Тупой — это ещё комплимент для тебя, Тодороки, — Бакуго снова шипит и снова подходит ближе. Тодороки хватает его за плечи, удерживая на расстоянии от себя. — Что за херню ты развел?! На тебя напали — я помог, потому что был рядом! Тебе стало плохо — я помог, потому что был рядом! Я вообще не думал о том, кто как выглядит! В твою тупую голову не приходили мысли, что я просто могу иногда переживать за тебя?! Тодороки замирает, отпуская Бакуго. Кожа на его плечах покраснела и кое-где выступила кровь из царапин от ногтей. — Переживать? — повторяет он, осознавая, насколько глупо сейчас выглядит со стороны. — Да, Тодороки, переживать. Это одна из человеческих эмоций. Попробуй как-нибудь на досуге, — Бакуго расслабляется, но его голос все ещё напряжён. Тодороки сжимает и разжимает кулаки, не зная, как реагировать. Он просто все неправильно понял? Бакуго отвёл его не потому, что хотел унизить, а потому, что хотел помочь, хотя ему самому было неприятно работать с трупами? Это было почти невозможно предположить — чтобы Бакуго Кацуки о ком-то позаботился. Он быстрее обругает человека, чтобы тот шевелился, чем сделает все сам. Тодороки почувствовал себя еще глупее — хотя куда уж. — Извини… Наверное. — Наверное? - переспрашивает Бакуго с сарказмом в голосе. — Откуда я мог знать, что ты внезапно окажешься таким сопереживающим? — разводит руками Тодороки. — Это не очень похоже на тебя. — Господи, Тодороки, — Бакуго зажмурился и потёр лоб. — Какой же ты всё-таки идиот, — он отталкивает Тодороки и вылетает из квартиры. Тодороки окрикивает его один раз и смотрит в след, опять ничего не понимая. Почему он идиот на этот раз? Гребаный Бакуго. Тодороки ступает по грязному полу к окну и отводит серую занавеску в сторону — непонятно, как она ещё держится. Бакуго быстрым шагом идёт к остальной группе, уже занявшейся привычным делом. Тодороки вздыхает, оглядывает комнату в последний раз и тоже выходит. К полудню небо действительно прояснилось и солнечные лучи забегали по мокрому асфальту, подсушивая мелкие лужицы. Тодороки, продрогший во влажном от дождя костюме, с удовольствием подставляет спину под согревающее солнце. Мокрые волосы неприятно липнут к лицу, и он убирает часть челки за ухо, чтобы она не лезла в глаза. Тодороки ударяет одним сапогом о другой, стряхивая налипший песок и находит взглядом Бакуго. Он размахивает руками, импульсивно объясняя что-то людям, столпившимся у машин. Тодороки наблюдает за ним несколько минут, пока Бакуго не оборачивается, будто почувствовав взгляд, и отворачивается. Последнюю пару часов компанию Тодороки составляли только угрызения совести. Ему было стыдно за то, что он сразу осудил Бакуго, и в его голове даже не проскользнула мысль о том, что он мог просто помочь: как будто Бакуго не был способен на что-то хорошее. Он говорил, что любит Бакуго, но как только дело коснулось действий, Тодороки сразу же подумал о нем плохо, даже не допустив мысль о чем-то другом. Тодороки попытался поговорить с Бакуго, но тот отошёл, не дав ему и слова сказать, пробурчав что-то про дела, и Тодороки ещё больше расстроился. С другой стороны, еще сегодня с утра он хотел перестать общаться с Бакуго… Что ж, пожалуйста, получи. Не вовремя, но твое желание исполнено. Тодороки прогоняет от себя депрессивные мысли и сосредотачивается на работе. К счастью, день пролетает незаметно, и уже скоро усталый Тодороки усаживается в автобус. На соседнее место приземляется недовольный Бакуго, сразу же развалившийся на сиденье и закрывший глаза. Тодороки не ожидал, что он снова подойдёт к нему, и удивлённо рассматривает его из-под длинной челки. Бакуго хмурится, даже когда отдыхает, но недовольно поджатые губы расслабляются и он выглядит спокойным. Тодороки хочется разгладить морщинку на переносице, поправить растрепавшиеся волосы и поцеловать Бакуго в пыльную щеку. Он отворачивается к окну и разглядывает дорогу. Нечего пялиться на Бакуго. Там ему ничего не светит. Тодороки выходит из душа и плетется в свою комнату, растирая волосы полотенцем. На кровати уже сидит улыбающийся Изуку с помятой картонной коробкой. На его футболке написано «ещё одна сменная футболка». «Где он их берет, сам шьёт что ли?» — задумывается Тодороки. — Смотри, Шото, — Изуку хлопает по кровати, предлагая Тодороки сесть, и двигает коробку вперёд. — Я нашел это дома — перетащил из общежития когда-то давно, — и хорошо, тут столько вещей! Было бы жалко, если бы они потерялись, когда общежитие рухнуло. Тодороки поджимает под себя ноги и с интересом тянет коробку к себе: — Когда ты домой успел съездить? — Мы сегодня вернулись раньше, чем ваша группа. Я и собу тебе приготовить успел, — Изуку улыбается еще шире и двигается ближе, вытаскивая из коробки толстую тетрадку с потрёпанной обложкой. Тодороки узнает ее. На первом курсе Изуку постоянно таскался с ней, записывая причуды всех вокруг, напряжённо размышляя и пугая окружающих. Он пролистывает ее и натыкается на записи об Ииде. Взгляд Изуку грустнеет, и Тодороки резко захлопывает страницы. — Что там ещё? — Это так странно, правда? — Изуку смотрит куда-то в стену, — Мы, вроде, совсем недавно познакомились, а вчера Иида просил меня не тренироваться по ночам на газоне перед общежитием, потому что я нарушаю режим. — Изуку, — шепчет Тодороки, легко касаясь ладонью его подбородка, поднимая голову выше и заглядывая в глаза. — Только вот Иида мертв, — тихо продолжает Изуку. — И Урарака, Тсую-чан, — его губы дрожат. Тодороки мягко накрывает их своими и отстраняется, убирая коробку в сторону и двигая Изуку ближе к себе. Он зарывается носом в свитер Тодороки, обхватывая его руками за талию. — Прости, Шото, — говорит он невнятно, прижимаясь сильнее. Тодороки гладит Изуку по волосам и едва касаясь целует в лоб. Ему тяжело. Он переживает из-за погибших друзей не меньше, но пытается забыть, отстраниться, не придавать значения, как бы сложно это не было. Изуку другой. Он проносит все через себя, переживает, не позволяя себе забыть, и будто нарочно ворошит прошлое. «Я хочу стать героем, который может спасти каждого,» — как-то сказал Изуку, и, как бы Тодороки не пытался его убедить, что это невозможно, уперто стоял на своем и переживал за каждого, кого не спас. С погибшими одноклассниками было сложнее: они были ещё и его друзьями. С их смертью Изуку оказался практически один — только Тодороки был рядом, и уйди он, ничего от прежней жизни не осталось бы, и никого, кто бы мог поддержать Изуку, рядом бы не было. Тодороки знал это, поэтому и оставался рядом, не решаясь уйти, зная, что не простит себе, если с Изуку что-то случится — а с ним обязательно случится, если он останется один. Единственной мечтой Тодороки было, чтобы Изуку его разлюбил: тогда бы он мог оставаться рядом с ним в качестве друга, а не любовника. Но порвать с ним первым он не мог — между ними останутся напряжённые отношения, и о доверии не может быть и речи. Тодороки думал, что сам Изуку был бы недоволен, узнав правду. Может, оценил бы то, что сделал Тодороки ради него, но, скорее всего, расстроился бы, узнав о том, что все это между ними происходит только потому, что Тодороки жалко Изуку. Тодороки целует Изуку в лоб ещё раз и чувствует, как тот начинает медленно покрывать сухими поцелуями его шею. Тодороки прикрывает глаза, пальцами поднимает голову Изуку и увлекает его в поцелуй, разжимая губы языком. Изуку наклоняет голову, углубляя поцелуй, и ложится на спину, позволяя Тодороки нависнуть над собой и проводя пальцами по его спине. Тодороки почти не чувствует отвращения. Он хочет утешить Изуку, так, как тому захочется, а секс есть секс. В определенный момент это приятно. И ласкающие его руки — приятные. Да, это не Бакуго, но… Хватит о Бакуго. Есть и другие люди. — Иди к себе в комнату, пожалуйста, — просит Тодороки, натягивая мягкие спортивные штаны. Изуку лежит, накрытый одеялом, и удивлённо смотрит на его спину. — Сейчас три часа ночи. — Я не смогу выспаться, когда кто-то рядом, ты же знаешь. Изуку вздыхает и медленно вылезает из-под одеяла. Тодороки чувствует его обиду, но молчит. Он никогда не остаётся с ним после секса, но обычно сам уходит из его комнаты. Сегодня они впервые остались у Тодороки, и выгоняет он его тоже в первый раз. — Все в порядке? — Изуку, одевшись, подходит к Тодороки и кладет руку на его плечо. Тодороки улыбается и тянет его к себе, целуя. — Все хорошо. Просто я… такой. Прости. Тодороки не хочет обижать Изуку. Он и правда ему дорог — только не так, как хочет тот. Тодороки всю жизнь считал, что отношения из жалости худшее, что может быть. И точно знал, что сам так не сделает, и не хочет, чтобы кто-то сделал так по отношению к нему. Но сейчас он уже на протяжении нескольких месяцев обманывает своего лучшего друга просто потому, что все оказалось очень сложно. Оправдывает ли его то, что он боится сказать Изуку правду? Боится не за себя — за него. Они так много потеряли за эти месяцы: привычную жизнь, друзей; что заставить Изуку потерять что-то ещё не в его силах. Да, по сравнению со смертью друзей его уход просто ничто. Но что если это будет последней каплей? Дверь за спиной Тодороки тихо захлопнулась и он, все так же сидя на кровати, сгорбился и закрыл лицо руками. Который раз за несколько недель он задумался, а когда уже будет можно сказать «Прости, я ухожу»? Что если никогда? Что если он настолько в этом погрязнет, что захлебнется и уже не всплывёт? Хотелось напиться. Тодороки залез в тумбочку и нашарил там бутылку красного вина, взятого когда-то и где-то. Дни настолько сплелись в один, что Тодороки уже не отличал один от другого. Штопора в комнате нет, и он со вздохом понимает, что придется идти на кухню. Вряд ли, конечно, он есть там, но нож тоже подойдёт. Тодороки прихватывает с собой бутылку вина и в темноте проходит по коридорам к кухне, споткнувшись пару раз. В этом общежитии ночь по настоящему черная. Решив не включать свет, Тодороки светит в кухонные ящики фонариком телефона. Штопор ожидаемо не находится, поэтому он подхватывает нож по острее и переворачивает телефон экраном вниз. Фонарик тухнет и кухня погружается во тьму. Тодороки выругался. — Что ты тут делаешь? — спрашивает хриплый голос сзади. У Тодороки сердце проваливается вниз от испуга и он дергается, хватаясь за бутылку и благодаря всех богов, что смог не вскрикнуть. У входа загорается дисплей телефона, освещая хмурое лицо Бакуго. Тодороки отворачивается, прячась от направленного на него света. — Ищу штопор, — он втыкает нож в деревянную винную пробку. Бакуго подходит ближе и светит на этикетку бутылки. — Ты должен поделиться, — заявляет он серьезно. — Ладно, — соглашается Тодороки. — Только держи телефон ровнее. Бакуго направляет экран на пробку и Тодороки берется за нож, втыкая его глубже и прокручивая. — Не думал, что ты можешь пить, — задумчиво тянет Бакуго. Пробка с глухим звуком выскакивает из бутылки. Бакуго находит на верхних полках два стакана и ставит их на обеденный стол. Тодороки наливает вино, и Бакуго отпивает глоток, пробуя. — Норм, — выносит он вердикт и усаживается на стул, все так же светя себе телефоном. Тодороки замялся. Он думал, что Бакуго просто нальет себе стакан и уйдет в комнату, но тот почему-то решает составить Тодороки компанию. — Долго ещё стоять будешь? — спрашивает Бакуго. В темноте и с лицом, освещенным тусклым экраном телефона, он кажется героем, сбежавшим из бюджетного фильма ужасов. Тодороки садится на соседний стул и выпивает несколько больших глотков. Он всегда испытывает неловкость, оставаясь с Бакуго наедине, но сегодня ему было особенно неспокойно. Возможно, виной тому была ночь, темнота и стоящая между ними бутылка вина. Бакуго ставит руку на стол и опирается о нее щекой, поглядывая на Тодороки. Его глаза хитро блестят в полутьме. — И что заставляет тебя напиться? — А тебя? — спрашивает Тодороки, откидываясь на спинку стула. — Халявная бутылка вина. И я не напиваюсь, в отличии от человека, который ночью притащился за штопором, а теперь пьет залпом практически по стакану. Тодороки усмехается и молчит. Не говорить же Бакуго: «Знаешь, я тут встречаюсь со своим лучшим другом, потому что мне страшно его бросать, хотя периодически мне так это надоедает, что я хочу его убить. А ещё иногда я хочу трахнуть тебя, но это, пожалуй, меньшая из проблем»; поэтому он переводит разговор на другую тему и Бакуго с легкостью ее подхватывает. Вино в бутылке медленно кончается, а спина затекает от сидения на неудобном стуле. Бакуго сползает на пол и откидывается на стену. Тодороки, подумав, следует его примеру. Сильно удобнее не стало, но зато появилась возможность вытянуть ноги. Тодороки прислоняет голову к стене и закрывает глаза. Хриплый голос Бакуго укачивает, и он внезапно понимает, как сильно устал. — Эй, Бакуго, — неожиданно для самого себя спрашивает Тодороки. — Как думаешь, что будет с нашими геройскими лицензиями? Бакуго поворачивает голову и смотрит на него: — Ну, мы сдадим экзамен и нам их дадут. В чем вопрос? — Мы на последнем курсе. Мы не ходим на занятия — только помогаем спасателям и героям. Это как-то зачтут или нас оставят на второй год? — Я не думал об этом, — говорит Бакуго и замолкает. Тодороки становится стыдно. Его одноклассники мертвы, как и большая часть населения разбомбленных городов, а единственное, что его волнует — гребаная аттестация. Экран телефона тускнеет и потухает. Темнота возвращается обратно, расползаясь по кухне. Тодороки не видит даже очертания своих рук. Он допивает последние капли вина из стакана и поворачивает голову в сторону Бакуго. Темнота. Голова слегка кружится — он не был пьян, но видимо, вино не прошло совсем бесследно. Тодороки думает, что сейчас он достаточно смел для того, что поцеловать Бакуго. Только зачем? Разве это кому-нибудь нужно? Или что-то изменит? Теплые руки осторожно касаются щек Тодороки и на его губы невесомо опускаются чужие. Он замирает, не дыша, а после с опаской целует в ответ. Бакуго проводит большим пальцем по его щеке, поглаживая, и Тодороки закрывает глаза, хоть в этом и нет никакого смысла: он и до этого ничего не видел. Если бы Тодороки знал, что это так хорошо и просто, он бы уже давно сидел в темноте на кухне с бутылкой вина, ожидая Бакуго. Пока они спрятаны друг от друга непроглядной чернотой ночи, можно делать все, что угодно - это прощается. Лиц не видно, и утром можно просто пройти мимо, как будто ничего не было, а все неудобные мысли оставить на пустом дне бутылки. Они отрываются друг от друга и застывают в миллиметре, не решаясь что-то сделать или сказать. Мысли в голове Тодороки мечутся из угла в угол, и он отчаивается поймать хоть одну. Кончик носа слегка касается холодной щеки Бакуго. Тодороки не выдерживает и подается вперед, вновь целуя, и Бакуго судорожным движением тянет его ближе, с жаром сминая губы и прикусывая тонкую нежную кожу. Тодороки раскрывает рот, запуская язык Бакуго, и позволяет его рукам шарить по телу. Обветренные губы Бакуго царапают сухой содранной кожей, но Тодороки плевать. Он запускает руки под футболку и медленно ведёт вверх по груди Бакуго, обнимает его и впивается пальцами в гладкую кожу спины. Бакуго встает и рывком поднимает за собой Тодороки, обхватывая за талию. Тот послушно повторяет движение и пятится назад под напором Бакуго. Поцелуи становятся отрывистыми, Бакуго выталкивает Тодороки из кухни, выставив одну руку впереди, чтобы не врезаться во что-нибудь. Тодороки все равно врезается, больно ударяясь затылком, но не обращает на это внимание. Он с трудом понимает, куда они идут и просто доверяет Бакуго, прижимаясь к нему сильнее. Заминка у стены, скрипит дверь и они заходят в комнату. Тодороки слышит щелчок закрывающегося замка и через мгновение Бакуго оказывается рядом, толкает его и Тодороки падает на кровать. Наконец привыкшие к темноте глаза с трудом различают приближающийся силуэт и у Тодороки перехватывает дыхание, когда Бакуго усаживается на его бедра и наклоняется. Он вытягивает руки вперед и с наслаждением проводит по нежной коже живота и спины, чувствуя чужое дыхание где-то возле уха. Бакуго убирает волосы с лица Тодороки, мягко касается губ и спускается поцелуями на подбородок и шею. Тодороки плавится. Тепло Бакуго не такое, как у Изуку — оно накрывает полностью, от него дрожат ноги и сбивается дыхание. Тодороки подхватывает пальцами край футболки Бакуго, стягивает ее через голову и сразу же прижимается к нему губами. Бакуго отстраняет Тодороки рукой, снимает с него футболку и опускается обратно, проводя языком по груди и прикусывая кожу. Тодороки выдыхает и зарывается рукой в волосы Бакуго, чувствуя, как теплые влажные поцелуи опускаются ниже и щеки начинают гореть румянцем. В голове непрошеным образом возникает Изуку, но он отмахивается от него — он и так дает ему все, что может. Одну ночь — хотя бы одну — он может делать то, что хочет. Бакуго обводит кожу вокруг соска языком, спускается вниз и Тодороки рвано вздыхает, сжимая рукой его волосы. Внизу живота щекочет знакомое тепло, а ноги разъезжаются в разные стороны. Бакуго мокро целует Тодороки в живот еще раз и поднимается к его лицу, упираясь локтями по обе стороны головы. Смотрит в глаза, грубым движением убирая челку со лба, и Тодороки заводит голову назад, следуя за его рукой. Бакуго снова целует его, сдавливая и кусая губы. Тодороки одной рукой обнимает Бакуго за спину, прижимая к себе, а другой проводит вдоль позвоночника, пальцами обводя выпирающие позвонки. Голова кружится, и он сдвигает ноги, крепко зажимая Бакуго коленями. Бакуго отрывается от губ Тодороки, ласково целует в последний раз и слезает с него, ложась рядом. Тодороки тянется за ним, прижимаясь ближе и утыкаясь лицом в шею. Бакуго гладит его по голове и Тодороки закрывает глаза, сразу же засыпая.