Паллиатив

На телефон приходят сообщения только от Изуку. По вечерам не нужно прятаться, врать и спешно придумывать новые причины остаться одному. В днях снова полно времени, и они не рвутся на куски, предвзято поделенные между двумя людьми. Кажется, Тодороки создал машину времени и вернулся на пару месяцев назад, только разбитый, потрепанный и опустошенный. Изуку это видит — Изуку все видит, но молчит, по-прежнему держа Тодороки за руку, и пытаясь помочь, понятия не имея, что происходит; но от этого только хуже. Тодороки не берется оценивать свои чувства — их слишком много, и он так и не может выделить что-то преобладающее. Ему стыдно, больно, неприятно, обидно, грустно, тоскливо — все сразу и очень сильно. Его эмоции смешиваются вместе, проникают друг в друга, перетекая одна в другую, и давят, не прекращая ни на секунду. Тодороки больно даже не эмоционально — больно физически, и он может показать где: вот тут, между ребер, в области солнечного сплетения, жжется постоянно, словно его кто-то жрет, выбрасывая откусанные куски. Тодороки знает, кто его сжирает, но говорить об этом тоже больно — слишком большая вина на нем самом. Когда Айзава говорит, что они могут начинать собирать вещи для переезда, Тодороки в первый раз чувствует радость. Новое общежитие за считанные дни выросло на месте старого, а сейчас переживает последние этапы косметического ремонта, и Тодороки не может дождаться, когда же они туда переедут. Изуку счастливо бубнит фоном, отряхивая чемоданы от пыли и складывая в них одежду, одноклассники восторженно шумят, пытаясь вспомнить, как это — учиться, а Тодороки ходит бесшумной тенью, перекладывая вещи в своей комнате с места на место. Еще три дня. Он не выдержит сидеть на чемоданах целых три дня, поэтому даже не достает их, наблюдая за сборами других и отмахиваясь от вопросов. Успеет. У сдержанного и флегматичного характера Тодороки оказывается неоценимый плюс — никто и не замечает, что что-то не так. Тодороки всегда молчит, Тодороки никогда не был в центре компании, и сейчас ничего не поменялось. Он так же вежливо улыбается, так же спокоен и рассудителен. Все в порядке. Никто никогда не видел вспышек его эмоций — никто и не увидит. О том, что что-то происходит, знает лишь Изуку и, наверное, Бакуго — но в ту сторону он даже не смотрит, и это единственное, что поменялось. Тодороки всегда наблюдал — сначала прячась, потом открыто, ловя тихие улыбки и улыбаясь в ответ; но сейчас он прячет глаза, предпочитая рассматривать пол, стены, потолок, сияющего Киришиму — все, что угодно. Главное не Бакуго. Потому что по Бакуго он, на самом деле, безумно скучает. Одним вечером Изуку задает вопрос, который переворачивает все органы внутри Тодороки, обдавая жаром и холодом одновременно. Кожа, кажется, бледнеет, и внезапно становится тяжело дышать — как будто это как-то связано. Он чувствует себя почти так же, как в детстве, когда совершал какой-нибудь проступок, и его находил недовольный отец, говоря, что он все знает. Даже мысли в голове начинают метаться с той же скоростью, не выдавая ничего стоящего. — Ты еще не хочешь рассказать мне, что происходит? В отличии от детства, сейчас есть одно преимущество — Тодороки может улыбнуться, поцеловать Изуку в щеку, и сказать, что все в порядке. Что ему просто показалось — может, они оба слишком устали или что-нибудь вроде того. Или это просто кризис — Тодороки читал, что так бывает. Изуку только кивает, хмуря темные брови, и внутри снова все переворачивается, потому что больше всего на свете Тодороки хочет, чтобы Изуку знал. Когда страх потерять Бакуго перестал давить на голову, заслоняя собой все остальные чувства, Тодороки понял две вещи. Первая — он беспросветный эгоист. Вторая — ни Бакуго, ни Изуку, такого дерьма не заслужили. Очень странно, что осознание пришло так поздно — банальные ведь и очевидные факты, которые лежат на поверхности и так и просят, чтобы на них уже обратили внимание. Но куда проще было их игнорировать, занимая себя другим, и внушая, что все это ради кого угодно, но только не ради себя. К счастью, у него не все потеряно, и, пусть и с опозданием, но он понял все то, что Бакуго знал и пытался донести давным-давно. Принятие решения о расставании с Изуку оказалось невероятно сложным — и принесло невероятную легкость, как будто забрало с собой все проблемы. Освободиться от всего этого он хотел так давно, и только сейчас окончательно понял, что это надо сделать. И, несмотря на все это, такие вопросы от Изуку все еще ошеломляют и пугают. Тодороки пока не знает, что на них ответить и сколько правды сказать. И самое главное — как отреагирует Изуку. Он не хочет его расстраивать, он боится его расстраивать, но, по правде говоря, держа его рядом с собой, он просто делает ему больно, так что пусть уж это будет единым ударом, чем постоянным растягиванием, которое неизвестно, когда закончится. Он просто доверится Бакуго — тот уже давно сказал, что Тодороки просто эгоист, и был прав, значит, и в Изуку наверняка не ошибается. Грустно признавать, что человек, который ненавидит твоего друга, делал для него больше, чем ты. И это, пожалуй, убивает больше всего. Он так старался помочь Изуку, хотел быть рядом с Изуку, но теперь он чувствует только то, что сделал намного хуже, и никуда не может деться от съедающего чувства вины. Может, его и видит Изуку. Может, он видит вообще все. Тодороки даже думать об этом не хочет. Тодороки вообще ни о чем не хочет думать сейчас, но каждый угол в этом тупом бункере напоминает о чем-то, что он хотел бы забыть. Тут они с Бакуго поссорились. Тут они помирились. Здесь у Бакуго развязались шнурки, и Тодороки отшлепал его по заднице, когда тот нагнулся, а после убегал по коридорам, не сдерживая широкую улыбку. Абсолютно каждый метр помнил их отношения и старательно звенел о них на каждом углу, отправляя память Тодороки назад, только чтобы его кольнуло очередной порцией боли. И поэтому когда Айзава объявил о переезде, Тодороки чувствовал себя самым счастливым человеком в мире. Среди тех, чьи внутренности жрут дикие звери по ночам. Новое общежитие было почти полной копией старого, и все вздохнули с облегчением. Почему-то это было важно — как будто так было проще игнорировать прошедшие месяцы и делать вид, что ничего не произошло. И это работало — потому что каждый в этом здании хотел делать вид, что все в порядке, и они могут просто вернуться к тому, откуда начали. Тодороки делает себе абсолютно другую комнату — ничего общего с той, которая была до взрывов. Его цель не вернуться в прошлое, а пережить этот этап и пойти дальше, и ему не нужно ничего, что напоминало бы о старой жизни. И пусть здание общежития отдает легкой ностальгией — это приятно, и в этом есть свой уют. Но все, что близко ему, должно быть совсем другим. Запоздало приходит мысль, что честнее было бы дать и Изуку такой шанс — и оставить в том бункере все неприятное. Но тогда он был еще не готов, поэтому пускай будет, как будет. Тодороки не готовил какого-то особенного монолога. Он вообще ничего не готовил — просто решал, сколько нужно знать Изуку. Честнее будет рассказать ему все, но это не значит, что это лучше. После произошедшего он все еще не перестал верить в концепцию лжи во благо — на этом строится большая часть общения людей, просто нужно знать меру. Тодороки ее не знал. Что ж, будет умнее. На следующий после приезда день он идет к Изуку, и находит его сидящим на полу у себя в комнате, зарывшимся в старые тетради. Рядом беспорядочно валяются разлинованные листы, покрытые мелкими иероглифами, и пара учебников с потрепанными переплетами. Тодороки неслышно подходит и садится недалеко от коробки, в которой хранилось все это богатство, и молча наблюдает за суетливыми движениями. Изуку замечает его только через пару минут, оборачиваясь назад и вздрагивая. — Когда ты успел прийти? — он неловко улыбается и откладывает в сторону тетрадь. — Только что. Что ищешь? — Я решил подготовиться к урокам — многое забыто, знаешь, — Изуку снова принимается листать тетрадь, и на страницах вновь мелькают тонкие знаки, смешиваясь в одно черное пятно. — Пытался найти лекцию. Ты хотел что-то? Тодороки проходится взглядом по веснушчатому лицу Изуку, останавливаясь на черных расширившихся зрачках. Скорее всего, это последний раз, когда они вот так сидят вместе и о чем-то говорят, и он хочет запомнить лучшего друга таким. Будет здорово, если когда-нибудь Изуку это все переживет, и они смогут снова вернуть дружбу. — Да, хотел, — Тодороки останавливается на секунду. Он не умеет подбирать правильные слова, поэтому просто говорит, как есть. — Прости, но мы расстаемся. Круглые глаза Изуку становятся еще больше, и он нервно улыбается. Тодороки совсем не хочет на это смотреть, но чувствует, что отводить взгляд не вправе. — То есть… В смысле? Что ты имеешь ввиду? — Изуку явно шокирован. Подозревая, что то-то не так, он не ожидал, что Тодороки решится на расставание. — Что случилось? — Я тебя больше не люблю. Ты мой лучший друг и все еще дорог мне, так что я не сразу смог разобраться в своих чувствах и понять, что то, что я к тебе испытываю — не та любовь, которую ты ждешь. Тодороки с отвращением понимает, что выставляет себя чуть ли не ангелом — хотя действительность ужасно далека от этого. Но ничего лучше он не придумал. Сказать Изуку, что он его никогда не любил, и все между ними происходило только из жалости, будет слишком жестоко. Да и делать все это было жестоко — пусть и из лучших побуждений. — Я не понимаю, — у Изуку дрожит нижняя губа, и он закусывает ее. — Я сделал что-то не так? Нельзя же разлюбить человека без причины. Тодороки молчит, не зная, что сказать. У него не много опыта в отношениях, и он действительно не знает, от чего зависят чувства людей. Наверное, Изуку прав, и разлюбить человека просто так невозможно — всегда есть что-то, что подвело к этому. Грубость, тупые привычки, разбросанные по дому чашки с чаем — вещи, которые раздражают и потихоньку подводят к концу; но он не может найти ничего в поведении Изуку, на что бы он мог ткнуть пальцем и сказать, что это и стало источником проблем. — Или ты изначально меня не любил? — допытывается Изуку. — Мне нужно знать, Шото. Что произошло? Если у нас сейчас какие-то проблемы, то это можно постараться исправить, мы сможем с этим что-то сделать! Но если ты никогда ничего ко мне не чувствовал, то делать что-то бессмысленно. Поэтому мне нужно знать: ты меня любил? — Я не знаю, — Тодороки теряется под напором и рефлекторно отодвигается чуть дальше. Изуку резко замолкает и опускает голову. — Понятно, — только и говорит он. Его пальцы нервно стучат по ковру и глухой звук отдается в голове Тодороки тупой болью. Хочется ударить по руке, чтобы та наконец перестала дергаться и раздражать. Оставаться здесь больше незачем, и Тодороки поднимается на ноги. Чуть сжимая Изуку плечо ладонью, он наклоняется, чтобы сказать хоть что-нибудь, но нужные слова так и не приходят в голову, и он просто выходит, тихо прикрыв за собой дверь. К своему стыду, он чувствует только облегчение и легкое беспокойство — но уверенность в том, что с Изуку все будет нормально, его не оставляет. Нужно было давно это сделать — месяц назад так точно, но Тодороки всегда плохо разбирался в чувствах других людей и всегда боялся их задеть. В голове скользит мысль о том, что теперь к нему может вернуться Бакуго, но он отгоняет ее подальше. Во-первых, он расстался с Изуку не для этого. Во-вторых, это уже пройденный этап, и здесь он проиграл. Нечего тянуть обратно то, что было — да и Тодороки последний, кто заслуживает Бакуго с его невероятным терпением. Зато можно извлечь из всего этого неплохой урок и попытаться что-то сделать со своим откровенно плохим характером, эгоизмом и глупостью. Тодороки натянуто улыбается сам себе. То, что произошло — уже произошло. И в этом есть плюсы. На подготовку к занятиям ученикам дали два дня — в новое общежитие они переехали как раз в пятницу, и выходные дни пошли им на повторение и сборы. Тодороки все дни просидел в своей комнате, зарывшись в тетради, и выходя из нее только чтобы взять чего-нибудь перекусить — это отлично помогало отвлечься от мыслей и глупых переживаний, которые уйдут только со временем. Пару раз он сталкивался на кухне с Бакуго, и его даже хватило на то, чтобы посмотреть ему в глаза, кивнуть в знак приветствия и получить в ответ такой же наклон головы. Невозможно жить в одном здании и учиться в одном классе, и постоянно избегать друг друга, так что рано или поздно им придется начать общаться. А для первого раза это было даже неплохо. Постепенно все втягивались в учебный процесс — с трудом, возмущениями и отвратительными оценками. Учителя не щадили своих подопечных, нагружая их таким количеством материала, что даже отличники просиживали за учебниками все свое время, отвлекаясь разве что на тренировки — потому что управление причудами проверяли тоже. Тодороки, находившийся в первой десятке класса, уверенно ехал вниз по рейтингу — к счастью, его просто никто не проверял, потому что тех, кто был в самом низу, сейчас надлежало просто отчислить. Пустой болтовни и безумных посиделок в общежитии не стало — все были слишком заняты, чтобы терять время на это, и пересекались только на кухне, куда приходили перекусить и попросить помощи у умников класса. Ночью там блуждали уставшие ребята, засидевшиеся допоздна, и пытающиеся поглотить недельный запас кофе, в надежде, что это хоть как-то поможет им не заснуть и доделать-таки всю работу. Тодороки отставляет в сторону пустую кружку, и двигает тетрадь ближе к себе, глянув мельком на настенные часы. Половина третьего ночи, а он все еще сидит на общей кухне за обеденным столом и никак не может доделать домашнюю работу — а все благодаря тому, что заснул после занятий и провалялся весь вечер. Еще и ровные палочки иероглифов сегодня почему-то совсем не ровные, и приходится постоянно исправлять, иначе преподаватель выскажет ему за неразборчивый почерк. В коридоре за его спиной слышатся тихие шаги и голоса. Сбоку скрипит дверь в ванную и снова закрывается, а на кухню проходит Бакуго. Тодороки игнорирует кувырок желудка где-то внутри и кивает головой в знак приветствия. Бакуго повторяет его движения и отходит к другому столу. Достает с полки чашку, кидает несколько ложек кофе, трогает чайник, и, отдернув руку, заливает в кружку кипяток. Тодороки ловит себя на том, что неосознанно наблюдает за Бакуго, и отводит взгляд, возвращая его в учебник. Вереница иероглифов вновь скачет перед усталыми глазами, выстраиваясь в расплывчатые предложения. Тодороки откидывает ручку в сторону и устало трет лицо. — Тупое упражнение, да? — неожиданно говорит Бакуго. Тодороки поднимает голову, уставившись на него, и, спохватившись, отвечает: — Да нет. Просто время для занятий неподходящее, но подходящее я проспал. Бакуго усмехается и отпивает кофе. Дверь в ванную снова скрипит, открываясь, и на кухне оказывается Изуку. Он подходит к холодильнику, берет какую-то картонную коробку и выходит, не говоря ни слова. Кажется, сегодня не спать решило все общежитие. — Проблемы? — М? — переспрашивает Тодороки, задумавшись о своем, и пересекается взглядом с Бакуго. В его глазах легкое недоумение, и он кивком указывает на коридор, из которого вышел Изуку. — А, ты про это. Мы расстались. Бакуго удивленно приподнимает брови. — Серьезно? — И, дождавшись кивка Тодороки, ухмыляется. — Вау. Понравилась свобода? Надо было просто сказать, я б ушел раньше. Ну конечно, внезапно понимает Тодороки, — он не мог не принять это на свой счет. Сколько прошло с их расставания, неделя? Тодороки полгода тужился, не в силах порвать с Изуку для Бакуго, а тут так просто это сделал — не имея на это особых причин. — Не понравилась. Я просто подумал. — Думай чаще, тебе идет. Бакуго оставляет кружку в раковине и хочет выйти из кухни, но Тодороки хватает его за руку и силой усаживает рядом на стул. — Просто чтобы ты знал, — он игнорирует недоуменный взгляд Бакуго, чувствуя, что обязан объясниться. Оставлять недопонимание в этой теме не хочется — и особенно не хочется, чтобы Бакуго загнался, надумав себе неизвестно что. — Я это сделал не потому, что хотел задеть тебя, или потому что это был мой план по сливанию вас обоих. И не для того, чтобы ты растаял и вернулся ко мне. И не потому, что я вдруг понял, что это очень легко. Просто когда ты ушел, я смог нормально все обдумать и понять, что вам двоим я принес только плохое. И что даже в своем искреннем желании помочь Изуку я был эгоистичен — как ты и говорил, в общем-то. Мне было тяжело осознавать, что своим присутствием я только приносил проблемы всем, кто меня окружал. Я переживал, потому что до меня, наконец, дошло, насколько я эгоистичный идиот, и насколько я был во всем этом неправ. Поэтому я решил, что мне нужно быть честным с Изуку, признаться ему, и идти дальше. Ты говорил, что он справится — я решил поверить тебе. Он справляется. Тодороки отпускает руку Бакуго и, смутившись своего порыва, в который раз прячет взгляд в учебнике. — Это все, что я хотел сказать. Можешь идти. Горячая рука касается ладони Тодороки и он вздрагивает, кидая на Бакуго непонимающий взгляд. Тот подается чуть ближе и тянет руку Тодороки к себе, но он отдергивает ее, будто обжегшись. — Нет-нет-нет, Бакуго, я же сказал — я сделал это не для того, чтобы вернуть тебя. Тебе это не надо, поверь. Я все еще тот же самовлюбленный и эгоистичный Тодороки, местами тупой, местами раздражающий. Бакуго фыркает. — Знаешь, что бы сделал самовлюбленный и эгоистичный Тодороки? Приперся ко мне сразу же и заявил, что расстался с Изуку ради меня и теперь мы можем снова быть вместе. Хотя мы оба понимаем, что сделано это было бы исключительно для тебя самого, — Бакуго молчит, и Тодороки тоже не подает голос. Он так много может ответить на это, но отчего-то совсем не хочется. — Хочешь сказать, что ты, рассказавший Деку правду, и признающий, какой ты самовлюбленный мудак, ни капли не изменился? Бакуго снова тянется вперед, облокачиваясь на стол, и Тодороки теряется в его глазах. — Ну же, Тодороки. Если тебе нужна темнота и бутылка вина — я устрою, только скажи. — Не нужна, — еле слышно произносит Тодороки, и Бакуго срывается с места, рывком поднимая его на ноги и разворачивая лицом к коридору. — Я все еще не думаю… — мямлит он, подталкиваемый в спину, но Бакуго подходит ближе и прижимается носом к его виску. — Не думай, — горячий шепот сбивает Тодороки с толку и он совсем перестает сопротивляться — да и не хотел этого делать с самого начала. Он пропускает момент, когда они оказываются у двери в комнату Бакуго, и тот роется по карманам в поиске ключей. Тодороки стоит так близко, что чувствует его дыхание на своей щеке и, не удержавшись, оставляет короткие поцелуи на губах, обхватив ладонями его лицо. — Я все еще считаю, что ты неправ — нельзя прощать меня за то, что я один раз сделал что-то хорошее, — шепчет Тодороки, не переставая покрывать поцелуями лицо. — Я согласен, но это уже твои проблемы — тебе жить с таким идиотом. Бакуго наконец находит ключ, они проскальзывают в комнату, и Тодороки оказывается прижат к стене так резко, что бьется головой и хватается за затылок рукой, морщась от боли. — Черт, прости, Тодороки — Бакуго целует его, просовывая руки под футболку, и он подается вперед, забывая, что у него что-то болело. — Шото. Можешь называть меня Шото? — просит Тодороки, и Бакуго улыбается, подхватывая его под коленями и прижимая своим телом к стене. — Могу хоть зайкой, деткой, кисонькой — на твой вкус. Тодороки фыркает и морщится. — Отвратительно. — Я знаю, — Бакуго довольно ухмыляется и тянется к нему с поцелуем, но Тодороки выставляет между их губами руку, и выслушивает недовольное мычание. — Мы должны будем скрывать наши отношения, потому что иначе Изуку подумает, что я бросил его ради тебя. — Блять, Шото, — Бакуго закатывает глаза, — из наших отношений когда-нибудь уйдет фраза «мы должны что-то, потому что Изуку»? Тодороки смеется и снова целует Бакуго. Впервые за много месяцев он абсолютно спокоен.