Паллиатив

Единственное, на что надеется Тодороки — конфликт, зародившийся между ним и Бакуго, уляжется, как и всегда. И он так и не понял, почему этого не произошло — то ли из-за ссоры, во время которой они высказали друг другу все, что было на душе, и отрицать очевидное стало невозможным; то ли просто из-за времени, которое прошло, и терпение обоих взорвалось. Тодороки может сколько угодно убеждать себя в том, что все это — временные трудности; может часами говорить себе, что раз они продержались так много времени, значит, продержатся и еще — это не работает. Он ходит, нервничая по любому поводу, и, не будь он таким флегматичным по своей природе, срывал бы злость на каждом, кто попадется под руку. Тодороки совсем не знает, куда теперь бежать: расставаться с Бакуго, признаваться в обмане Изуку, беситься от своей глупости или делать все это одновременно, чтобы уж наверняка. С Бакуго все намного хуже — он постоянно раздраженный, злится из-за любой мелочи, и Тодороки только и может, что избегать лишних конфликтов, искусственно смягчая царившее между ними напряжение. Это странно — они обнимаются, ссорятся, мирятся и снова ссорятся, и все это ненавязчиво ими игнорируется, потому что разрывать отношения на самом деле не хочет ни один из них. И Тодороки снова и снова прижимает к себе Бакуго, поглаживая его волосы рукой, пока тот тихо огрызается из-за очередной мелочи, но все равно жмется ближе, пряча лицо в складках толстовки, которую сам дарил пару месяцев назад. Но только вот это - временные меры, и они оба это знают. Отношения рушатся со скоростью звука, и между собой их удерживает только упрямство и немного надежды на то, что вот-вот все разрешится. Проще всего быть на работе. Тодороки с головой зарывается в оставленные людьми квартиры, с преувеличенным интересом копаясь в старых бумагах, счетах за электричество и чеках из магазинов. Он будто подглядывает за чужими жизнями, и ему это даже нравится: не имея возможности взять собственную под контроль, он лезет в чужую, пытаясь угадать, что за люди тут жили и какие у них были проблемы и привычки. Это помогает, особенно если находится что-то интересное, вроде записей парня, которому психолог посоветовал вести дневник. Тодороки пролистывает его, ожидая увидеть нетрадиционное из-за психических проблем мышление, но находит льющийся идеальными предложениями текст, и зачитывается, борясь с желанием утащить тетрадку с собой. Сзади что-то падает, Тодороки вздрагивает, оборачиваясь, и наблюдает, как по лестнице с грохотом скатывается табуретка, а за ней бежит Изуку, выставив руки вперед, и ловит ее уже на лестничной площадке. Ставит ровно, и, наконец, замечает за приоткрытой дверью Тодороки. Неловко улыбаясь, Изуку подходит ближе и заглядывает в раскрытый дневник. — Что это? — Так, ничего, — Тодороки встряхивает головой и пролистывает страницы. — Просто дневник. Изуку кивает и молчит какое-то время, оглядываясь по сторонам. Тодороки молчит тоже, не сводя глаз с Изуку. Глупо надеяться, что он не заметил перемен в Тодороки, пусть тот и пытался скрыть это. Изуку внимательный, а Тодороки никогда не знал, что его выдает. — Ты придешь сегодня? — интересуется Изуку, а Тодороки кивает, пока в его голове вырисовывается очередная ссора с Бакуго. Такие ссоры самые тяжелые — потому что они почти дерутся из-за подгоревших макарон, потому что из-за непонятой фразы по кухне летает мебель, и потому, что Тодороки пришлось врезать по щеке Бакуго кулаком, прежде чем он опомнился и позволил себя успокоить. Потому что Изуку это то, что они действительно хотят обсудить, и то, что на самом деле источник всех их сложностей и агрессии. — Я найду какой-нибудь фильм — сегодня мы заканчиваем пораньше, — говорит Изуку, целуя Тодороки в щеку, и уходит обратно в ту квартиру, из которой вывалился вместе со стулом. Тодороки устало взъерошивает волосы пыльными грязными руками и откидывает дневник в кучу с остальным мусором, испытывая желание выкинуть себя туда же. Он запутался — окончательно, к херам, бесповоротно. Ему нужно быть с Изуку — но ему нужно быть с Бакуго — но ему нельзя расстраивать Изуку — и он очень не хочет расстраивать Бакуго. Схема, которую он выстроил у себя в голове в самом начале, трескалась и рвалась по швам, разрушая все, что было вокруг Тодороки. Изуку только кажется спокойным, но на самом деле он все, абсолютно все прекрасно чувствует. Это же Изуку — человек, способный понять кого угодно и где угодно, в любое время, только позвоните — бесплатная психологическая помощь. Он самого Тодороки заставил использовать огненную причуду за один бой, понятия не имея, что происходит в его семье, по большей-то части. Забавно, что Изуку помог бы Тодороки — он в этом уверен — если бы тот не делал так старательно вид, что все в порядке. Если бы не было правила, гласящего, что у Изуку все должно быть идеально, а Тодороки, Бакуго, остальные — по боку, как-нибудь, сами давайте. Только вот правило давно не работает, а еще есть Бакуго — милый терпеливый Бакуго, который попал под раздачу больше всех, и который ясно сказал: заканчивай это дерьмо, Тодороки, мне больно. И если никому происходящее не приносит ничего, кроме нервов — не лучше ли прекратить? Бакуго говорит, что Изуку переживет, так может это правда. Может, пора перестать упираться и пытаться сделать невозможное, выдавливать из себя улыбки и монологи о том, что Тодороки с Изуку ради блага, и все идет по плану, хотя все явно летит к подножию Фудзи — это при условии, что они живут в облаках над ее вершиной? Это не работает. План — дерьмо. Изуку плохо. Изуку наверняка справится и без него — наверное, должен бы, пожалуйста. Нечего тянуть — буквально, не осталось ничего, что можно было бы еще тянуть. А еще Тодороки хочет быть с Бакуго. Он не хочет спасать несуществующее с Изуку, и хватается за мысли о том, что тому и одному будет неплохо, как тупая рыба за крючок. Потому что Тодороки и есть тупой — и настолько тупым он себя давно не чувствовал. И вся эта ситуация, контроль над которой с каждым днем все больше ускользал из его рук, делала только хуже; так что ничего не остается, как схватить его покрепче и сделать уже хоть что-то, что поставит все на свои места. На какие — это дело десятое. Хорошо не будет. Будет не ужасно — но и это хорошо. Тодороки в первый раз за долгое время летит к Изуку в комнату, а не плетется, как на расстрел. Бакуго смеряет его подозрительным взглядом, но ничего не говорит, и Тодороки тоже отмалчивается. Это превратилось бы в очередную проблему между ними, которая подвела бы их очень близко к расставанию, но этого не будет. Потому что Тодороки уже выбрал, а кого — скажет позже, ничего страшного. Нужно только зайти, сказать Изуку, что они расстаются и выйти. Ничего сложного. Тодороки заходит в комнату и закрывает за собой дверь — ничего сложного. Изуку сидит на стуле перед компьютером, поджав под себя ноги, и набирает сообщение кому-то в каких-то социальных сетях. Тодороки не присматривается, усаживаясь на кровать и наблюдая быстрыми движениями пальцев Изуку. Они, кажется, летают над клавиатурой, и Тодороки невольно завидует. Сам он печатает хоть и не медленно, но до такой скорости ему далеко. Изуку, наконец, разворачивается и останавливает на нем долгий взгляд. У Тодороки холодеют ладони, и почему-то становится очень страшно произносить то, за чем он пришел. Может, стоит дать возможность Изуку начать разговор? Куда проще будет вклиниться с темой о расставании в слова о том, что что-то идет не так. Изуку резко поднимается со стула и подходит к Тодороки, усаживаясь рядом и зажимая его руки в своих ладонях, нервно поглаживая пальцами кожу. Это на него не похоже, и Тодороки чуть хмурится, вопросительно заглядывая Изуку в глаза. — Шото, знаешь, — Изуку снова мнется, и Тодороки терпеливо ожидает, хоть и не очень понимает, что происходит. Когда уже можно будет сказать, что они расстаются? — У нас в отношениях в последнее время начались проблемы… Ты, может, думаешь, что я не заметил, но я вижу, что с тобой что-то не так, и я волновался. Пауза, и Тодороки снова ждет своей очереди. Нужно просто сказать «мы расстаемся». Когда уже? — И я сначала хотел выяснить отношения, знаешь, — продолжает Изуку. — Может, мы бы даже поссорились. Но сейчас я подумал. Я переосмыслил все, что у нас было, все, что получил от этих отношений я — и, надеюсь, ты. И, знаешь, я просто хочу сказать, что я тебя люблю. И что мы с этим справимся. Я не знаю, что у тебя происходит, но мы справимся — я подожду, пока ты мне откроешься. Мне будет трудно без тебя. Возможно, я не смогу без тебя. Поэтому, давай просто постараемся. Ты же не против? Изуку улыбается, а внутри Тодороки все холодеет. Неужели… никогда? Изуку тянется и обнимает его, целуя в висок, и Тодороки видит свои руки, которые, не спрашивая его, обнимают в ответ. Это не то, как все должно было закончиться. У Тодороки были другие планы — но Изуку сказал «я не смогу без тебя», и на плечи опять падает груз ответственности. Это просто слова, убеждает себя Тодороки, продолжая обнимать Изуку. Так просто говорят, когда хотят помириться. Это ничего не значит — абсолютно. Это не буквально. Но тело отказывается произносить «мы расстаемся», и Тодороки медленно начинает ненавидеть себя. Видимо, никогда. Тодороки знает, чего ожидать, поэтому заходит к Бакуго рано утром — тот только встал, и не успел еще даже подняться с кровати. Растрепанные белые волосы торчат иголками, и кажется, что если Тодороки вздумает провести по ним рукой, они действительно будут острыми. Взгляд укалывает по-настоящему — но Тодороки за этим и пришел. Он никогда не любил оттягивать неизбежное, поэтому подставляется сразу. — Ты что-то хочешь? — спрашивает Бакуго, и Тодороки качает головой. Тишина отталкивается от стен и слоями ложится между ними. Следующее предложение можно не произносить — им и так все понятно, но никто их них не любит недосказанности. — Мы расстаемся, — слишком резко говорит Бакуго, и смотрит прямо в глаза Тодороки. — Да, — отвечает он. Бакуго кивает и опускает голову. Тодороки выходит и закрывает за собой дверь. Это было ожидаемо — он сам за этим пришел, черт возьми, но от этого не менее больно. К горлу подступает злость, обида, раздражение — все сразу, и его начинает тошнить. Только чувства почему-то нельзя вывернуть из себя, посидев у унитаза, и Тодороки ударяет кулаком по стене, распахивает дверь в свою комнату и опускается на кровать, уставившись в одну точку. Ладно. Это его выбор. Он сам виноват. Он, блять, не хочет так жить. Тодороки одевается и идет на работу. Нужно найти еще хотя бы один чужой дневник.