Paraboles

Излишнее употребление вина увеличивает ярость неразумного до преткновения, умаляя крепость его и причиняя раны. Сир.31,35

Изо дня в день всё повторялось… Серые рассветы, не предвещающие ничего хорошего, ещё более тёмные закаты, позволяющие мгле сокрыть город, молчание и мучение. Каждую последующую после скандала ночь Освальда в этой квартире можно считать бессонной. Разве пары часов для эмоционально истощенного человека будет достаточно? Кобблпот уже не плакал днями или ночами, нет, не рыдал, проливая литры слез, не рвался что-то объяснить или попытаться заговорить, лишь желая Джеймсу хороших снов каждый вечер, не хотел сделать тому приятно, боясь, что чашка кофе пренебрежительно окажется в раковине, как и всё, что он ещё попытается сделать. Ночи проходили в раздумьях, дни в молчании… Гордон порой и вовсе не возвращался в собственную квартиру, заставляя остатки души Пингвина сжиматься от тупой боли в одиночестве. Ведь для него он навсегда останется Пингвином. Но это уже не пугало. Пугал приближающийся выходной, которым детектив наверняка захочет воспользоваться, а он не будет знать, куда себя деть. Джеймс, душа угрюмая, не имел особого желания после случившегося знаться с больным человеком, который абсолютно вынужденно его стеснял и, в некотором роде, раздражал. Если ранее Гордон оттаял из собственного отчаяния, то в данный период времени все розовые сопли его вынуждали поскорее избавиться от надоедливого соседа, как от бесящей мухи. Чужая любовь ему подобна пятому колесу, что никуда не приткнуть. По правде говоря, в своей попытке как-то оправдаться за неосторожно брошенные когда-то слова, Освальд выглядел жалко. Пингвин был жалок в чужих глаза, ещё более ухудшая и накаляя обстановку. Ну за что ему, Джиму, испытание в виде этого душевнобольного? Если не считать, что в доме была явная напряжённая и накалённая атмосфера, что едва не летели искры, то всё было относительно неплохо. Работа шла своим чередом, обеденные беседы с Ли плавно перетекали порой в поцелуи и совместные ночи. Удивительно… Эти дни тянулись так долго, но воскресенье нещадно настало слишком быстро, почему всё именно так? Освальд видел, как Джим идёт на кухню и завтракает, обедает, принимает душ и… Собирается на свидание со своей девушкой. Почему всё так? Почему никогда не будет их совместного ужина, он никогда не будет так же счастливо собираться к нему, никогда не будет выбирать этот глупый галстук, хотя кроме бордовых, кажется, ему ничего больше не идёт, никогда не будет рад так же, как и ей, никогда даже не прикоснётся. Ему нужно было попросить его помощи, все-таки повязку на плече стоило сменить, но Освальд сделает всё сам, сам… Когда тот уйдёт, оставляя его в одиночестве. А пока что Пингвин мог краем глаза наблюдать, как Гордон всё-таки задумывается над выбором галстука для его любимой Лесли. А вот и ответ, почему с ним никогда не будет так — он её любит…

Они нам дуло к виску. Они нам вдребезги сердца. А мы за ними во тьму. А мы за ними в небеса! Они нам реки измен! Они нам океаны лжи! А мы им веру взамен! А мы им посвящаем жизнь!

Сбежать, уйти; сделать вид, что никого и ничего нет в доме, кроме него самого. Освальд мозолил глаза, раздражал, выводил из себя. Так, что даже не было желания возвращаться после рабочего дня. Разглядывая себя в зеркале, Гордон отчётливо видел в отражении уставшего и потрёпанного жизнью мужчину, который бесполезно прожигает жизнь. Такими темпами Пингвину придётся покинуть чужой дом скорее, чем думалось. Для детектива же лучше, нежели издеваться над собой. Всего день потерпеть, до вечера потерпеть, да? Это не так долго, по сравнению со всем тем временем, что они провели бок о бок. Так правильно. Так проще. Когда Джеймс покинул собственную квартиру, также молча, ничего не сказав Освальду, Пингвин смог осторожно и медленно подняться и пойти за аптечкой. Повязка неприятно прилипла, стягивая рану… Было больно отдирать её самому, отмачивая раствором, потому что единственное, что мог брюнет, так это жалеть себя. Но с горем пополам он всё-таки сменил её, а дальше… А дальше было несколько бутылок вина и сигарет, чего хватило до самого возвращения Гордона. На голодный желудок Освальд быстро опьянел и смог принять для себя решение, о чём бы трезвый никогда не подумал. Гордон вернулся со своего свидания практически счастливым, хотя и таким же пьяным. Но это не остановило Освальда. Разве он не имеет права высказать ему всё, что накопилось? Говорят, что от этого становится легче. — Неужели я настолько отвратителен тебе, Джим.? Отвратителен настолько, что ты посчитал омерзительным даже прикоснуться ко мне, обнять меня? Я ведь о большем и не думал, знаю ведь, что и ни психу, ни слепому не понравилюсь. Ну конечно, кому я нужен… Хотя, каждый раз помогая тебе, я думал, что ты нуждаешься во мне, что между нами есть какая-то связь, но… Увы! Ты такой же, как и все они, Гордон — твои принципы и гроша не стоят, ты такой же жалкий эгоистичный мудак. Ну простите, не всем суждено родиться теми, на кого у тебя встаёт! Разве это не низко, а, Джим? Не низко, после того, как я буквально кричу тебе о своих чувствах, давать мне какую-то надежду и поступать так? Кому я вру… Каждый раз я пытался хотя бы намекнуть тебе о них, что ты… Ты мне небезразличен, небезразлична твоя холодность и угрюмость, твоё презрение. Что ты ещё испытывал ко Мне? Ненависть? Что угодно, но не понимание, да даже не сочувствие. Ты ведь помог мне сейчас только из-за своих принципов? «Помогать сирым и убогим «. Ты ведь не давал мне никаких надежд, верно? Хотя я надеялся на тебя, пришёл сюда, потому что мне некуда, у меня нет больше ничего, Джим, никого… Хотя, знаешь, я уйду. А лучше отведи меня сам в участок. Наверняка тебя похвалят, ты ведь хороший мальчик, Джимбо, да? Может премиальные дадут, порадуешь доктора Томпкинс. Наверняка в тюрьме или больнице найдут, как мне помочь. Видимо это лучшее, что я могу сделать в своей жизни… Избавить всех от себя, — Освальд замолк, отворачиваясь и упираясь взглядом в точку перед собой. — Больше не могу закрываться каждую ночь от мира. Я устал… Ты ведь даже не представляешь, каково это быть таким! Ты ведь любимчик, красавчик, куда не посмотри, всем нравишься, а не такой… Сломанный, нелюдимый, приставучий, Пингвин… Выходит, и вправду неполноценный… Освальд говорил бесперестанно, не давая Джеймсу опомниться. Пытался выдать всё то, что накипело, всю свою боль и отчаяние. Он терялся в собственных эмоциях, мог кричать, плакать, заканчивая тихим шёпотом, подводя всему итог. Эмоциональность — единственная его проблема. Театральность была частью образа, а не болезнью, комплекс маленького забытого и тихого мальчика из детства, которого никто не слышал. Освальд никогда бы до этого не решился бы добровольно одеть на себя наручники, ведь знал, что ждёт его в тюрьме, в психиатрической лечебнице. Его уничтожат… Физически и морально, морально и физически, но больше не осталось ничего, чтобы заставляло держаться. Джеймс разбил этот последний стеклянный шар, в котором сохранялся «снег надежд», как шкодливый сытый кот, которого не волнуют последствия, который снова откажется со своей хозяйкой, в то время как игрушечный разбившегося пингвинёнка отправят в помойку. — Да! Всё! Именно! Так! Ты отвратителен, жалок, и ведёшь себя подобно ребёнку! Мне противно находиться рядом с тобой! Ты всегда требуешь от окружающих жалости, но достаточно кому-нибудь из них проявить к тебе милосердие, как ты вонзаешь им нож в спину! Всегда! — Гордона трясло от злости, внутри клокотало все естество, желая выплеснуться на деструктивный субъект, мешающий жить спокойно. — Я думал, что ты можешь измениться, прояви к тебе немного доверия, но ты всегда и везде найдёшь возможность вымазать всё то хорошее, что у меня было к тебе! Я предупредил тебя не возвращаться в Готэм! А ты?! Что ты сделал?! «Это мой дом, Джим» Черта с два, Освальд! Ты просто воспользовался той добротой, что я проявил. И даже сейчас ты не даёшь мне спокойно существовать, когда я позволил тебе быть бок о бок со мной. Ты жалок и омерзителен, слюнтяй, не способный отвечать за собственные поступки. Я прекрасно вижу, что ты испытываешь ко мне, но я не чувствую аналогичного! И раз ты так упёрт, то слушай, — Джеймс схватил собеседника и начал трясти, выкрикивая в лицо. — Ты начинал мне нравиться, я думал, что мы сможем стать чем-то больше, но ты всё испортил своими блядскими словами, Кобблпот. Ты сам! Ты! И только ты сам разрушил всё то, что могло быть! Запомни раз и навсегда: виной всему ты сам. Был, есть и будешь. Я ненавижу приходить домой и видеть тебя с твоими мерзкими мыслями обо мне! Никому не понравиться знать, что его хотят трахнуть. Радуйся, что я не решился спьяну прокатить тебя по лестнице до первого этажа или не изнасиловал, как ты того мечтаешь. Это мерзость! — на последних словах мужчина выдохнул, отпихивая Пингвина от себя и уходя на диван. — Ты прав, Джеймс, во всём прав, — Освальд тихо хмыкнул, больше и не поднимая головы, опускаясь на пол и прислоняясь спиной к спинке дивана. — Я погубил маму, пусть и не своими руками, но я делал всё, чтобы хоть как-то избежать этого. И вернулся я потому, что это и вправду был мой дом, из-за неё. А ведь ты ей нравился, она считала тебя хорошим человеком, — Кобблпот помнил каждый разговор с матерью о Джеймсе, о своих странных чувствах, ведь только эти двое заставляли его душу трепетать. — Знаешь… Если ты считаешь желание обнять кого-то мерзким, подобным насилию, то мне жаль тебя. Прокати, если полегчает, избей, выкинь, мне не привыкать, потому что так поступил со мной каждый, и именно поэтому я жалел себя. Жалел, потому что всю жизнь только и видел жестокость и унижение со стороны таких, как ты, Гордон. — Видел только жестокость? Ты сам выбрал этот путь, сам не уехал с матерью из Готэма, зная, к чему это может привести. А раз знал, то сам виноват и в её смерти, и собственных проблемах. Я пытался жалеть тебя, но ты хуже, чем можешь казаться. Вся твоя детскость меня вымораживает, — он отвернулся потирая переносицу. Вся злость достаточно скоро схлынула, оставляя чувство пустоты и отчаяния. Отчаяния, что Гордон мог бы посочувствовать такому, как Пингвин. — Теперь у тебя есть прекрасный шанс, Джим, избавиться от меня навсегда хоть завтра… Такие, как я, долго там не протянут. Ведь тебе и твоему напарнику понравится эта идея. А мне больше и терять нечего… Галаван стоит во главе всего, мамы нет, а для тебя я самый отвратительный человек в Готэме, хотя в твою спину я ножом и не целился, никому этого не позволял… Хуже я уже стать не смогу — это мой потолок… Тебе всё равно неприятен этот разговор, иди проспись. Всё то, что копилось столько времени, бурным потоком из мыслей хлынуло к размышлениям. Действительно, к чему Джеймс держит этого задохлика рядом с собой? Престранные догадки начали терзать. И впервые за долгое время Гордон позволил себе взглянуть в глаза Освальда. Этот болезненный во всех смыслах, ужасно раздражающий мальчонка со смешным пернатым хохолком на макушке… Перестал раздражать? Вот она — кульминация? Или же просто конец, остающийся без ответа? — Почему ты такой, Освальд? Почему? Кто тебя таким создал? За какие мои грехи? — после недолгого молчания шквал вопросов готов был затопить Кобблпота. — За что? Я всегда был праведным, мне не за что каяться перед Богом. И всё равно ты оказываешься для меня наказанием. Почему? — Какой, Джим? — Пингвин усмехнулся, утыкаясь взглядом в своё отражение в зеленом стекле ещё полной бутылки, которую он так неловко обронил днём. А какой он? — Чем я хуже других людей? Я ведь так же умею чувствовать, любить, сопереживать, поддерживать, так же хочу жить, ну… Да, уродлив, очередная шутка природы. Я весь — шутка природы, а Бог ещё тот шутник, не бери на свой счёт, ты явно ни в чём не виноват.

Наш Бог, (если Он есть), не физик. Бог скорее художник — и большой шутник. Чтобы не сказать — хулиган из группы «Война», создавший Вселенную, чтобы написать на ней неприличное слово. Причем каждая из его шуток становится непреодолимо серьезной для тех, кто хочет познать Его через физику — и в этом, я бы сказал, заключен особо жестокий сарказм. В.Пелевин

— Такой, — повторил мужчина, хмурясь раздражённо. — Вот такой. Всегда! — Гордон даже не знал, какое слово стоит подобраться для более ёмкого описания. Приходило на ум всё не то. Это какой-то отдельный тип людей. — Вот такой! Даже сейчас, ощущая весь спектр моих чувств к тебе, даже будучи под замком, ожидая моего возвращения, подобно домашней псинке, ты всё равно выходишь победителем. — Ожидая твоего возвращения, подобно домашней псинке, — это описание было самым подходящим, которое Освальд только мог услышать, — да лучше б я был собакой. Разве это победа? — странное же у Гордона оказалось представление о победителях, кем же тогда он считает себя? — Я, скорее, побеждён…