Мертворождённый Стокгольмский синдром.

Будучи запертым в клетке, не имея выбора между тем, чтобы сбежать, или хотя бы закрыть глаза, только наблюдать мог, ощущая внизу живота мерзко-тянуще-приятное чувство. Почему он не мог закрыть глаза?.. Оу, а ему запретили. Ему сказали смотреть внимательно-внимательно, все запоминать и не сметь отводить взгляд. Ой, пхпх... Что же, вернёмся к Дазаю, что сидел на диване, панически-предвкушающе глядя на коробку, что появилась в руках Федора. Кляпы, затычки, веревки и цепи... Плетки и иглы... Почти полный набор предстал перед взором троих человек. Поманив мальчика, что сидел напротив, пальцем, взял кляп, как раз под размер его ротика. Что же мог Осаму... Осаму мог только повиноваться, такую недетскую игрушку хватая искусанными детскими губами и склонять голову, позволяя старшему закрепить на затылке ремешки, раздевать его и оставлять багрово-синие пятна на теле, покусывать налившиеся кровью соски и дразнить-дразнить, выбивая из мальчишки хриплый писк. Белье мальца откинуто на пол, а руки связаны крепко ленточкой за спиной. Бледными длинными пальцами Федор разводит в стороны колени его, открывая вид на маленький ещё, но уже возбудившицся орган, что стол торчком. Из коробки вынимается длинная анальная затычка, (автор сидит хихикает) длинная, да ещё и довольно широкая. Не понять даже сразу, что это всего лишь затычка, пхах... Розоватого цвета – Гоголь выбирал – пластмасса плавно в дырочку Дазая погружается, неумолимо внутри все растягивая, что было довольно больно и вышибало из карих глазок слезы. Сначала слезы, а потом на глубине зрачков зажглось желание... То, чего ждал Достоевский, прежде чем под головкой члена его повязать верёвочку, что перекрыла почти доступ крови. Прежде чем наклониться и играть языком с возбужденным органом и довольно ловить чужие стоны. Чуя не мог удержаться. Такой маленький, да такие картины увидел, пфф... Пальчики скользят от груди до низа живота, сразу же оттягивая резинку шорт и белья, едва касаясь собственного бугорка. Стало страшно, а бабочки, что трепыхали где-то в животе, поднялись в горло и сдавили грудь сомнениями. Но... Они потом улетели... Улетели, позволяя шальным пальцам оглаживать запретные ранее, уже мокрые места. Улетели, позволяя затуманенным взором наблюдать, как извивается на диване его сосед, как вытаскивается из его тела затычка и быстро заменяется на член старшего. Как до хруста в спине прогибается шатен и Немо просит ещё. Бабочки улетели. Улетели, позволяя пальцам ласкать дырочку и проникать в нее, в такт чужив стонам. Позволяя тихо-тихо стонать и сразу находить роковые точки. Оба тяжело дышат. Оба кончили, уже не раз, и не два, пфф... Только у одного сил больше не было, а второго быстро перевернули на живот, перевязывая руки со спины на живот и входя без предупреждения. Чуя мог лишь наблюдать, как связанные руки Дазая свой член сжимают, стремясь к быстрой развязке. Мог лишь наблюдать за довольными глазами Федора, закрывающимися вскоре в блаженстве. Мог наблюдать, снова и снова до боли всполошившихся бабочек славливая в невозможности пошевелиться. Ой, как ему это аукнется потом. Сняв с шатена кляп и развязав руки, Федор впервые за все это время глянул в сторону клетки. Ути боже, красота какая. Железный пол залит белой вязкой жидкостью, а тот, из кого она вытекла лежал в полутрансе, все ещё руки в шорты запустив. Теперь пришло время Федора наблюдать. Звякнули ключи и рыжий невольно вздрогнул. Покорно в руки чужие сдался с удивлением отмечая, что несут его не мыться и не есть, а на диван, что напротив клетки стоял. Удивлялся ещё больше и не смел пошевелиться, когда его скоропостижно раздевали и шептали на ушко указания, пока лазурного цвета глаза с закипабщим возмущением и страхом смотрели на второго мальчика. Но стоило возмутиться, сразу во все ещё мокрый проход резко вставляют два пальца, что принесла сильную боль, а потом и всхлип. Непонимание Осаму достигло небес, когда рыжий мальчик с решительным взглядом вновь на диван того повалил, до боли запястья сжимая. Не успел шатен и вякнуть, как прошлась по телу волна страха и мурашек. Страха – каждый раз, когда что-то в него вставляли. Мурашек – от того, что то, что в него вставили было в разы меньше, уютнее и приятнее. Что оно двигалось, доставляя куда большее удовольствие, прошедшие два года с этими педофилами-извращенцами. А Достоевский видит, что ему хорошо. А Достоевский тоже хочет, хи-хи...