не перебивай

      Гриша не может сказать про себя, что он самый настоящий человек кремень, хотя бы по одной просто причине — он ненавидит себя за своё отвратительное поведение каждый год седьмого сентября, когда просто-напросто нажирается в сопли. Он ненавидит эту раздирающую боль, которая поселилась огромное количество лет назад у него за грудной клеткой. Ведь эта самая боль плавит изнутри всё хорошее, что он отчаянно пытается выстроить вокруг. Он пытается, правда пытается. Конечно, многие могут сказать, что ведёт он жизнь не самым нормальным образом — алкоголь, клубы, телки. Да, это всё было. Было до тех пор, пока в его жизни не появилась та самая. Алёна. Девушка, что заставляет каждый раз сердце его пропускать удар. Девушка, чьё прикосновение рук нежнее самых дорогих шелковых тканей. Девушка, которая оказывается слишком чистой для его дьявольской сущности, потому что не может это терпеть более. Она говорила ему об этом, намекала на то, что они не пара. Грише ведь плевать, он своего добиться хочет. Добился. Добился того, что сейчас жизнь у него опять трещит по швам. Добился того, что он не отдаёт себе отчёт в происходящем.       — Почему нет? — Спрашивает Измайлов голосом надрывающимся, поднимаясь с колена. Чувствует себя идиотом, таким круглым, будто его мир вокруг пальца обвёл. Коробочку с кольцом обручальным закрывает. Внутри него что-то ломается, хрустит настолько громко, что даже Алёна не выдерживает и делает шаг назад, боясь реакции.       — Потому что ты не готов, Гриш, — взгляд у неё сочувствующий. Он ненавидит такие взгляды. И она знает об этом прекрасно, но на нервы действует. Стерва.       — Не готов? — Переспрашивает, выискивает себе время для каких-то фантомных оправданий, хотя перед глазами уже воображение картины другие рисует: несколько бутылок крепкого алкоголя и последующий бодун наутро.       — Да, Гриш. Да! Я не могу так, пойми меня, пожалуйста. Ты замечательный, добрый, классный, но я так не могу. Мы попытались жить два месяца вместе, а из этого всего я видела тебя только раз десять. Я уюта домашнего хочу. Мне твоя работа поперёк горла стоит, потому что срываешься ночью и уезжаешь куда-то, а я себя извожу: придёшь ли ты живой или мне придётся твое тело в морге опознавать. Я не хочу так! — Она начинает заводиться, но зря, потому что Гриша уже на взводе.       — Так иди отсюда. Чего ты встала! Уходи, Алён, давай! Ищи себе лучшего мужчину, который не находится под прицелом каждый ебанный день. Вали! — В нём ураган эмоций. Они пожирают его с каждой секундой всё больше и больше, заставляют воздух шумно носом втягивать.       Алёнка уходит, оставляя за собой шлейф от дорогих духов, отчего Измайлова подворачивает. Слишком сладкие, приторные, бабские чересчур. Слишком конфетные, словно у принцессы какой-то. А она и была той самой принцесской с короной на голове. Нет, не эгоистичная, но уж не для него. Все вокруг это, кажется, видели. Гриша же нет. Он до сих пор хочет думать, что это какой-то страшный сон. Хочет так думать, даже когда коробочка с кольцом летит и ударяется о стену, распадаясь на несколько частей. Но думать приходится о другом, когда пальцы сжимают горлышко бутылки, а тело безжизненным образом падает на мягкий диван.       Из всех тех мыслей, что роятся у него в голове, выделяется только одна: Алисе было также больно.

***

      Он находит её в тире. Одно из тех мест, где капитан может выпустить весь пар из себя, дать свободу эмоциям. Потому что пить каждый день у неё печень не выдержит, а вот несколько раз обойму выпустить — это всегда пожалуйста. Она наушники защитные не надевает, только очки, чтобы гильза случайно в глаз не прилетела. Громкий звук выстрела уже давно слух не режет бывалому полицейскому, так, иногда заставляет вздрогнуть. Больше её, конечно, пугает внезапный голос Измайлова, который раздается сбоку и звучит громче, чем артиллерийская установка.       — Так и думал, что ты здесь, — Гриша улыбается. Почему-то ей всегда хочется улыбаться, даже когда она ведет себя как маленькая стервочка, и всевозможными образами добивается от него больших эмоций. Добивается, к слову, методами крайне сомнительными: выстрелит в ногу подозреваемому или же побьёт свидетеля, чтобы тот дал больше показаний. Короче говоря, от Яковлева потом тот отгребает знатно.       — Что-то срочное? — Алиса сперва ставит пистолет на предохранитель и кладет ним вверх, а только после снимает прозрачные очки, да лицом к начальнику своему разворачивается. Естественно, не забывает скрестить руки на груди. Она от него защищается, будто себя настоящую подобным образом прячет. Не хочет больше показывать своё нутро чужим глазам, которые любопытно впиваются в неё раз за разом.       — Ну, такое. Даже не знаю, как сказать, — майор пожимает плечами и понимает, что теряет свой запал где-то по пути. Вот он шёл сюда с уже заготовленной речью, но едва видит эту проворную девицу, то тут же запинается. Смех и только, но она на него смотрит вопросительно. Молча требует объяснений почему он пришел её потревожить.       — Хватит яйца мять, Измайлов. Ты либо говори давай, либо уходи, чтобы как обычно рядом со мной не находиться.       — Алиса...       — Не надо. Меньше лирики, я не дура последняя, чтобы не понимать, что между нами происходит. Ты последний месяц меня вообще стараешься избегать, — Рыбкина плечами пожимает и говорит громко, да так, что голос её эхом отражается от стен огромного помещения подвального. Взгляд глаз карих цепляется за чужое лицо, а сама она уже ни черта не понимает. Измайлов только то и делает последнее время, что игнорирует её всеми возможными способами. А теперь стоит здесь и не может сказать что-то. — Говори.       — Я женюсь, Алис.       После этих слов Алиса умирает внутри несколько тысяч раз, ей даже на мгновений кажется, что земля вот-вот из-под ног её убежит. Но ведь Рыбкина всегда была человеком-камнем. Ей все ни по чём. Абсолютно. Она без проблем надевает маску безразличия, выдыхает тихо и сдавленно, будто ей перекрывают доступ к кислороду, а потом поднимает уголки губ в жалком подобии кривой улыбки.       — Мир да любовь.       — Я надеюсь, что ты сможешь меня простить.       Гриша последний раз позволяет себе отпустить всё по течению, поэтому наклоняется к ней и оставляет горячий поцелуй на щеке. Нечто из разряда: на прощание. Он уходит быстро, ровно как и пришел. Он сделал своё дело — дал ей понять, что больше она не может на него посягнуть, что он плод для неё запретный, теперь ещё и окольцованный. Алиса рада, правда рада такому исходу событий. Она вполне может порадоваться вместе с Измайловым за его будущую супружескую жизнь. Её радость медленно перетекает в желание выпустить всю обойму себе в башку. Ничего такого не происходит: Рыбкина просто руками упирается в преграду на огневом рубеже и вздыхает тихо, наблюдая за тем, как падают слезы на пистолет, патроны, кобуру. Наблюдает и чувствует, что внутри всё разрывает от дикого желания закричать.       — Я не в обиде, Гриш. Не в обиде.

***

      Гриша пьет до одури, до победного. За временем не следит абсолютно, потому что ему сейчас плевать на все последствия, которые будут потом. Ему плевать даже на то, что скоро весь алкоголь пойдет обратно — ведь его уже с переизбытком в организме. Не плевать только на ту резь, которая напоминает о себе и живет где-то в области сердца. Водка самый беспроигрышный вариант надраться быстро и просто. Сначала кажется невозможно кислой, горло жжет железом раскалённым, а потом привыкаешь, и вкус уже не такой плохой, да и жизнь в целом смысл имеет. К этому чувству зияющей пустоты тоже можно будет привыкнуть со временем.       Он берёт телефон, взглядом мутным по экрану скользит, даже разблокировать тот удается не с первого раза. Писать что-то Алёне у него нет желания, он просто нажимает кнопку вызова напротив определенного контакта. Гудки долгие, мучительный, тянущиеся.       — Да? — Голос на том конце провода сонный, немного даже раздражения в нём можно уловить. Гриша почему-то молчит. Молчит, потому что не знает, зачем вообще ей набрал. Для чего это было? Чем она ему поможет? — Блядь, Гриша, алло?       — Привет, — Измайлов отвечает тихо, несколько букв теряются в его пьяной речи. Улыбается, ведь отчего-то так хочется.       — Ты бухой там? Сейчас половина второго ночи, тебе завтра на работу, Измайлов, а я после суток. Ложись спать, окей? — Алиса встает с кровати и куда-то идёт, если судить по звукам на фоне. Наверное, на кухню. Воду будет пить. Или чай. Он не против того, чтобы понаблюдать за ней сейчас в живую, но это непозволительная роскошь.       — Алис, мне плохо. Очень, — Гриша говорит так тихо, что капитан едва-едва может разобрать этот трёп, но ничего не отвечает, просто вздыхает.       — Кому сейчас хорошо, Измайлов. Спокойной ночи, — Рыбкина, скорее всего, не горит желанием разговаривать с ним вообще. Это нормально. Он сам настроил её против себя, специально так сделал, чтобы она сейчас его ненавидела. Она ненавидит. Кладёт трубку, оставляя его в гордом одиночестве со своими мыслями.       Алиса поясницей упирается в кухонную тумбу и смотрит в одну точку длительное время. Чашка для воды остается пустовать, потому что никто не торопится в неё воды налить. Капитан переводит взгляд на экран мобильного, будто что-то обдумывает. Видимо, жизнь Измайлова поворачивает куда-то не туда, если он внезапно решает напиться до состояния зеленых соплей. Или празднует скорое замужество? Тогда почему ему плохо? Рыбкина ответов на все эти вопросы знать не знает. Это вообще-то не её дело, но она сонно глаза потирает и открывает диалоговое окно с Гришей. Втыкает на полосу вертикальную, которая то исчезает, то появляется, думает, а после что-то быстро печатает и отправляет. На том Алиса свет выключает и отправляется дальше отсыпаться после работы, чтобы в дальнейшем иметь более свежий вид, чем он есть сейчас.       Измайлов реагирует на сообщение очень медленно. Умудряется каким-то образом неведомым уронить пустую бутылку и сыграть в бутылочный боулинг, но телефон свой находит. Смс-ка короткая, но почему-то от неё сквозит неимоверным отчаянием, кое излучать может только один человек, которому он в душу знатно поднасрал — Алиса.

«Всё будет ровно, Измайлов. Помиритесь. Спи». А. Р. 01:37

      Гриша своим далеко не трезвым мозгом понимает, что так хорошо читать его умеет только она. Больше никто. Остается надеяться лишь на то, что всё действительно будет ровно.