не перебивай

       Алиса губы потрескавшиеся кусает нервно, а между этим умудряется поправлять ремешок своего маленького портфельчика, что так нагло соскальзывает с плеча. Она до сих пор не верит в то, что действительно решилась на такой отчаянный шаг. Но отчего-то ей кажется, что иного выхода из положения сложившегося нет. Так же, как и нет объяснению некоторых её поступков, половину коих совершать не хотелось бы вовсе. Она жалеет о своей мимолетной слабости, которая в итоге вылилась в то, что ей опять снесло голову. Гриша, буквально, овладел всем её телом и разумом, отравляя каждую клеточку, ядом своим демоническим пропитывая.       — Надо бы забыть об этом, — на удивление спокойно произносит та, после чего тяжело опускается на лавочку и достаёт пачку сигарет из кармана куртки, открывая и заглядывая в ту. С уст женских слетает тихий смешок. — Последняя. Ну, наверное, пора уже окончательно бросать.       Рыбкина сама прекрасно понимает, что делает в данный момент — позорно сбегает. Она оставила на столе Измайлова короткую записку о скором отъезде, наскоро собрала все необходимые вещи в дорогу, но перед этим внимательно проштудировала расписание поездов, кои направляются из Москвы в Санкт-Петербург, ну а на худой конец купила билет на самое неудобное время, дабы наверняка избавиться от возможности преследования или что-то около того.       Половина второго ночи, а ей приходится сидеть и мерзнуть на улице, в одиночестве докуривая последнюю сигарету, при этом умудряясь травить себя не только никотином, но и пустыми обещаниями о том, что она обязательно бросит. Нет, не плохую привычку, а ужасного человека. Бросит это дурацкое занятие — в голове прокручивать самые отвратительные моменты: касание пальцев его о кожу её или то, насколько чувственно чужие губы умеют целовать.       — Пиздец, какое жалкое зрелище, — оставаясь полностью недовольной собою, Алиса всё-таки зажимает зубами сигарету и фильтр разжевывает, отчего во рту через несколько секунд тянется приторный вкус черники, а после свободный конец начинает тлеть, вынуждая вдыхать дым поганый. Но помимо жалости к себе у неё есть ещё одна любопытная вещь, а именно — оставшийся кусок гордости. Больше всего на свете хочется набрать Грише, чтобы тоном самодовольным протянуть «Привет, я уезжаю и мы никогда-никогда больше не встретимся, а это значит, что я твою харю не увижу». Вот только проблема заключается в том, что ей не хватит мужества это сделать, ведь в самый неподходящий момент голос предательски дрогнет, а по щекам слезы побегут и всё её мелкое существо начнет содрогаться в каких-то непонятных рыданиях. — Было бы из-за чего...ну, или из-за кого.       Капитан сигарету толком-то и не курит, но для вида важного меж пальцами зажимает и наблюдает с абсолютно серьезным лицом за тем, как пепел под ноги падает на асфальт оплеванный. В голове понимание — через семнадцать минут её здесь больше не будет, а на сердце то ли пустота, то ли груз непосильный. Она не знает, потому что не сумела разобраться. Один демон её с пути истинного настойчиво сбивал и сбивать продолжает, склоняя на сторону грешную.       — Рыбкина!       Алиса прикрывает веки плотно, до белых пятен, разрезающих тьму, а после надеется на то, что ей померещилось и всё это неправда. Хочется верить в то, что голос, который раздался так близко, является лишь плодом воображения.       Но нет.       — Рыбкина, твою мать! Я к тебя обращаюсь! — Гриша всегда такой Гриша. Она узнаёт его из тысячи других людей. Да ей пальцем в толпу из миллиона человек ткни и безошибочно укажет на нужного. Глаза у того сонные, а капилляры в белке полопавшиеся, посему и красноту болезненную создают. Лицо до боли помятое, явно от недосыпа долгого. Волосы оттенка пшеничного слишком красиво растрепанные. И Алиса засматривается на образ этот, что сердцу так близок, даже голову набок склоняет, пока руки чужие не хватают её за плечи встряхивая и в чувство приводя. — Дура, ты куда намылилась?       — Как ты меня нашел? — до неприличия безразличным тоном интересует она, хотя внутри любопытство так и раздирает, но Рыбкина принимает самое жестокое решение — примерить на себя образ ледяной королевы, скрывая эмоции.       — Считай, повезло. Я на столе твою писульку нашел, так сразу сюда примчал и потом ещё половину станции оббегал, пока бомж один не сказал, что видел похожу на тебя девчонку и указал мне добродушно сторону, куда ты пошла. А ты, оказывается, решила навестить Питер? С чего такое решение? С чего ты вообще решила перевестись? И какого хрена ночью?!       Алиса прекрасно видит, что Гриша проблемно подавляет свой гнев, посему принимается безразлично раскачиваться на пятках так, будто держит всю ситуацию под контролем, ибо не собирается сдавать позиции просто так. Она плечами пожимает и губы поджимает, отводя глаза в сторону, по большей части косясь на табло, где расписание поездов цифровое каждую новую минуту обновляется. Двенадцать.       — Почему ты решил, что я буду оповещать тебя о своих намерениях? Ты мне никто.       Это проклятое «никто» разрывает Измайлова изнутри, заставляя задыхаться и приняться жадно воздух глотать, проталкивая с трудом ком в горле. Он только сейчас отчетливо понимает сколько бед наворотил и сколько времени утекло с возможности, когда они могли бы спокойно с Алисой начать строить крепкие отношения. Здесь лишь его вина и не более.       — Прости, Алиса.       — Что?       — Ты заслуживаешь большего количества извинений, но...чёрт, я не умею извиняться, да и ты та, кто их не примет. Я, скорее всего, разрушил тебе всю жизнь, а теперь пытаюсь хоть как-то загладить свою вину. Если ты мне подскажешь способ, как я могу это сделать, то будет вполне неплохо.       Рыбкина носом шмыгает и делает глубокий вдох, головой меж тем покачивает, а после наконец-то находит в себе силы взглянуть на причину её страданий в последнее время. Гриша — книга открытая, которую только взять и прочитать не хватает, но у неё такого желания более нет.       — Исчезни из моей жизни. Навсегда. Это лучшее, что ты можешь сделать. Не ищи, не звони и не пиши. Меня нет. Для тебя больше не существует.       Слова невозможно больно пропускать через себя, потому что сердце ноет в диком желании обладать этим человеком, но рассудок здравый подсказывает лишь один верный путь, кой заключается в игнорировании и избегании Измайлова, как такового. У неё с ним будущего нет, не было и никогда не будет. Слишком много дерьма они сделали друг для друга.       — Я не хочу тебя отпускать, Алис... — он руку протягивает, при этом вид у него жалобный уж чересчур. А её сердце сентиментально сжимается болезненное, хотя внешне хрупкая девчонка остается всё такой же непоколебимой. Только моргает медленнее обычного.       — Поезд приехал, мне пора. Пока, — Рыбкина указывает на подъехавший локомотив кивком головы, а затем разворачивается и шагает к нужному вагону на ногах негнущихся. Неужели это всё происходит прямо сейчас и с ней? Какая-то ирреальность происходящего. Но нет. Вот она свобода.       Гриша стоит ещё несколько секунд, явно не желания принимать данность происходящего, но в последний момент с места срывается и подбегает к своей напарнице, одергивая её за плечо на себя. Да, она может быть бесконечно против, но он попросту не простит самого себя, если не воспользуется последним шансом получить пощечину и заряд эндорфинов.       Измайлов ладонями обеими обхватывает её маленькое и хрупкое личико, а после к себе притягивает для того, чтобы запечатлеть на губах чужих поцелуй. Ожидает от неё ударов и криков, но в итоге лишь удивляется от чужой инициативы — Рыбкина отвечает ему взаимностью. Крепко впивается в его уста, потому что в последний раз. Гриша же понять не может из-за чего на его щеках влага ощущается: кто из них двоих плачет? Или они вместе? Однако, когда приходит время отстраниться, тот пальцами вытирает с кожи её следы влажные и вглядывается в глаза заплаканные.       — Походу я люблю тебя, Рыбкина. Очень.       Она отходит от него, головой кивает отрицательно и наконец-то улыбается. У самого Гриши в этот момент что-то обрывается. Эта улыбка говорит о слишком многом.       — К сожалению, я тебя тоже. Прощай, Гриш.       Алиса уходит. То есть, буквально, блять, исчезает из его жизни, когда оставляет его одного стоять на платформе. А вместе с ней исчезает и желание хоть что-либо делать, поэтому единственное, что подвластно ему в данную минуту — бессильно опуститься на лавочку, где сидела мгновениями ранее Рыбкина.       — Ты сам во всём виноват, — он опускает голову вниз и сидит так долго-долго, не шевелится даже тогда, когда шея затекает неприятно, потому что не находит в себе мотивации этого сделать. Ему бы до рассвета просидеть так, оставив в ночи все переживания, а утром пойти к Крис или напиться куда-то. Он ещё не знает. Он ничего не знает.

«разными дорогами утром, но в эту минуту будь внутри меня главною мы разными дорогами утром, но об этом не будем, об этом не станем мы».