Редкая болезнь солнца...

Я опускаю гитару и проскальзываю к окну. Маттео садится напротив и начинает раскладывать на столике салфетки, бумажные тарелки и пластиковые приборы. – Весь день ради этого пахал, – говорит он, доставая из рюкзака большой пакет еды из моего любимого китайского ресторана. Я качаю головой. Подумать только: сколько ему пришлось хлопотать, чтобы устроить для меня этот идеальный ужин! Здесь все мое самое любимое: лапша ло-мейн, курица в апельсиновом соусе, жареный рис. – Что это было? Ты достал китайскую еду из рюкзака? – смеюсь я. – Ты всегда носишь с собой горячие блюда? – У нас романтический пикник, – поясняет Маттео, стараясь сохранять серьезное выражение лица, но это ему совершенно не удается. – Внести еду в поезд можно только в рюкзаке. – Я раньше никогда не ездила на поезде, – говорю я. – Я тоже. – Серьезно? Мне казалось, я одна такое ископаемое! Прикольно, что эта поездка для нас обоих первая. Мы «чокаемся» палочками и принимаемся за дело. – Знаешь, о чем я часто думаю? – спрашивает Маттео, когда еда почти вся сметена. – Поразительно, что мы с детства живем рядом, но я ни разу не видел, как ты катаешься на велике или, например, продаешь лимонад. Я бы купил у тебя лимонаду! Сердце мое замирает. О том, из-за чего мы до последнего времени не встречались, мне сейчас совсем не хочется говорить. Хочется просто наслаждаться этим ужином, этой поездкой, этим свиданием. Пусть все как можно дольше остается так, как есть. Но при расставании я ему обязательно скажу. Когда он высадит меня из машины перед дверью моего дома, я сразу выпалю: «У меня редкая болезнь: мне нельзя выходить на солнце. Именно поэтому я встречаюсь с тобой только поздно вечером. Надеюсь, это ничего не изменит в наших отношениях». Вот так. Раз – и все. Без тягомотины. Не могу себе представить, чтобы после этих слов Маттео с воплями убежал, оттолкнул меня или просто перестал со мной разговаривать. Мои опасения не должны оправдаться. Такой хороший человек не может струсить из-за какого-то дефекта ДНК. Ну а сейчас я говорю ему: – Я не люблю лимонад. Маттео пристально смотрит на меня, поджав губы: – Ты ведь знаешь, что я знаю правду, да? Вот тут я перехожу в режим панической атаки. Ясное дело: это Дельфи до него добралась. Что мне сейчас делать? Сразу извиняться или сначала ждать, когда он подтвердит мои подозрения? Энергично набивая рот лапшой, я пытаюсь придумать, как ему объяснить, почему я до сих пор молчала. Он не заслуживает этого. Он заслуживает, чтобы я была с ним правдива. Маттео слегка наклоняется вперед, смотрит влево, вправо, потом опять на меня и шепотом говорит: – Вы с твоим папой действительно в программе защиты свидетелей. Давали показания против гангстеров или что-то вроде того. Я с облегчением вздыхаю: он просто шутит. Но до настоящего разговора осталось совсем недолго. Не исключено, что он состоится еще до того, как закончится этот вечер. Может, содрать пластырь прямо сейчас – и будь что будет. Реальность есть реальность, ее не изменишь. – Это не так уж далеко от истины. На самом деле… Я снова пытаюсь представить себе, как Маттео воспримет новость, и замолкаю. Моя уверенность в том, что он выслушает меня совершенно спокойно, куда-то исчезает. Возможно, он в самом деле скажет: «Все нормально, твоя болезнь не помеха нашим отношениям». Но потом мы начнем встречаться все реже, пока не окажется, что теперь он свободен днем, а по ночам занят. Так закончатся лучшие дни моей жизни. Я подаюсь вперед, опершись на локти, и зондирую почву. Выдаю половинчатый ответ: – Моя цель – ты. Мне строжайше запрещено показываться на людях, особенно при свете дня, но я много лет слежу за тобой из укрытия. То есть из своей комнаты. Проходит секунда. Маттео моргает. Потом улыбается мне: – Так я и знал! Классическая легенда для свидетеля! Собрав и выбросив пустые коробки из-под китайских блюд, Маттео садится рядом и обнимает меня за плечи. Поезд едет, а мы смотрим на звезды, проплывающие в небе. – Так, значит, тебе было пять лет, когда умерла твоя мама? – спрашивает Маттео мягко. Я часто думаю о том, что случилось с мамой, после того как она попала под машину. О чем она подумала? Увидела ли свет? Спустились ли ее бабушка с дедушкой, чтобы проводить ее на небеса? Придет ли она за мной, когда настанет моя очередь? Или я просто провалюсь в огромную черную дыру? Занавес опустится, и все – меня как будто никогда и не было. Этого я боюсь больше всего, хотя и не могу объяснить почему. Прежде чем покинуть этот мир, я должна оставить в нем след. Чтобы жизнь была прожита не зря. – Ужасно, – говорит Маттео, прерывая мои мрачные размышления. – Ты помнишь, как это произошло? Пару секунд я молчу. Смерть мамы мы с папой переживали в общем-то так же, как нынешнюю ситуацию: улыбку на лицо – и вперед. Можно подумать, беда рассосется, если делать вид, что ее нет. – Главным образом я помню папу. Я смотрела, как он притворяется счастливым, чтобы я была счастлива. А я притворялась счастливой, чтобы был счастлив он. И знаешь, в какой-то степени мы действительно делали друг друга счастливыми. Мы вместе научились тосковать по ней так, чтобы горе не захлестывало нас с головой. Маттео кивает: – Да. Мне кажется, вы с твоим папой действительно очень близки. Я пожимаю плечами, глядя в окно на Кассиопею. Древние греки верили, что она привязана к трону в наказание за тщеславие. Может быть, я тоже заслужила ПК, сделав что-то ужасное, и теперь сижу в заточении в своем доме, в своей комнате, каждый день до захода солнца? – Да. Временами мне даже хочется, чтобы он знал меня не так хорошо, – говорю я. Это не совсем правда. Я понимаю, как мне повезло, что мой папа так меня любит и понимает. Но мне не хватает любви и понимания других людей, моих сверстников. Я бы очень хотела тоже поехать осенью в колледж, вместо того чтобы просто смотреть, как чужие вселенные расширяются, а моя сжимается. Мое положение угнетает меня, особенно в последнее время. Недавно я поняла, что из-за моей болезни даже самые близкие люди никогда не будут относиться ко мне как к взрослому человеку. Никогда не перестанут пасти и нянчить меня. – Ну? Теперь десерт? – спрашивает Маттео. Я киваю. – Протяни руки и закрой глаза. – Только не это! – вздыхаю я, но все-таки выполняю команду.