Редкая болезнь солнца...

Старается изо всех сил. Вдавливает педаль газа в пол, и грузовик несется на максимальной скорости, но этого недостаточно, чтобы меня спасти. Через несколько минут мы шумно тормозим возле моего дома. Не дожидаясь, пока машина остановится, я выскакиваю из кабины и бегу. Солнце уже поднялось над холмами, и его лучи пронизывают листву нашего сада. Я чувствую их кожей лица и рук. Я беззащитна перед ними. Сначала мне становится тепло, потом жарко. Я горю. Ворвавшись в дом, падаю на пол. За мной захлопывается дверь. Единственное, на что я сейчас способна, – это дрожать, плакать и молиться о том, чтобы ущерб, который я себе нанесла, не оказался непоправимым. Надежда еще есть. Ведь всякое бывает, правда? Может быть, я отделаюсь сильным солнечным ожогом и длинной отцовской нотацией. Чудеса иногда случаются. – Луна, хотя бы поговори со мной! – кричит Маттео, колотя в дверь. Но я не могу с ним говорить. Как? Что я ему скажу? А он все продолжает стучаться и звать меня: – Луна! Я убегаю наверх. Прочь от объяснений и от него самого. Я все разрушила. Все. Ничего уже не восстановишь. Выглядываю из окна своей комнаты. Маттео стоит на крыльце. У обочины, взвизгнув, тормозит отцовская машина. Папа выглядит так, будто побывал на том свете. Кажется, он постарел на миллион лет. С ним Амбар. Она плачет и зовет меня. Я что угодно сделала бы, чтобы избавить близких от причиненной мною боли. Принять ее на себя. Никогда еще я не чувствовала себя такой одинокой. – Она здесь?! – Папа хватает Маттео за плечи и начинает трясти, как будто таким образом можно повернуть время вспять. – Она у себя? Не дождавшись ответа, отец бросается в дом. Амбар, оставшаяся в саду, орет на Маттео: – Как ты мог такое допустить?! – Что, что допустить? Он в замешательстве теребит волосы, и вскоре они становятся дыбом, как иглы дикобраза, а лицо бедного Маттео выражает детское недоумение. До Амбар доходит: – Так она тебе не говорила? А клялась, что сказала! Маттео бледнеет: – Не сказала о чем? – О болезни. Луна больна. – Что с ней? – У нее пигментная ксеродерма. Луне нельзя бывать на солнце. Ни секунды. Иначе она может умереть. Амбар. убегает в дом следом за папой, а Маттео остается за дверью. Наедине с ужасной новостью, с которой ему рано или поздно придется смириться. Я не та, за кого он меня принимал. Совсем не та. *** – Простите меня, простите. Я просто чудовище, – шепчу я. – Никакое ты не чудовище, – отвечает Амбар. Видимо, люди становятся снисходительными к тем, кого едва не потеряли. – Мы любим тебя больше всего на свете, Луна, – говорит папа. Оттого что на меня не злятся, мне становится еще хуже. Легче видеть отца и подругу рассерженными, нежели встревоженными, печальными, измученными. Это все моя вина. Сидим втроем: папа, Амбар и я – на жестких пластиковых стульях в приемной больницы, где работает мой врач. У меня совершенно нет сил, хотя трудно наверняка сказать, какая это усталость – физическая или скорее эмоциональная. Лицо горит. Руки пылают. Амбар уверяет меня, что со здоровыми людьми бывает то же самое, если они пересидят на солнце. Но мне в это мало верится. У меня дурное предчувствие. И оно только усиливается, стоит мне посмотреть на папу. Зубы стиснуты. Брови сдвинуты так, что слились в одну линию. Он сидит, подперев голову обеими руками, как будто шея уже не выдерживает ее тяжести. – И почему здесь такие неудобные стулья? – возмущается Амбар. – Люди ведь приходят сюда лечиться, а не синяки на заднице зарабатывать. Папа пытается изобразить улыбку, получается гримаса. Я пробую усмехнуться, но вместо этого всхлипываю. Пожалуй, я за всю жизнь столько слез не выплакала, сколько за последние несколько часов. – Я уверена, что все хорошо. – Амбар кладет руку мне на колено. – Ты ведь всего пару секунд побыла на солнце. Ничего страшного. Она хочет успокоить меня, однако обе мы смотрим на другую пациентку, сидящую в приемной. Она примерно моего возраста. Голова и руки у нее трясутся, вся кожа покрыта темными болячками. И мне, и Амбар ясно, что вскоре я, вероятно, буду выглядеть так же. Из кабинета выходит моя любимая медсестра и говорит: – Мы готовы принять тебя, Луна. Папа привстает со стула, но я его останавливаю: – Сегодня я пойду одна. Если я достаточно взрослая, чтобы чуть не загнуться из-за собственного раздолбайства, то его последствия я тоже должна расхлебывать самостоятельно. Папа кивает. В сопровождении медсестры иду в кабинет, и тут в отделение врывается Себастьян. Обняв его, Амбар начинает сотрясаться от рыданий. – Луна в порядке? – спрашивает он. Она не отвечает. Просто плачет, уткнувшись ему в плечо. Наверное, я кажусь ей ходячим трупом. Может быть, я действительно почти труп. Доктор обнимает меня, затем отстраняется, чтобы окинуть взглядом, и произносит: