Белоснежка

Смерть цветов — это та еще неразбериха: цвет, запахи и формы, потерявшие всякое значение, конфетти на земле после разгульной ночи, которое будет растоптано и обращено в пыль. И тем не менее, после той ночи многие люди и многие ночные твари встретили свою судьбу, станцевав жуткий танец, организованный самим королем монстров. Он был верен лишь своей королеве, и когда та велела ему прибраться, он подчинился. Он убрал шипы, кровь, трупы. Они исчезли без следа. Снег снова превратился в обманчивую tabula rasa — кровь роз впиталась в снег, предлагая ему пропитание. Но на данный момент он не был голоден. Зуд никогда не утихнет окончательно, но сейчас он был сыт. В качестве прощального подарка он предложил оставить в палисаднике пронзенное тело. Она отказала ему. — Они не оценят этого так, как я. С этим он не мог поспорить. Поэтому тело ведьмы было брошено не в печь, а в брюхо адской гончей, что почти одно и то же. Итак, царствование короля и королевы началось и завершилось в одну ночь. Они отправились домой. Спустя два дня незадачливый камердинер Диллон направлялся к воротам поместья Хеллсинг. Однако на этот раз он приближался к ним изнутри. На самом деле он больше не был камердинером — он был частью свиты Сэра Хеллсинга. В его обязанности входило приносить почту, вытирать пыль с полок и заваривать чай вместо мистера Долнеза, который все еще находился под действием наркотика, но, по словам доктора, должен был очнуться сегодня днем. Хоть Диллон и был немного медлителен из-за травмы ноги, но его хозяева не стали возражать. Сэр Хеллсинг была занята решением политических проблем, а Его Высочество, ну, он был мертв (он долго привыкал к этой мысли) и больше не нуждался в его услугах. Он гордился своей работой. Какая разница, что принц мертв, что он держит в качестве домашнего питомца ужасающую шестиглазую собаку или что Сэр Хеллсинг находится в одном шаге от того, чтобы поджечь свой письменный стол? Они были счастливы. Принц и рыцарь. По крайней мере, когда рыцарь не сидела за своим столом. Вчера Диллон стал свидетелем того, как они прогуливались снаружи. Принц убедил ее сделать перерыв. Они шли очень медленно, укрывшись под зонтом. — Они так чудесно смотрятся вместе, — выпалила мисс Виктория. Мисс Виктория и мистер Бернадотт поселились в поместье. Мисс Виктория была очарована поместьем и объявила это место «строгим, но более искренним, чем замок». Сэр Хеллсинг одарила ее кривой улыбкой. Мистер Бернадотт же в свою очередь быстро обзавелся друзьями в казармах. По своей природе они были солнечными людьми. Они придавали поместью почти что жизнерадостный вид. Диллон подошел к воротам и поздоровался с охранниками: — Доброе утро. — Доброе утро, — хором ответили мужчины. Их тоже наняла Сэр Хеллсинг. Их звали Роберт и Нил, но она называла их Труляля и Траляля. Они были так друг на друга похожи. И никто не знал, почему. — Вот письмо из королевского двора, — сказал Роберт, протягивая Диллону конверт с королевской печатью. — Похоже, оно очень важное. — Должно быть, это приглашение на коронационный бал, — предположил Диллон. Оно стало результатом изнурительного труда Сэра Хеллсинга и рыцарей круглого стола, продлившегося последние сорок восемь часов. Они справились за столь короткий срок лишь потому, что, как оказалось, Сэр Айлендс втайне ото всех разработал запасной план на случай, если восхождение принца на трон обернется провалом. Это откровение вылилось в скандальный поединок между двумя рыцарями, причем Сэр Хеллсинг обвинила Конвенцию в том, что та никогда не считалась с принцем, а Сэр Айлендс назвал ее наивной. После того, как утихли все споры, Сэр Хеллсинг неохотно помогла завершить возведение на престол двоюродного брата покойного короля. Диллон прочитал адресат. Его лицо вытянулось. — Но ведь здесь нет никакого упоминания о принце. Роберт и Нил переглянулись. — Ну, — начал Нил, почесывая бороду, — думаю, было бы немного странно, если бы они пригласили мертвеца. — Ей это не понравится, — заметил Диллон. Все трое поморщились. — А ведь день начинался так хорошо, — сказал Роберт угрюмо.

***

Наконец-то, мир и покой. Он был хаотичен по своей природе, но все же умел ценить моменты покоя, особенно если они протекали подобным образом. Но даже сейчас он не спал. Он никак не мог уснуть. Не тогда, когда он лежал, запутавшись в простынях и прижавшись к прекрасной темной коже, такой теплой, что у него покалывало пальцы. Их контраст очаровал его еще с самого начала! Он все смотрел и смотрел на эту девушку, непохожую ни на кого другого, и знал, что она станет для него целым миром. Он чувствовал каждую отличающуюся от него частичку ее тела. Целовал каждую мягкость, ласкал каждую твердость, пробовал на вкус каждую сладость и горечь. За эти две ночи исполнились не самые невинные фантазии, мучающие его всякий раз, как он видел ее спящей. Обыкновенное поклонение мелочам ее бытия вводило в экстаз, но он был больше монстром, чем человеком, и иногда просто не мог насытиться такими нежными пустяками. Иногда ему хотелось поглотить ее целиком. Поэтому он пожирал ее. Ее сущность. Ее вздохи, стоны и крики. А она, не желая ему уступать, сделала его рабом своих прикосновений — как будто он уже им не был — и вместе они насмехались над раем и адом, ибо воссоздали его здесь, на земле, в ее постели. Моя, моя, моя, — ворковали тени. — Интегра, Интегра, Интегра. Этим утром она была полностью в его распоряжении. Политическое дерьмо наконец улажено. Они могут поспать подольше, и тогда перед ними откроется большой спектр восхитительных возможностей. Он лениво улыбнулся, вполне довольный тем, что сейчас его пальцы на ее животе исполнят ей серенаду под звуки непостижимой мелодии. Однако его волосы не были так хорошо воспитаны и завивались на ее коже ревнивыми, жаждущими завитками. Он позволил своим пальцам скользнуть немного ниже. Она поймала его руку, когда та попыталась проскользнуть мимо ее пупка. — Алукард, — произнесла она сонным, предостерегающим голосом. — Никто не спит! Никто не спит! — произнес Алукард. Его свистящий голос пронзил ее насквозь, и она вздрогнула, прижавшись к его обнаженной груди. — Ты тоже, о принцесса, в своей холодной комнате ты смотришь на звезды, трепещущие от любви и надежды. — В моей комнате не холодно, — пробормотала Интегра, полуприкрыв глаза при тусклом свете раннего утра. — И я вовсе не принцесса. Левая сторона ее лица с небольшим шрамом под глазом покоилась на его руке. Алукард настаивал на том, чтобы дать ей еще один образец своей крови и залечить тем самым шрам, но она отказалась. Она не хотела использовать его вампирские способности слишком часто и, кроме того, со временем шрам заживет и заставит ее выглядеть, цитируя Серас, «довольно лихо». Рука, которую она держала в плену, вывернулась, но лишь для того, чтобы переплести с ней пальцы. — Нет, — согласился он. Его губы оказались рядом с ее ухом. — Ты мой рыцарь, моя извечная королева. Нет ни одного другого места, где было бы теплее, чем здесь, рядом с твоим сердцем, — он потянул их руки вверх, туда, где этот орган бился ради них двоих, — этой печью. — Если ты продолжишь и дальше пороть эту слащавую чушь, то мне придется вымыть тебе рот с мылом, — пробормотала она. — Ты обожаешь мою слащавую чушь, моя Интегра, — промурлыкал Алукард. — Я единственный, у кого хватило наглости сказать тебе это прямо в лицо, причем совершенно серьезно. — Как нагло с твой стороны говорить такое, — она ухмыльнулась и повернулась в его объятиях, зажав их переплетенные пальцы между своими разгоряченными телами. Она могла одновременно видеть и чувствовать его желание, то, как его глаза потемнели, превращаясь в диски едва сдерживаемой похоти, ведь она предстала перед ним во всем своем растрепанном великолепии. Она вообразила, что смотрит на него точно так же. — Ты пробуждаешь во мне самое худшее, — он хотел сказать это в шутку, но слова его прозвучали хриплым шепотом. Его волосы пребывали в полном беспорядке. Чернильно-черные локоны удлинились и поползли по ее плечам, спине и талии, преисполненные решимости укутать ее собой. Она вытянула шею и коснулась губами линии его подбородка. — Тогда, возможно, мне следует взять на себя ответственность и очистить тебя прямо сейчас? — Прошу, — простонал он, наклоняя голову так, чтобы она могла оставить на его губах целомудренный, а затем уже и страстный поцелуй, наполняющий его чувства теплом, дыханием и учащенным сердцебиением. Они разделили бесчисленное множество поцелуев со времен той звездной полуночи, когда он без приглашения прокрался в эту самую комнату и когда она бросила вызов богам подземного царства, собираясь прогнать их с трона. И все же его кровь приливала так, словно каждый поцелуй был для него первым. Он тонул в волнах ее мягких локонов. Он перевернул ее на спину и, разорвав поцелуй, посмотрел на нее сверху вниз. — Ты была так напряжена все эти дни, и как бы сильно мне не нравилось успокаивать твои нервы один за другим, пока ты не превратишься в прекрасный, стонущий подо мной беспорядок… Она ударила его. Он усмехнулся. —…У меня возникло сильное искушение избавить этих старых зануд от страданий. Разве так не будет проще, моя Интегра? — Было бы неплохо. — Я сделаю все, что понадобится. Тебе нужно лишь попросить, — сказал Алукард. Интегра приподняла его за подбородок. Ей даже не нужно было просить. Он подарил ей этот поцелуй. — Только после того, как я подожгу свой стол. Много позже, когда взошло солнце, они вместе приняли ванну и много, много позже вышли из нее, держась за руки. Человек и монстр совершали свой обычный путь в столовую. По лицу Алукарда блуждала дикая, довольная улыбка, которая заставила нескольких нанятых Хеллсингом слуг упорхнуть прочь, наверняка чтобы потрещать между собой. Интегра не обратила на них внимания. Они знали, что лучше не стоит расспрашивать ее с принцем, которого два дня назад официально объявили мертвым. Они миновали главный коридор второго этажа. Внимание Алукарда привлек портрет, и он, как и раньше, остановился. — Я помню эту картину. Это твой предок. Тот самый, с неудачной прической. Интегра перевела взгляд с него на портрет и обратно. — Уж кто бы говорил. — Знай, что ты только что сделала глубоко личное замечание по поводу моих волос, — будто бы по команде они зашевелились, ища ее. Она отмахнулась от них. — Если ты собираешься стоять здесь и снова критиковать прическу давно умершего человека, то я позавтракаю одна, — невозмутимо заявила она. — Мы уже и так потратили впустую почти все утро. — И ты наслаждалась каждой его секундой, — похотливо сказал он, но все же продолжил свой путь. В портрете Абрахама Ван Хельсинга было нечто такое, что зацепило его в детстве, но он не знал, что именно. Теперь он мог назвать точную причину. — Именно твой предок одолел последнего вампира. Интегра что-то промурлыкала в ответ. Она самолично рассказала ему эту историю. — Разве это не удивительно? — произнес Алукард задумчиво, но ни сомнения, ни возмущения не было в его голосе, одно лишь любопытство. — Ты — его потомок, а я — первый пробудившийся вампир. Судьба сыграла с нами весьма забавную шутку. — Ты что, теперь еще и в философы подался? — сострила она. — Сегодня ты слишком много размышляешь. — Мне приснился очень странный сон, моя Интегра. В ту ночь, когда мы танцевали здесь, — они вышли на главную лестницу, откуда Интегра взглянула вниз на упомянутый полированный мраморный пол. Он мерцал в свете солнца, льющегося из высоких окон. Она почувствовала беспокойство под его обернутой в перчатку рукой; она знала, что он инстинктивно не переносит такую погоду. — В нем был безликий человек, одетый во все красное и возвышающийся над миром. Он готов был поглотить его целиком, — они спустились по лестнице. — Он был неудержим. Они стояли, соединив руки, посреди солнечных бликов на полу. Он повернулся и остановил на ней взгляд, который для нее и только для нее был нежно-красным, словно нежнейшие лепестки его роз. Розы, напомнила она себе, которых больше нет. Цветы истощили себя, открыв ей путь, а кустарники изрубил в обгоревшие куски Александр Андерсон. Священник оставил штык, воткнутый в землю там, где некогда находился сад. Алукард рассмеялся, поняв его значение. — Он вернется, — сказал он, разломав серебро ногой. — И все же была там еще одна фигура, — пробормотал он с этим нежнейшим оттенком красного. — Поменьше. Женщина. И это неудержимое создание, оно преклонило перед ней колено. Интегра прищурилась. — Не смей. Алукард улыбнулся. — Не смей что? — Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду, мой чересчур драматичный, показушный принц. — Мне нравится, когда ты выражаешься такими словами, — сказал он. — Но нет, я не собираюсь преклонять колено, если тебя это так беспокоит. Я просто хотел… И вдруг он обнял ее за талию и приподнял над полом. Интегра тихонько вскрикнула. Она вцепилась ему в шею и ударила кулаком по плечу. — Алукард! Его хаотичный смех эхом отозвался в ее груди. — Отпусти меня! — Никогда, — сказал он. — Никогда, никогда, никогда. — Несносный мерзавец! — Твой несносный мерзавец, — парировал он. Интегра фыркнула. С этим она не могла поспорить. В качестве доказательства его правоты она прижалась к нему ближе и намеренно провела пальцами по его волосам, массируя кожу головы. Его ресницы тут же затрепетали. — Так что же дальше? — напомнила она ему. — Твой сон? — Женщина поприветствовала его. Она назвала его «граф». — Граф, — повторила она. — В нашем царстве нет такого титула. — Может быть, это произошло в прошлом или еще случится в будущем, — сказал Алукард уклончиво. Он быстро потерял интерес к этой теме, не желая ничего другого, кроме как отнести ее наверх в ее спальню и оставаться там на протяжении тысячелетий. Уголок ее губ изогнулся вверх. Ах, как же он хотел ее поцеловать! — Так ты хочешь сказать, что в том сне были мы с тобой? — В этом есть смысл, не так ли? — ответил он. — Вот он я, носящий маску сытого человека, но ты же знаешь, что в моих венах течет не только моя кровь, и она жаждет жизни каждого человека в этом доме, — его взгляд на мгновение задержался на ее яремной вене. — Никакое количество мыла не смоет эту заразу с моей души, как смыло ее с твоего пола. Я — монстр, и мне нравится, когда мир охвачен пожаром. И я всегда, всегда буду обладать потенциалом для того, чтобы стать его зачинщиком. Пока он говорил, она коснулась большим пальцем его губ. Он открыл рот, демонстрируя ряды острых, острых зубов. Она смело ткнула его пальцем в клык; он едва удержался, чтобы не укусить его. — Но ты всегда, всегда будешь отвечать передо мной, — сказала она вместо него. — Когда я попрошу тебя спасти или разрушить мир, ты подчинишься. Потому что ты мой и ты любишь меня. Он бросил на нее мучительный взгляд. — Да. — Как верно и то, что я твоя, — прошептала Интегра, — и я люблю тебя. Он смотрел на нее глазами, полными любви, похоти и поклонения. С поразительным отсутствием благоразумия она подумала, что, по правде говоря, не станет возражать, если он отнесет ее наверх в ее спальню и они останутся там на протяжении тысячелетий. — Ой, — пискнул некто. Они повернули головы и увидели выглядывающих из-за двери Серас и Пипа. Серас покраснела. — Я не… — пробормотала она и, выпрямившись, нечаянно ткнула мужа локтем в живот («Ауч!»). — Мы вовсе не хотели… мы собирались… — Très nauséabonde, — сказал Пип громко, и на этот раз Серас ткнула его локтем нарочно. — Доброе утро, — сказал Алукард, оскалив зубы. — Да, да, — Пип закатил глаза. — Вы двое не спустились к завтраку, поэтому мы решили вас позвать. Откуда нам было знать, что вы здесь faire la bête à deux dos… — Пип! — Ну так что, вы собираетесь есть или нет? — Моя еда уже здесь, — заметил Алукард. Интегра чуть не пнула его ногой. — Отпусти меня, — приказала она. Вместо этого Алукард направился в столовую. — Алукард, — Интегра шлепнула его по рукам. — Алукард! — Merde, — Пип покачал головой, в то время как Серас пыталась заглушить свой смех. Они последовали вслед за ними. — Вы, ребята, хуже нас, молодоженов.

***

Диллон нервно вручил ей приглашение к концу завтрака, сразу после того, как Алукард каким-то чудом сумел увернуться от ее пристального взгляда, спрятавшись за бокалом донорской крови, после чего объявил, что собирается сходить в библиотеку. Серас и Пип вели приглушенный разговор за большой миской черники со сливками. Диллон также поставил на стол чашку Дарджилинга, которую Интегра отставила остывать. Она вернулась в свой кабинет и бросила письмо на стол, письмо, на котором не было ни имени Алукарда, ни даже «Его Высочество принц». Такое чувство, будто они ждут не дождутся того дня, когда смогут от него избавиться, стереть его с лица мира. Как же она все это ненавидела. Она закурила сигару. Безымянный принц был объявлен мертвым. Те, кто знали его как вампира Алукарда, являлись членами Хеллсинга и круглого стола. Ее люди знали, что она держит его в узде, но эти старые зануды все равно чуть ли не в открытую требовали от нее конкретных мер. Слишком опасно, говорили они. Риск для человечества, говорили они. Нельзя доверять, говорили они. Так быстро судят, так быстро осуждают. Что ж, возможно, ей не за что их винить, но они все равно ее возмущали, и в некотором роде они возмущали ее даже больше, чем королева или Сэр Брэдбери. Но одной перебранки оказалось достаточно, и с больным горлом и застывшей улыбкой Интегра сказала: «Верьте мне.» Ей нравился ее письменный стол. Совершенство — это миф. Совершенно счастливого конца не бывает. Интегра знала, что круглый стол будет постоянно подвергать сомнению их с Алукардом отношения, мотивы и действия. Они, вероятно, так и не будут объявлены мужем и женой в присутствии священника. Она, скорее всего, будет осуждена как Вавилонская шлюха, которая якшалась с Дьяволом всю свою жизнь. Она бы солгала, если бы сказала, что ей не все равно. Она подняла сигару и приглашение; они находились на расстоянии одного сантиметра друг от друга. В дверь постучали. Интегра вздохнула. — Войдите. Серас вошла с озабоченным видом. — Серас? Что привело тебя сюда? — Сэр Интегра, я… — она замолчала. — Простите, я вам не помешала? Интегра опустила руки. — Нисколько. Присаживайся. Серас присела и глубоко вздохнула. — Я хотела поблагодарить вас… — Снова? — …снова. За то, что позволили нам остаться… — Серас моргнула, а затем покраснела. — Эм… — Выкладывай, — сказала Интегра беззлобно. — Не притворяйся, что ты здесь только для того, чтобы поблагодарить меня в шестой раз за последние два дня. — Я пришла, чтобы все вам рассказать! — выпалила Серас. — Я поговорила с Пипом, и он сказал, что я должна это сделать, так что я готова вам ее рассказать, Интегра. Свою историю. Если… если вы не против? Интегра осторожно затушила сигару. — Конечно же не против. Эта история была правдивой, а правдивые истории редко бывают счастливыми. Давным-давно жила-была маленькая девочка, названная в честь римской богини. Жила она со своими родителями на окраине города на границе богом забытого королевства. Ее отец был констеблем, мать — медсестрой и гувернанткой. Они обучили ее основам самообороны, медицины и французского языка. Они любили ее, а она любила их. Они были счастливы. Они могли бы стать образцовой семьей. Ах, если бы только ее отец не разгневал тех разбойников! — Они последовали за моим отцом до самого дома. Они убили его, они убили мою мать, они… — Серас замерла. Ее глаза были устремлены куда-то вдаль. Познавшая горе Интегра протянула ей руку, которую Серас бессознательно приняла. — Моя мать спрятала меня в шкафу. Я не смогла… я не… — Тебе было девять. — Я… — Серас вздрогнула. Затем она, казалось, всплыла из мрака пространства и времени, используя руку Интегры в качестве якоря. Она моргнула, глядя на нее сверху вниз, словно бы только сейчас кое-что поняла. — Мне показалось, что я держу за руку Пипа. Он держал меня точно так же, когда я ему все рассказала, — Серас улыбнулась. — Теперь-то вы понимаете? Середина может быть несчастливой, даже начало может быть несчастливым, но конец, конец счастливым будет всегда. — Но ты ведь говорила, что в долгу перед моей семьей, Серас. Так как же это произошло? — Это был Сэр Хеллсинг. Я знаю, что это был Сэр Хеллсинг, потому что услышала, как кто-то позвал его по имени. Артур Хеллсинг преследовал ночных тварей. Одну из них привлек запах крови, доносящийся прямиком из дома на опушке леса. Существо привело его к дому. Артур замер. — Сэр Хеллсинг! — раздался голос его подчиненного. — Почему мы остановились? — Гляди. Дверь открыта. — Когда он увидел, что произошло, то приказал своему человеку позвать на помощь. Он накрыл моих родителей простыней, а затем выбежал на улицу, чтобы отыскать убийц. Раздались выстрелы, — ее улыбка приобрела странный оттенок. — Я была ему так благодарна, ведь они могли вернуться и обнаружить меня. Ваш отец спас меня. Интегра выглядела ошеломленной. — Я помню тот день. Мы возвращались из наших странствий и остановились в гостинице. Отец вышел подышать свежим воздухом, но когда через час не вернулся, мы заволновались, потому что уже тогда он был болен. Уолтер был вне себя от злости. Когда отец вернулся, то сказал, что наткнулся на место преступления, но девочку в разговоре он не упомянул! Серас, ты!.. Серас уставилась на их руки. — Думаю, он догадывался о моем присутствии. Он все спрашивал, если ли здесь кто-нибудь. Но я не могла… не могла пойти с ним. — Почему? — Интегра отодвинула свой стул и, обогнув стол, встряхнула девушку за плечи. — Серас, почему? — Потому что, — выражение ее лица было затравленным, — я хотела отыскать остальных и убить их. Из библиотеки наверху раздался крик. — Ох, — Серас резко вышла из транса. — О, нет. Простите, не знаю, что на меня нашло! — она попыталась сбежать, но Интегра ей этого не позволила. Она схватила ее и крепко обняла. — Тебе, должно быть, было очень тяжело. Из васильковых глаз хлынули слезы. — Как любопытно, Серас, — пробормотала Интегра. — Если бы все обернулось иначе, то, возможно, мы с тобой стали бы друзьями или даже сестрами. Серас прижалась к ней. От Интегры пахло чаем и табаком. И немного розой. Ее теплота напомнила ей о матери. — Я не жалею о том, как все обернулось, ведь я встретила Пипа и полюбила его больше всего на свете. И хотя это заняло много времени, но я наконец встретила вас. — Так что же? — спросила Интегра. — Ты смогла отомстить? Серас лишь улыбнулась в ответ. Из библиотеки донесся еще один крик. — Похоже, это Пип. Что он там делает? — нахмурилась Серас. Интегра позволила ей избежать ответа на вопрос. Это история на другой раз. В их распоряжении все время мира. — Пойдем посмотрим, что там затеяли наши мужчины, пока скучали без нас. Серас хихикнула. Вместе они поднялись наверх, словно родственные души, будучи ближе и искреннее прежнего. Действительно, судьба сыграла с ними весьма забавную шутку. Интегра слушала, как Серас напевает радостную мелодию. Неужели ей удалось повернуть мир вокруг своей оси? Они стекались к ней — эти люди, эти мужчины и эта женщина — со шрамами и синяками. Это ее люди. Она будет защищать их ценой своей жизни, как бы долго она не продлилась. И если ее все еще можно будет назвать «жизнью». Но эта история тоже на другой раз. Когда они вошли в библиотеку, перед ними предстало странное зрелище. Книги были беспорядочно разбросаны в стороны, подушки сдвинуты, а Пип сидел на корточках за креслом, прикрыв голову увесистым томом. Заметив их, он застонал одновременно от смущения и облегчения. — Ах, черт. Интегра с запозданием подумала, что надо было прихватить с собой сигару. — Что здесь происходит? — Ваш amoureux окончательно обезумел, вот что. Он, черт побери, имеет на меня зуб! — бывший наемник подпрыгнул, заслышав слабый звук, донесшийся откуда-то из поместья. — Ради всего святого! Если это расплата за тот удар, который я тебе нанес, то я ни о чем не жалею. Ты его заслужил, connard! Она уже собиралась было спросить, где Алукард, но тут его голос эхом отразился от стен. — Ты считаешь меня настолько мелочным, Бернадотт? Я делаю это забавы ради. — Да пошел ты со своим пониманием забавы. Все, с меня хватит, — Пип вскочил на ноги и отшвырнул книгу в сторону. — Выходи. Встреться со мной лицом к лицу, будь мужчиной! — Ты, кажется, забываешь, что я вовсе не человек. Тишина. А затем… Летучие мыши. Летучие мыши. Туча летучих мышей. Колония летучих мышей. В библиотеке. Пип и Серас одновременно завизжали и пригнулись. Пип спрятался за кресло, а Серас — за спину Интегры, которая стояла неподвижно, скрестив руки на груди, пока теневые летучие мыши с визгом пролетали мимо. — Летучие мыши, — сказала она. — Их образы. Одна из них парила возле ее уха. — Мне же надо хоть как-то развлекаться, пока тебя нет. Интегра взглянула на летучую мышь — которая больше походила на нетопыря, чем на вампира, но она не собиралась ему об этом говорить, потому что знала, что тогда он поведет себя как маленький ребенок — и повернулась спиной к зловещему рою летающих млекопитающих, снующих туда-сюда прямо посреди наследия ее предков. Ей нужно чего-нибудь выпить. — Рада за тебя. И кстати, уборкой займешься сам. — Моя Интегра, кажется, ты получаешь некое извращенное удовольствие, заставляя меня прибираться. — Нахрен уборку, ты тут все разворотил к чертям собачьим! — Хочешь, чтобы я и тебя разворотил к чертям собачьим? Чего-нибудь крепкого. Интегра махнула рукой через плечо. — Желаю вам двоим весело провести время, пытаясь поубивать друг друга. — Ааа! Сэр Интегра, вы ведь не это имели в виду! — замахала руками Серас. Интегра потащила ее за собой. — Ты пойдешь со мной, Серас. Идем, выпьем чего-нибудь. — Что? Но сейчас еще десять утра! — пискнула Серас. — Да и я ведь вообще не пью! — А сейчас запьешь. — Запью? Сэр Интегра? Интегра! Пип схватил словарь и швырнул его в облако. Летучие мыши рассеялись и перегруппировались для новой атаки. Послышались крики и поток французских ругательств. День обещал быть спокойным.

***

В половине третьего пополудни Уолтер, верный словам доктора Тревельяна, наконец очнулся. Чувствовал он себя дерьмово. У тех спящих принцесс из сказок, которые он обычно читал Интегре в детстве, должно быть, вместо языков были мятные леденцы, потому что он был уверен, что у него во рту кто-то сдох. Он принял сидячее положение и, скрипя суставами, нащупал на прикроватном столике кувшин с водой. Он замер на месте. На полу лежала адская гончая. Его первой мыслью было избавиться от нее, но при нем не было его нитей, да и вообще, он слишком стар для всего этого. Тем не менее, он не сводил с собаки глаз, пока пил. Она распахнула три алых глаза и посмотрела на него умным взглядом — интеллектом она превосходила всех своих сородичей — после чего потянулась. — Это Сэр Хеллсинг тебя впустила? Собака высунула язык и завиляла хвостом. Она подскочила к двери и принялась теребить лапами дверную ручку, пока та не повернулась. Как только дверь распахнулась, раздался крик: — АЛУКАРД, ЕСЛИ ТЫ ЕЩЕ РАЗ ПРЕВРАТИШЬСЯ В ЛЕТУЧИХ МЫШЕЙ В ДОМЕ, ТО КЛЯНУСЬ, Я… Собака заскулила и тут же захлопнула дверь. Уолтер моргнул. Затем усмехнулся. — Полагаю, она все же вернула его домой. Казалось, что адская гончая засмеялась вместе с ним.

***

После того, как она поймала Алукарда, после того, как ударила его кулаком в живот, когда он спросил, было ли это прелюдией, после того, как она бросилась к Уолтеру в объятия, после того, как он был представлен Серас, Пипу и Баскервилю, после того, как они поужинали и после того, как пожелали друг другу спокойной ночи, Интегра лежала в постели одна. Алукард каждый вечер выгуливал Баскервиля и тем самым создавал странную домашнюю атмосферу. В одной руке она держала незажженную сигару, в другой — королевское приглашение. Они с Уолтером поговорили перед ужином. — Я очень рад видеть вас в добром здравии, миледи, — сказал дворецкий. — Просто чтобы ты знал, Уолтер, я буду дразнить тебя этим вечно, — сказала она. Уолтер засмеялся. — Меньшего я и не ожидал. Пожилой мужчина посмотрел на нее с любовью — на доблестного рыцаря, которому он с гордостью служил и которого любил как родную дочь. — Наша маленькая семья успела разрастись за эти пару дней. Мисс Виктория и мистер Бернадотт, похоже, честные люди, а Баскервиль прекрасный, хотя и необычный пес, — он слегка встрепенулся. — Вы счастливы, миледи? Интегра мягко улыбнулась. — Да. — И он счастлив? — Да, — сказала она. — Я уверена в этом. — Полагаю, вам еще предстоит пройти трудный путь, — сказал Уолтер серьезным тоном. — Будто бы раньше было проще, но если в этом мире и есть кто-то, способный все это пережить, то только вы, — он сделал паузу. — Вы уже задумывались над тем, что… будет дальше? На горизонте показалась убывающая луна. Скоро совсем стемнеет. Поразительно, как быстро летит время. — Это история на другой раз. — Как скажете. Но если позволите, миледи, я заметил, что вас что-то беспокоит. Интегра показала ему приглашение. Он все понял. — Если вы не явитесь и не поклянетесь в верности своему новому правителю, то это подорвет ваш авторитет как рыцаря этого царства. Но, с другой стороны, если вы все-таки явитесь, то тем самым подтвердите несуществование Алукарда. Вы находитесь на перепутье, миледи. Любой избранный вами путь — предательство по отношению к самой себе, — однако его монокль замерцал. — К счастью, вопрос можно поставить так: хотите ли вы пойти? — Определенно нет, — сказала Интегра вслух. — Что «определенно нет»? Алукард. Как всегда «вовремя». Ей показалось, что он вошел в ее комнату точно таким же образом, как и тогда, много лет назад, когда он заявился к ней без приглашения глубокой ночью, просто чтобы показать ей звезды. Будто бы это была их комната. Будто бы он надеялся разделить с ней эту постель и так час за часом, ночь за ночью, жадно заключив ее в свои ледяные объятия. Она даже не попыталась спрятать письмо, а молча протянула его ему. Он прочел его. Его губы скривились. — Ах, — он вернул ей письмо. — Что ж. Она смотрела на него пронзительным, изучающим взглядом. Его давняя горечь еще не угасла полностью; почти незаметная тень пробежала по его лицу, но голос его прозвучал легко и непринужденно. — Ты определенно должна пойти, моя Интегра. Ты рыцарь, а я не хочу, чтобы твоя репутация пострадала лишь из-за того, что они забыли упомянуть мертвого принца. — Я твой рыцарь, — сказала она. Его красные глаза дрогнули. Лишь слегка. — Во всяком случае, я все равно не собирался туда идти. Я навсегда закрыл для себя эту дверь. Просто пообещай мне, что наденешь красивое платье или, что еще лучше, подходящие бриджи. И что позволишь мне тогда поцеловать тебя. И даже больше. Интегра издала задумчивый звук. — Мне там будет ужасно скучно одной. И все эти устремленные на меня взгляды. Не знаю, справлюсь ли я? Голос Алукарда стал напряженным. — Я уверен, что ты более чем способна выколоть им глаза вилкой. — Хмм, — она подняла вверх сигару. — Огоньку. Он достал спичку и зажег ее. Свет спички на мгновение озарил ее лицо, которым он не мог не залюбоваться, позабыв о том, что было написано — или скорее не написано — в письме. Воздух наполнился запахом табака. Сигара резко опустилась вниз. Она потушила ее о бумагу. В середине листа образовалась растущая дыра. Они замерли на несколько секунд, наблюдая за тем, как кольцо из черного дыма искажает изящный почерк стюарда. А затем, едва пепел успел приземлиться на постель, Алукард набросился на нее и прижал к матрасу. Она встретила его безумное выражение лица самодовольной ухмылкой. — Какой ужас, кажется, я испортила приглашение. Я не могу без него пойти, — ее взгляд не отрывался от его диких багровых глаз. — Что же мне теперь делать? — Оставайся со мной, — произнес Алукард, тяжело дыша. — Со мной, здесь, на веки вечные, — он целовал ее ключицу, шею, подбородок, губы. — Интегра, Интегра, Интегра. — Звучит вполне приемлемо, — сказала она, и это была последняя связная фраза, которую она произнесла, не считая его имени.

***

— Графиня, — вдруг сказал он несколько часов спустя, когда они лежали, запыхавшиеся. — Что? — Графиня, — повторил он. — Именно так мужчина из моего сна назвал женщину.

***

История проходит полный цикл. Ее разбудил смех. Его смех, но тот, который она не слышала уже довольно долго. Смех этот был мальчишеским, веселым и беззаботным, и доносился он откуда-то издалека… снаружи? Ее веки затрепетали. Она сонно взяла очки и надела их. Часы показывали несусветную рань. По комнате гулял сквозняк. Она заметила открытое окно. Его сторона постели пустовала. — Алукард? — Интегра, — позвал он снаружи. — Только не снова, — пробормотала она. — Мы уже давно из этого выросли, — она завернулась в халат и прошла босиком мимо развевающихся занавесок. Он стоял на краю уступа и ждал ее. — Ну, по крайней мере, ты надел штаны, — сказала она сухо. — Что ты тут делаешь? Если хочешь посмотреть на звезды, то ничего не выйдет: вместе мы здесь не поместимся. — Я в курсе, — сказал Алукард. — У меня припасена одна великолепнейшая альтернатива. — Какая же? — спросила она. Он не стал ей отвечать, предоставив ей возможность самой во всем разобраться, и она, увидев его возбужденную улыбку и опасную близость к пропасти, сложила дважды два. Из многочисленных способов проявления… — Гм. Есть хоть что-то, на что ты не способен? — Это будет великолепно, Интегра, — он протянул ей руку. — Присоединяйся ко мне. Интегра взяла его за руку, но вскоре обнаружила, что выйти на уступ не так-то просто. — Верь мне. Она опустила вниз одну ногу, затем вторую, и теперь уже стояла рядом с ним, обдуваемая зимним ветром. Было холодно. Она вздрогнула. — Надеюсь, оно того стоит. — О, определенно. Это будет просто замечательно, моя Интегра. Абсолютно замечательно, — Алукард крепче сжал ее руку, отстранившись от стены. Его кроваво-красные глаза остановились на ней. — Верь мне. Ты ведь веришь мне? Интегра не отпускала его руки. — Да. Он был белым, как снег, красным, как кровь, и черным, как эбеновое дерево. Он упал, и она упала вслед за ним.