Белоснежка

Я исчезну с первым лучом солнца; я всего лишь порождение тьмы.

***

Финал

***

Как невкусно. Алукард вовсе не был удивлен, учитывая источник. Он пил лишь потому, что был голоден. Он был голоден, как и в тот день, в тот зимний день… будучи холодным, истощенным ребенком, у которого не было ничего. Ничего теплого, ничего заполняющего, ничего, кроме отчаянной нужды… Затем принесли дымящийся чайник с чаем… Он раздавил горло королевы, чтобы та перестала кричать. Наступила давно назревшая искаженная тишина. Это ведь тишина, верно? Что-то ужасно громкое звучало в его ушах. И как странно, даже в эту прекрасную судную ночь он не ощущал вкуса победы. Вместо этого он почувствовал себя разбитым. Снова, как в тот день, в тот зимний день… Он бросил обескровленное тело женщины в кусты роз, где оно застряло в шипах. — Она была отвратительна, — прохрипел он. — Я даже рад, что не начал с твоих пальцев. Ты хуже всякого мусора. Ни одна твоя частичка не заслуживает повторного рассмотрения. Моя Интегра заслуживает лучшего, — он улыбнулся кроваво-красной улыбкой. — Я позволю паразитам вгрызаться в твою плоть, позволю твоему телу разлагаться, а ты в свою очередь накормишь мои розы, чтобы я смог сплести ей новый венок, не так ли? Дорогая матушка… Он замолчал. Ни звука не слетело с его губ, но его кровь, его душа… ах, так вот что это был за громкий звук — это был крик. Он распадался на части. Все его существо затрещало по швам, и тогда-то он все понял. Он высосал из этой никчемной женщины всю ее никчемную кровь и тем самым отделил себя от этого уровня существования. Безвозвратно. Его хрупкая связь с жизнью наконец оборвалась. И это… это словно удар кнута. Он не мог ни уступить смерти, ни восстановить дыхание; земля ушла у него из-под ног. Все это ужасно неудобно. Он, конечно же, не рассчитывал, что его отделение произойдет именно таким образом. Ну-ну, а ведь ты и правда была ведьмой, Вильгельмина. Мучаешь меня до самого конца. Отвратительная карга. Он поморщился. Его тело начало менять форму, превращаясь в эктоплазматическую красно-черную массу. Интегра мне за это голову оторвет, — подумал он. А затем… ничего. Однажды маленькому принцу принесли дымящийся чайник с чаем, от которого пахло смертью. Но принц все равно его выпил. Если я умру от него, то это будет ничуть не хуже, чем умереть с голоду, — рассуждал он. Ему было всего семь лет. Может быть, — подумал маленький принц, — чай на мгновение меня согреет. Каким-нибудь образом. Даже если это станет шагом навстречу смерти. И все же чай не согрел принца. Напротив, он погрузил его в мир хлада, который был холоднее его кожи и темнее его волос. И тут он вспомнил… вспомнил, что блуждал в этой темноте, и все искал и искал… что же он искал? И затем… Затем он обнаружил нечто теплое, яркое и прекрасное, что, в отличие от солнца, не причиняло ему боли, сколько бы он ни смотрел. Маленький принц вернулся в свое тело. Убил горничную и чуть было не попробовал ее кровь на вкус. Какая неведомая сила заставила его остановиться? Неужели это было то далекое, сладкое, неуловимое воспоминание, которое вызвало в нем непреодолимое желание увидеть пару рук, которые будут крепко держать его цветы. Он убивал и убивал, прибавляя все больше и больше трупов к своему растущему и растущему саду, и он знал, что сам запятнан сверх всякой меры. И все же маленькая частичка его души все ждала и ждала того дня, когда кто-нибудь откроет его ящик, выпустит монстров и найдет его, маленький кусочек надежды, свернувшийся калачиком в углу. — Ты ждал меня? — спросит она. — Да, — ответит он. — И вот теперь ты здесь. Моя вторая половинка, моя целостность. Если бы только они могли зажить долго и счастливо. В эту лунную ночь возмездия в розарии остались лишь многочисленные тени, пылающие, словно тлеющие угольки, и несущие в себе грубую, разрушительную силу. Он первый объявившийся за многие столетия вампир. Он пришел, чтобы уничтожить это подлунное царство. Он улыбается испачканными губами, проводит похотливым языком по заостренным зубам, манит жизнерадостным взглядом. В груди у него навсегда замерло сердце. Тени, утратив свои человеческие очертания, распластались на снегу и заскользили. Сверху дрожали кусты роз, рассыпая на извилистую тропу свои лепестки, а внизу тряслись кости давно умерших жертв вампира. Под его воздействием сад засветился красным, а кусты теперь уже не просто дрожали — они росли. Их колючие ветви накладывались друг на друга, удлинялись и утолщались, превращаясь в колья. Они росли и росли, пока полностью не скрыли под собой белоснежный снег. Одна ветка проткнула мертвую королеву насквозь и подняла ее вверх, словно жуткое знамя. Розы расцвели. Но они не были настоящими. Они были сделаны из крови и с них стекала алая жидкость. Крик затих. И если очень хорошо прислушаться, то можно услышать детские всхлипы.

***

— Какой теплый прием, — заметила Интегра, когда их клинки столкнулись. Ее ноги волочились по снегу, когда противник толкал ее вперед, используя грубую силу. Но она все же сумела выстоять и, собравшись с силами, оттолкнула его назад. Ее сабля рассекла воздух и священник отскочил в сторону с ужасной гримасой на покрытом шрамами лице и понимающим блеском в ядовито-зеленых глазах. — Ты ее заполучила, да? Его кровь. Она ничего не сказала. Ее лицо оставалось невозмутимым. — Пал, пал Вавилон. Сделался жилищем бесов и пристанищем всякому нечистому духу, пристанищем всякой нечистой и отвратительной птице и всякого нечистого и отвратительного зверя, — произнес священник нараспев. Затем заскрежетал зубами. — Но вот она, стоит передо мной, идол, подобие Мадонны, ее бледная имитация, за которую цепляется демон, плавая в море крови! — Что за вопиющее преувеличение, — сказала Интегра, сжав при упоминании Алукарда рукоять сабли. — Я всего лишь рыцарь. — Всего лишь рыцарь, сказала она! — Однако ты не просто священник, — Интегра окинула его ледяным взглядом. — Демон? Единственный демон, которого я здесь вижу, так это человек, который может покалечить другому глаза и оставить его истекать кровью прямо посреди леса. Я тебе этого не прощу, — ее очки сверкнули. — Никогда. — Бог простит и Бог осудит, — прорычал священник. — Мне не нужно прощение женщины, принявшей участие в самом проклятом из всех существований. Ты хоть понимаешь, что натворила? Что он натворил? Как же она могла не понять? Благодаря тому крошечному количеству крови, которое передал ей Алукард, она все еще могла слышать… — Я здесь не ради исповеди, — отрезала Интегра. Желание отыскать Алукарда в саду сильно действовало ей на нервы. — Если ищешь драки, то получи ее, — она держала саблю наготове. Хмурый взгляд Александра Андерсона, казалось, навсегда застыл на его лице, но он не поднял свой штык. Пока что. — И что же ты надеешься отыскать в том розарии? Да, я был там, — добавил он, когда ее губы сжались в тонкую линию. — Катакомбы под видом сада. Меня привели туда плачущие люди. Души прикованы к этому месту и мои собратья среди них, — его губы изогнулись в насмешке. — Это дело рук твоего драгоценного подлеца. Интегра вспомнила, как прибыла туда впервые. Вспомнила, что испытала глубокое чувство печали, находясь на этой земле, и ей стало интересно, о чем можно грустить в этом маленьком розарии? Обо всем. Давным-давно ее увенчали этими самыми розами, этими слишком красными цветами, которые больше нигде не росли. Теперь она поняла, что этим самым Алукард преподнес ей кровь своих врагов. Она убила бы их сама, сказала она ему. Она пролила бы их кровь за то, что они причинили ему боль. И венок стал его ответом. Ибо что может стать более прекрасным подарком на день рождения, чем запрашиваемая ею кровь? Плечи Интегры поникли. Она засмеялась, и даже если смех этот и был грустным, то священник никак это не прокомментировал. Эти розы были такими пышными. Такими полными жизни. В почве должно иметься достаточное количество питательных веществ, чтобы взрастить такие бурно цветущие розы. И так на протяжении многих, многих лет. — Ты помолился за упокой души? — тихо спросила она. — Твоих собратьев, которые попытались убить ребенка? Хмурый взгляд вернулся. — Пусть твои бедные души остаются там и рыдают до скончания веков, — ее голос был смертельно холоден. — Они это заслужили. — Порочная девка, — произнес Андерсон осуждающе. — Твое увлечение этим демоном лишь вредит тебе. В этом царстве произошел настоящий переворот. Разве ты не чувствуешь этого? Крик. — Вампир объявился. Твой монстр, подлец, которого ты защищаешь, исчез, напился досыта и навсегда отделился от этого смертного уровня существования. То, что ты ищешь в розарии — всего лишь тень, навеки изгнанная из рая и ада. Он пойдет по кровавой дорожке, на которой даже тебе, его идолу, не видать спасения. Неверно. — Монстрам неведома ни преданность, ни почитание, ни любовь. Они не узнают кормящую их руку. Какие эмоции ты бы не испытывала, ты станешь мечтой проклятого человечества. И снова неверно. Интегра лишь улыбнулась в ответ. — Ошибаешься в обоих случаях, Отец. — Тогда ты потерялась в отрицании. — Я констатирую факт, — сказала Интегра. — Мой Алукард никогда не причинит мне вреда. Он всегда узнает меня. Я знаю это, потому что люблю его так же, как и он любит меня. На голове у нее венок из роз. Она закрыла глаза. — И кроме всего прочего. Крик затих. — Я слышу их. Если очень хорошо прислушаться, то можно услышать детские всхлипы. — А ты? Когда она открыла глаза, Александр Андерсон выглядел крайне несчастным. — Я тоже их слышу, — сказал он. — Тогда пропусти меня. Андерсон слышал их — детские всхлипы. Дети были его самой большой слабостью. В дождливые деньки ребятишки из его сиротского приюта прыгали по лужам, покрывая грязью свои лица. Он бранил их, они хихикали, а он смеялся. Их лица были запачканы, но сердца чисты. Детям всегда есть на что надеяться. Им всегда будет предоставлен шанс. Священник подтолкнул очки к переносице. — Плач в саду исходил не только от моих собратьев. Интегра все поняла. — Дураки, коих много, — его зеленые глаза сверкнули. — Убивать детей непростительно. Однако, — он наморщил лоб, — этот монстр уже давно не ребенок. То, что я слышу — ложь, потому что в лесу я встретил взрослого человека, жуткое чудовище. И я, Александр Андерсон, не позволю такому существу бродить по этой земле! Священник выхватил неизвестно откуда второй штык, и благословенные серебряные клинки лязгнули друг о друга. Рыцарь приготовила свою саблю, сердито стиснув челюсть. Значит, им придется сражаться. — Тогда почему ты не воспользовался предоставленной тебе возможностью и не убил его, Отец Александр Андерсон? Для тебя это что, игра? Тебе понравилось причинять ему боль? — Надежда ведет слепого. В этой бездонной яме я и увидел ее. Аномальную надежду, рожденную его аномальным поклонением Иезавели, которую он называет своим идолом — тебя, Сэр Интеграл Фэйрбрук Уингейтс Хеллсинг! Я хотел проверить, не было ли это какой-то уловкой, действительно ли она выведет его из леса, и ведь действительно вывела, — штыки оказались поднятыми в воздух. — Тем не менее, все это зашло слишком далеко. Вампир не должен уцелеть. Его царство террора опустошит эти земли до самой границы! — Я не позволю тебе снова причинить ему боль, — прорычала Интегра и нанесла удар. Андерсон зажал ее клинок своими штыками. Острие клинка было нацелено на его яремную вену. Интегра вывернулась и полоснула его по животу. Она старалась изо всех сил. Она не была глупа и понимала, что у нее нет никаких шансов на победу. Но она будет бороться на протяжении всего чертова пути до сада, если это означает, что она сможет… Металл столкнулся с металлом и полетели искры. Интегре пришлось сжать саблю обеими руками. Этот священник был грозен. Регенерат, да еще и чертовски сильный? Неудивительно, что Алукард закончил подобным образом. Был ли он вообще человеком? — Ты только взгляни на себя, — сказал он насмешливо, когда их оружие лязгнуло друг о друга. — С кровью на лице, шее и одежде ты являешь собой тот же жуткий образ, что и твой кровопийца. Скажи мне, Сэр Интеграл Хеллсинг, как долго ты сможешь удерживать его в рабстве? Десять лет? Полвека? А может, ты пойдешь по его стопам и проклянешь себя на веки вечные! Кровь на лице Интегры засохла и покрылась коркой, но оставленный осколком зеркала порез под левым глазом пока еще полностью не затянулся. Капелька пота скатилась вниз по порезу. Она рефлекторно сморгнула ее. Это действие вытолкнуло наружу свежую каплю крови. Она приземлилась в снег, жутко походя на слезу. Точно так же, как ты упадешь вслед за мной, так и я упаду за тобой. — Я ничего не делаю наполовину, — ответила она с кривой улыбкой. Прямо в ад. Андерсон хихикнул. С невероятной силой он выбил саблю из ее рук, отправив ту в полет. Сабля миновала луну и приземлилась прямиком в кустарник, находящийся в нескольких метрах от нее. — Значит, сегодня ночью Вавилон падет. Интегра сжала свои пустые руки в кулаки. Черт! И что теперь? Тринадцатый медленно приближался к ней, широко и маниакально улыбаясь. Его благословенные серебряные штыки мерцали в лунном свете… Тогда… Земля затряслась под их ногами. Что? При первом же толчке рыцарь и священник одновременно опустили взгляды. Землетрясение? Конечно же нет. Во время второго, более сильного толчка, на заснеженной местности проявились бесчисленные трещины, похожие на паутину. Интегра ахнула. Это же… Трещины были предвестниками грядущего. Они сигнализировали о вторжении моря ветвей, которые, имея собственный разум, переплетались друг с другом. Интегра была потрясена одной конкретной деталью. И заключалась она в том, что это были… Розы? Это были розы. Много-много-много роз. Они невероятно быстро разрастались, упиваясь плотоядными силами крови и тьмы, повиснув на черных ветвях, влажные и блестящие, словно настоящие органы. Когда-то они были настоящими цветами, живыми цветами, пусть даже зловещими, распутными и трагичными. Но теперь они были фальшивкой. Эти поддельные цветы расцвели в унисон, походя на сотни пар кроваво-красных глаз, распахнувшихся от запаха девственной крови. И эти цветы, они были защищены сетью шипов, с радостью прихвативших с собой своих жертв. На самый высокий кол был насажен бледный труп бывшей королевы-ведьмы, а на скромном стебле болтался туповатый безрукий аристократ. Вокруг виднелись различные люди и ночные твари. Они нацелились на священника. Колючие ветви с их фальшивыми цветами окружили его, словно удав. Штыки Андерсона работали быстро, обрезая усики со звуком горящего дерева. И все же он был в меньшинстве. Когда они угрожали сжать его тисками, он выпустил бурю страниц из Библии, образуя священную сферу. Розы, соприкоснувшись с барьером, превращались в ничто. Красный цвет окрашивал то немногое, что оставалось на земле белым. И все это время Интегра просто стояла. Розы не причиняли ей никакого вреда. Они старались держаться от нее подальше, от своей королевы, своей истинной королевы. Ради нее они расцвели еще больше и ярче, и хотя из-за этого они стали казаться еще более отвратительными, рыцарь ни разу не дрогнула. Она обхватила ладонями цветок. И неважно, что его лепестки рассыпались по ее пальцам, словно сухожилия мертвого сердца или семена лопнувшего граната. Она знала эту розу. Она любила эту розу. — Где же он? — спросила она, затаив дыхание. Заросли зашевелились, очищая дорогу к замку. Этого оказалось достаточно. Роза в ее ладони побагровела, а затем растаяла. Как и все остальные. Они расцветали, несмотря на всю свою фальшивость, и умирали, пачкая ее пальто, кожу и волосы. Но нежно, потому что любили ее. Их смерть не была для них бессмысленна. Они цвели только ради нее. Для нее они всегда были настоящими. Нам нужны всего секунды, Сэр Интеграл, — сказала роза. Секунды, — заговорили они жалостливо. — Мы так голодны. — Я знаю, — вздохнула она. Она взяла свою саблю и ушла. Священник смотрел ей вслед. Он все еще слышал детские всхлипы.

***

Серас уже ждала ее в вестибюле. — Сэр Интеграл, слава богу! Я так волновалась… — она разинула рот. — Ч-что случилось? — Ничего. — Ничего? Интегра вошла внутрь, неся в одной руке свое пропитанное кровью пальто. Вид у нее был такой, словно она только что убила сотни людей. Возможно, в некотором роде так оно и было, но она была не в том настроении, чтобы заниматься семантикой. Проходя мимо Серас, она протянула ей свое пальто. — Не подержите? Серас взяла пальто. — Сэр… — Что вы здесь делаете, да еще и совершенно одна? — спросила Интегра. — Где ваш муж? И Уолтер? — Пип сейчас в темнице, освобождает заключенных. А мистера Долнеза мы перенесли на этот этаж. — Весьма находчиво с вашей стороны. Отличная работа. Серас бросилась трусцой, чтобы нагнать рыцаря. — Благодарю вас, но Сэр, вы в порядке? Вы нас напугали, когда так поспешно ушли. Снаружи все в порядке? — Да, — ответила Интегра машинально. — Все в полном порядке. В ближайшее время мы сможем вернуться домой. — Правда? — произнесла Серас взволнованно, но затем тут же пришла в себя. — Ох, — она решила, что сейчас самое время сказать ей о том, что им с Пипом некуда идти. Наконец Интегра остановилась и повернулась к ней лицом. — Конечно, вы и ваш муж можете остаться в поместье Хеллсинг, — она одарила ее легкой, но искренней улыбкой. — Если хочешь, то можешь называть меня Интегрой. Серас моргнула. — Я… не знаю, что и сказать, — она была потрясена. — Спасибо, Сэр… Интегра. Интегра отвернулась и возобновила свой шаг. Ее взгляд был устремлен в глубь замка. — Мне нужно лишь отыскать Алукарда, и тогда мы сможем вернуться домой. — Его Высочество? — спросила Серас. — Но я думала, что он снаружи. — Нет. Он здесь. Она сказала это таким печальным тоном, что Серас решила промолчать. Молодая женщина стояла и смотрела, как рыцарь поднимается по лестнице. — Интегра! Рыцарь остановилась. — Я думаю… нет, я знаю, что, несмотря ни на что, вы с принцем будете жить долго и счастливо, — призналась Серас. — Потому что рыцарь и принц заслуживают счастливого конца! Интегра издала смешок, искренний смех, который эхом отразился от стен. Она продолжила свой путь. Рыцарь шагала по замку. Каждый шаг уводил ее все дальше и дальше от декора, рухнувшего под тяжестью своей же экстравагантности. Она направлялась в серую, голую и продуваемую сквозняками часть замка. Место, куда, как и в розарий, никто не отваживался заходить, если только не был глуп, потерян или склонен к самоубийству. Когда-то и она здесь заблудилась. Она вспомнила совсем еще юную девушку, которая вцепилась в свой кашемировый плащ, пока ее ноги тихо топали по пыльному мраморному полу. Девушку, которая блуждала по замку и которая теперь была женщиной, целеустремленно шагающей в своей окровавленной блузе и тяжелых сапогах. Она подошла к двери из красного дерева. Она распахнула ее. Темнота поприветствовала ее. Она показалась ей знакомой. Тени вытянулись и обвились вокруг ее талии и запястий. Она здесь, она здесь, она здесь! — говорили они. Она отмахнулась от них, но позволила им ласкать ее, когда она пробиралась сквозь миазмы. Она здесь, она здесь, она здесь! Ее волосы, мягкие молнии, ласкали их в ответ. Ее глаза, голубые бриллианты, видели впереди слабый свет и небольшую фигуру. Он молился, подняв вверх сомкнутые пальцы. Его губы беззвучно двигались, формируя слова, которые мог услышать лишь проносящийся мимо ветер. Она никогда раньше не видела, чтобы он молился. Она никогда раньше не видела его в этом возрасте. — Алукард, — прошептала Интегра. Кроваво-красные глаза посмотрели на нее с детского лица. Когда он подбежал к ней, она смогла заглянуть в них, не наклоняясь. Именно тогда она поняла, что волшебная комната превратила ее в ребенка в маленьком голубом платьице, которое она носила раньше. Как любопытно. Но она не хотела об этом думать, не тогда, когда его руки, слишком бледные и слишком тонкие, обвились вокруг ее талии и крепко обняли. Он был меньше ее ростом. Его щека опустилась ей на плечо. — Ты здесь, — сказал он. Она обняла его в ответ. — Ты ждал меня? Он отстранился и жадно уставился на нее. — Да. Но теперь ты здесь. — Глупый принц, — упрекнула она его, отбрасывая в сторону пряди волос соболиного цвета. — Ты должен был вернуться ко мне. — Я пытался. Но не смог… — он вздохнул. — Интересно, почему все заканчивается, почти не успев начаться? Интегра огляделась по сторонам. Она не узнала эту комнату. Комната с дверью из красного дерева всегда была для нее библиотекой, наполненной приятными воспоминаниями об их первой встрече и последующей за них вечерах, проведенных за чашечкой чая с печеньем. И все же силы Алукарда превратили книжные шкафы в балкон, откуда открывается вид на заснеженное небо. Она могла бы восхититься такой реалистичной иллюзией, если бы не инстинкты, которые подсказывали ей, что это всего лишь зловещая разновидность покоя. Она взяла его за руку. — Давай уйдем отсюда, Алукард. — Я не могу. Пока нет. — Но почему? — спросила она требовательно. — Я же уже сказал тебе, — ответил он с напускным весельем, отразившимся на его детском лице. — Все заканчивается, почти не успев начаться. Нет никакого прогресса для монстра, неживого монстра. Он обречен повторять один и тот же отрезок времени до посинения, пока его прошлое не будет уничтожено его же будущим, — голос у него был детским, но слова — взрослыми, почти что древними. Именно тогда, к своему удивлению, она услышала шаги и увидела внезапно вырвавшийся из темноты образ королевы Вильгельмины. Но это было просто изображение или, возможно, тень, размытая по краям и окрашенная в алый цвет. За ним последовал точно такой же образ незнакомой горничной, несущей чайный поднос с чайником и чашкой. Они занялись сервировкой стола, и Интегра без лишних слов поняла, что им предстоит воспроизвести сцену из прошлого Алукарда. Начало. Он прошептал ей на ухо: — Просто смотри. Так она и сделала. Она смотрела, как игроки разыгрывают свои роли. Смотрела, как горничная наливает чашку чая, пахнущей смертью. Смотрела, как принц выпивает его до самой последней капли. Смотрела, как он рухнул вниз. Смотрела, как радуется женщина, которую следовало заколоть еще пятнадцать лет назад. Смотрела, как он поднимается. Смотрела, как он убивает служанку. Смотрела, как он разразился похожим на детские всхлипы смехом, и с трясущимися руками и полными слез глазами подумала, что больше никогда не станет на него обижаться. Интегра стояла перед его коленопреклоненной фигурой, обхватив ладонями его щеки и встряхнув его. — Прямо сейчас я могла бы возненавидеть тебя, — прошипела она. — Не надо, — взмолился он. — Да как ты посмел! Как ты посмел так поступить? — она прижалась лбом к его лбу. Они представляли собой образ невинных влюбленных детей, образ, который она разбила своими словами. — Твои враги повержены, замок лежит в руинах, а ночь расплаты была просто великолепна. Ничто больше не связывает тебя с этим местом, Алукард! Ты можешь уйти вместе со мной. Маленький принц отстранился от нее и повернулся, раскинув руки в стороны. — Я хотел, чтобы ты увидела меня таким, каким я когда-то был и кем являюсь до сих пор. Ибо, как ты уже сказала, меня теперь ничто не связывает — ни жажда мести, которая питала меня раньше, ни ожидание коронации. Я вернулся к самому началу. Я голодный ребенок, у которого нет ничего. Ничего. — За исключением, — сказала она, — меня. Глаза у него были очень большими и очень красными. В комнату влетела снежинка. Она закружилась в воздухе, этот идеальный шестиконечный кристалл, завертевшийся в ладони, которую он бессознательно поднял. Она лежала, почти неотличимая от цвета его кожи. Он уставился на нее во все глаза. За его спиной находилась стена мрака, отделяющая их от двери, так что когда королева вернулась, иллюзия продолжалась независимо от того, наблюдали за ней зрители или же нет. Именно Интегра поприветствовала ее расплывчатое, ненавистное лицо. Сабля рыцаря все еще была пристегнута к ее бедру. Она выглядела очень громоздко на фоне ее миниатюрного тела, облаченного в голубое платье, но ничто из этого не повлияло на грациозность ее движений, когда она шагнула вперед, обнажила саблю и вонзила ее в сердце женщины. Иллюзия открыла рот в беззвучном крике и исчезла. Тени задрожали. Их власть над комнатой рассеялась блеском ее сабли, потому что это оружие, как и все оружие Хеллсингов, было выковано из серебра. Когда Интегра повернулась, то стала выше ростом, а ее глаза за линзами очков казались острее верхушек айсбергов. Они заметили, что балкон исчез — вместо него появились шкафы с потрепанными книгами. Сквозь окно просачивался лунный свет. Алукард развалился в кресле, вытянув перед собой ноги. Голова его томно склонилась набок, а волосы, словно кошмарный сон парикмахера, свисали на лицо. Его рубашка была такой красной, что сложно было представить, что некогда она была белой. Конечно, она была не лучше. И так же, как и он, она очень устала. Интегра позволила сабле выскользнуть из ее пальцев. Она подошла к мужчине и плюхнулась к нему на колени. Ее голова приземлилась ему на грудь. — Давно хотела это сделать. Заслышав ее слова, он разразился громким, хриплым смехом, совсем не похожим на его предыдущий. Облегчение разлилось по всему телу Интегры. Его руки жадно обвились вокруг ее талии. — Интегра, — наконец произнес Алукард. — Знаешь, что говорят о желаниях? Будь осторожен в своих желаниях. Например, загадывать желание на падающую звезду — это очень глупо. Зачем разбрасываться желаниями на упавшую с небес звезду? Где она приземлится, как не у ног змея-искусителя, бездельничающего под землей? То же самое касается желаний, брошенных в снег. Снег тает, просачивается в землю и проливается дождем на рога Дьявола. — После садоводства тебе следует заняться поэзией, — ответила Интегра с ухмылкой. — Но как бы то ни было, — продолжил Алукард, улыбаясь ей в волосы, пропитанные запахом крови, который лично ему жутко напоминал аромат роз, — я загадал желание на снежинку, не меньше. И хотя на это ушли многие и многие годы — а я мог бы подождать и тысячу лет — оно сбылось, — он уткнулся носом в изгиб ее шеи. Интегра, Интегра, теперь я все вспомнил. Именно тебя я видел в тот день. Его клыки царапнули ее кожу. — Моя Интегра, — пробормотал он. Благоговейно. И как же я желал тебя с тех пор. Она шлепнула его. — На сегодня с тебя достаточно. Он застонал, но подчинился, схватив наказавшую его руку и поцеловав ее. Интегра вслушивалась в биение его сердца, но вскоре обнаружила, что оно стало холодным и молчаливым. Она ощутила острый укол боли в области сердца, которую тут же прогнала, ведь на самом деле ничего не изменилось. Он все еще был ее прекрасным, чудовищным принцем. Он мог быть безжалостным и ребячливым, невыносимым и неисправимым, но он принадлежал ей. Ее роза. — У тебя кровь на лице. Могу ли я? — он погладил ее по левой щеке. Она шлепнула его и за это. — Знаешь, от меня не ускользнул тот факт, что ты не сдержал своего слова, — заметила она. — Где же пальцы, которые ты мне обещал? — О, нет, — промурлыкал Алукард. Его ледяные пальцы скользнули ей под блузку. — И как же мне загладить свою вину? Интегра встала. — Можешь начать с наведения порядка снаружи. — Ах, но моя Интегра, это совсем не весело. — Позже, — сказала она ему, стоя в дверном проеме. — Когда мы вернемся домой.

***

И оставлю на память о себе темную розу с острыми, как клыки, шипами, которую я вырвала из своего лона, словно цветок на могильном камне. На могильном камне.

— Анджела Картер, «Хозяйка дома любви» —