случайно.

Возвращаться к нормальной жизни трудно. Это всегда трудно, как будто ты посвятил свою жизнь фигурному катанию, а в пятнадцать лет повредил ногу и потом учился заново ходить и кататься, а на тебя возлагали большие надежды. Он надеется, что это не его случай. Шутить он мог и в гробу, жаль не пробовал. А ему хотелось. Ваня всегда не внушал доверие людям. Все его считали большим и взрослым оболтусом, который в 41 год не лучше маленького ребёнка. Его считали однодневкой, которая помелькает на экране лет эдак пять и потухнет. Почему тогда до сих пор он появляется на маленьких мониторах и светит своей мордой? Ему это нравится. — Чёрт, — чуть не сматерился при Нине примерный отец, опрокинув на свою домашнюю футболку горячий кофе. Подскочил с кровати и начал шикать, а дочь, вместо того, чтобы спасти умирающего папу, лишь прыснула от смеха. Ваня стянул с себя испорченную растянутую майку, которую ему дарил Гарик десять лет назад на Новый год, кинул ее на пол и снова залез под одеяло, приобнимая своё дитя и просматривая в сотый раз счёт матча на телевизоре. Он не любил футбол, как любят его друзья. Для него это были моменты «х», чтобы просто отдохнуть, на полтора часа забыть, что вокруг него крутится слово «пиздец», заставляя все органы замедляться и угнетать такого светлого человека, каким он казался людям, но каким не являлся на самом деле. Он слышит около своего уха посапывание и понимает, что Нина провалилась в мир снов на его плече. Он аккуратно поворачивает голову вправо и улыбается своей кривоватой улыбкой, которая очень редко бывает искренняя. Сейчас единственная радость, которая осталась в его жизни — это дочки. Он бы мог сдаться, мог бы забыть о том, кому по-настоящему принадлежит его жизнь, но не мог. Почему-то он вспомнил 2011, год, когда, как ему кажется, он совершил самую ужасную ошибку. Он помнит светлые локоны, распластающиеся по его всё тому же правому плечу, помнит такое же тихое и умиротворённое посапывание, помнит приоткрытые губы. Он не помнит, как попал во всю эту ситуацию. Он не помнит, как голубые глаза одним пьяным вечером свели его с ума. Он рад, что не помнит этого, но, к его несчастью, слишком сладко вспоминает эти самые волосы, пахнущие невероятно, словно утренняя роса. Кажется, только у этого человека был этот запах. Зато помнит, как они расстались. Это было через неделю, когда Ваня не выдержал и прямо сказал Серёже, что они просто друзья. Он его понял. Больше никаких намёков в их отношениях не было, но вот только он не знал, что при виде своего «лучшего друга», Серёжа вспоминает не их однозастолье или вечеринки, а именно ту вечернюю пьянку. Ваня снова повернулся к телевизору, выкидывая из голову глупости. Утром он проснулся необычайно рано для самого себя. Аккуратно вылез из объятий Нины и направился сбривать щетину, которая вчера изрядно потрепала всех вокруг. Заодно почистил свои давно пожелтевшие зубы. Сегодня он не был тем первобытным человеком. Когда он встретил Валю на кухне, которая, между прочим, сама только что проснулась. Когда это они вставали одновременно? Вот именно, никогда. — Доброе утро, Валюш. Как спалось? У домработницы чуть глаза не выкатились наружу. Ургант никогда не обращался к ней в такой уменьшительно-ласкательной форме, тем более не желал ей доброго утра. А уж как спалось, он вообще ни разу не спрашивал. — Да вроде неплохо. А вам как? — Восхитительно. Чем это так вкусно пахнет? — какой раз за сегодня Валентина Юрьевна удивляется? — Ну, как обычно, яичницей. Что это Вы такой позитивный с утра пораньше? Он мило улыбнулся на её слова: — Новая жизнь у меня, Валюш, начинается, — бессовестный Ургант схватил тост со стола, глянул на время, понял, что пора будить детей. — Пойду своих засонь подниму.

***

Иван Ургант. Иван Андреевич. К нему все обращаются официально, с именем и отчеством. Вроде взрослый мужик, да. А ведёт себя как пятилетний мальчишка: залезает на стол с ногами, вслух проговаривая свой текст, улыбается всем подряд в коридоре. Люди шарахаются, вспоминают вчерашний вид Ивана и перекрещиваются в коридорах, думая, как на самом деле выглядит новогоднее чудо. Каждому взрослому мужчине бывает пять лет. Всё перевранное интервью выходит сегодня в полдень, все читают и поглядывают косо на Урганта, а тот, забыв об этом пресноватом чуде, лишь с немного уже натянутой улыбкой озерает косые взгляды. В студии, как обычно, тепло, но с каждой секундой воздух пропитывается жалостью, что ненавидит Ваня больше всего: когда крыса-новость расползается по миру и не даёт спокойно дышать. Первым разряжает обстановку перед съёмками Дима, который имел ещё более-менее тёплые отношения со своим, можно сказать, другом, которому уже остачертело ежедневно стебать Хрусталёва за его две ноги вместо четырёх колёс: — Вань, и как ты? — вопрос сначала вводит его в ступор, но потом его озаряет, почему все сегодняшние взгляды были направлены на, кажется, начавшего новую жизнь человека. — Дим, всё нормально вообще. Не парься, я как огурчик малого рассола. И друганам своим передай, у меня сейчас, если ты не заметил, всё отлично, — он положил свою руку на плечо друга, в который раз убеждаясь, насколько большая у них разница в росте. — Ну как знаешь. Съёмки прошли гладко, без напряга и той нагнетающей атмосферы. Ваня вылетел из Останкино в приподнятом настроении, решил, что сегодня не будет заказывать такси, как сделал это утром, а прогуляется по ночному городу. Вытянул последнюю сигарету и почему-то вспомнил вчерашний разговор со Светлым. Ему вдруг захотелось забыться, но на этот раз не в компании алкоголя, а в компании настоящих друзей. Он достал свой разбитый недавно Лерой айфон, настрочил странное сообщение с не менее странным названием: «прожекторщики твоих снов и не только» со смайликом какой-то обкуренной кошки. Быстро отправил его, не успев передумать. В беседе этой, конечно, не было Саши Цекало, ибо его в принципе не существует в этой соцсети, он в принципе не знает, как переводится сново Internet на русский, он даже и прочитать его не может. Благо Саша был в данный момент далеко от этой земли грешной, поэтому и тревожить его звонками тоже смысла, в принципе, не было. И он не стал. Первым ответил Гарик, отправив смайлик какой-то собаки с тремя глазами (откуда он брал эти смайлики, даже президент Армении не знал), а рядом лишь лаконичный вопрос: «Где и когда?». А второе сообщение, уже от Светлого, пришло, пока Ваня читал сообщение Мартиросяна: «И во сколько, главное?». Знаете, если спросить у прохожего, кто такой Ваня Ургант, он ответит, что это очень позитивный человек, коммуникабельный и открытый. Вот только сам Ургант ни с одним словом не согласится. Жизнь — она другая. Есть картинка, которую ты сам рисуешь и строишь, а есть реальность — здесь ты тот, кто ты есть изначально. А он замкнутый, эгоистичный и вечно недовольный жизнью. А друзей у него и не было на самом деле. Все, с кем он общался, есть всего лишь хорошо прорисованный рисунок, который сотворяет постоянно непонятно откуда берущийся художник внутри пустот. И если бы его правда спросили на очередном интервью: «Назовите трое ваших лучших друзей». Это были бы его одностоляне. Да, с Сашей они уже порядком двух лет не пересекались, но постоянно созванивались все вчетвером и также, по сути, обсуждали новости, только уже свои личные, которые никогда не выйдут за пределы этого звонка. Так бы он обозвал дружбу. Именно обозвал. Когда люди, ценящие тебя не за твою картинку, способны быть рядом с тобой настоящим. А таких всего лишь трое. И жизнь собрала их за одним столом. Это больше, чем просто проект, так выбрала жизнь, а не смазливый рисунок. «Давайте, как обычно, у меня на квартире, подъезжайте, как сможете, Светлый, подъезжайте, а не подлетайте, как в прошлый раз. Купите что-нибудь по дороге ещё, если не трудно». Они отправили короткое «ок» почти синхронно. Небось бросят свои дела, чтобы поболтать о всякой херне как обычно. Собственно, ничего нового. У Вани была около Останкино квартира, в которую он сейчас направлялся. Появлялся он там максимум раза четыре в год, поэтому вместо радостных детей его встречала лишь пыль и застуженный воздух. В этом месте он появлялся, чтобы замутить какую-нибудь вечеринку, либо когда ссорился с женой. Ну или когда всё заебало. Из родственников об этом месте никто не знал, поэтому, если он и сбегал бы от проблем, найти его было бы слишком трудно, даже при всём желании. Вале он отписался, что приедет поздно, когда докуривал тонкую сигаретку. Пронзающий воздух заставлял кутаться в совсем не зимнюю куртку ещё сильнее. Одет он был, мягко говоря, не по погоде. Но сейчас его это мало волновало, ведь впервые он ощущал себя на месте. Ему надоело не ощущать под ногами пусть и не родную, но почву. Под вывернутым воротником пальто его трудно было узнать, но некоторые косились, ощущая знакомый глубокий взгляд. Он устал, но у него, извините, новая жизнь, надо всем улыбаться. Не бойтесь, когда-нибудь он поймёт, что жизнь не так работает. Что, если ты хочешь что-то и изменить, то начинать надо с того, чтобы осознать, что делать дальше, а не тонуть глубже и глубже. Ему объяснят однажды его друзья, не переживайте, ведь кто-то сейчас за него тоже волнуется.