У подножья льдов...

Тишина после видений была не просто тишиной. Она лежала на всех тяжёлым ледяным пластом, от которого хотелось либо бежать, либо кричать. Питч стоял среди тусклого света Ахтохалэн, как человек, который забрёл в собственную могилу и впервые понял, что она выкопана его же руками. Тьма вокруг него дрожала — настоящая дрожь, не энергия, не угроза. Страх. Его же страх. Страх, который впервые боялся его самого. Эльза медленно приходила в себя — сперва тяжёлое дыхание, дрожащие пальцы, едва заметное движение плеч. Джек был рядом, не отходя ни на шаг, поддерживая её так осторожно, будто она могла рассыпаться в его руках. Когда она попыталась подняться, ноги мягко подкосились, и Джек тут же поймал её за талию, подтянул ближе, придерживая, чтобы она не упала. Он почти чувствовал, как её сердце бьётся неровно, как дыхание цепляется за воздух — и всё равно она пыталась стоять сама. Джек мягко качнул головой и прошептал, почти укоризненно, но с осторожностью: — Тише, опирайся на меня. — блондин контролировал каждое движение. Блондинка позволила ему удержать себя. Эльза дрожала, но не из-за холода. Усталость сковывала тело, а тяжесть пережитой тьмы всё ещё будто стояла у неё в груди. Эльза медленно высвободилась из объятий Джека. Не резко — будто боялась, что мир снова может треснуть, если она сделает неверное движение. Её ладонь скользнула по его руке — короткое, благодарное прикосновение, без слов. Она поднялась, пошатываясь, но стояла уже сама. Голубые глаза метнулись к парню в очередной бесконечной благодарности. Блондин кивнул, уверен в том, что волшебница не ошибется в своих действиях. Её взгляд нашёл Питча. Он всё ещё был на коленях. Не король. Не кошмар. Не тень. Просто мужчина, раздавленный собственным прошлым, которое вывернуло его нутро наружу. Тьма вокруг него больше не держалась формой — она расползалась клочьями, как дым после пожара. Плечи его дрожали. Он не смотрел ни на кого. Не защищался. Не угрожал. Его мир уже рухнул — и добивать было нечего. Буквально, пошатнулась точка его существования. Память оседала на окраинах сознания, контрастируя с холодом под ногами. Эльза подошла к нему медленно. Анна и Кристофф не отводили глаз, потому что знали, что Эльза что-то сделает. Хранители напряглись — рефлекс, страх, память о том, кем он был. Джек сделал полшага вперёд, но остановился, когда увидел её лицо. В нём не было ни гнева, ни страха. Только понимание. Тяжёлое. Выстраданное. Пережитое на собственном опыте, понимание. Разенграффе стояла перед ним, победившая его тьму, не сломленная, но такая измотанная. Её магия чувствовала каждую вибрацию, каждого и к Королю Кошмаров, впервые, не была настроена агрессивно, с готовностью бороться за своих. Ей ничего не стоит избавить мир от ужаса и его короля, оставить наконец в покое реку и Хранителей, расправившись с Кромешником. Он принес много бед на её землям, её людям, её сердцу. Блондинка испытывала эту боль однажды, она знает как это, видеть смерть самых близких, а потом пытаться быть просто живым после этого, чего хуже испытывать вину, из-за их смерти. Эльза понимала, чувствовала. Она опустилась рядом с ним на колени. Не глядя ему в лицо, Эльза протянула руки — и молча обняла его. Не как врага. Не как прощённого. А как того, кто больше не может выдержать боль в одиночку. Она не сжимала в объятьях худое тело, а просто помогала не упасть. Питч вздрогнул всем телом. Его дыхание сбилось ещё сильнее. Он хотел отстраниться — инстинкт, привычка, страх быть увиденным таким. Но не смог. Его пальцы дрогнули в воздухе — и медленно, неловко, почти неуверенно сомкнулись на её плаще. Он не заплакал, задрожал, от той пустоты, что звенела на месте его души. Но в этом жесте — в том, как он уткнулся лбом ей в плечо, — было больше признания, чем в любом крике. Он не мог вообразить то, как сильна была эта девушка и то, как они стирала грань меж чилой и человечностью. Эльза закрыла глаза. Она чувствовала его боль не как чужую — как знакомую. Страх выбора. Мгновения, когда мир рушится, а ты должен стоять. Когда твои люди сражаются, умирают, верят в тебя — а ты не уверен, что ведёшь их правильно. Когда ошибка стоит не жизни — а вечности. Эльза прекрасно помнит, как зашла слишком далеко, как поставила слишком многое, для того что бы её люди имели будущее в родном доме. Прошлое всегда оставляет шрамы. Фея зажала крылья, дрожа, будто впервые увидела, что даже тьму можно не уничтожить — а пережить. Кролик застыл, уши медленно опустились: в его взгляде было не недоверие, а уважение. Санта тяжело выдохнул, опуская оружие — как воин, понявший, что эта битва выиграна не силой. Песочник замер. Его золотой песок рассыпался мягче обычного, не защищая — благословляя. — Я знаю, — тихо сказала Эльза. Не Кромешнику. Скорее — прошлому. — Я знаю, каково это… стоять перед выбором, от которого нельзя отвернуться. Ахтохалэн отозвалась. Вода у их ног засветилась мягче. Глубже. Не ослепляюще — как память, которую больше не прячут. Поток поднялся, образуя зеркальную гладь — и в нём появился новый образ. Не ребёнок. Девушка. Взрослая. Высокая. С тёмными волосами, развевающимися так, словно их действительно держали ветра. Её силуэт был соткан из света и движения, полупрозрачный, но удивительно пронизан тонкими черными нитями, образ выглядел цельным. В её глазах — не пустота. В них было небо. Свобода. И что-то неуловимо знакомое. Питч поднял глаза, когда Эльза отступила, мужчина замер. — …Клариса… — его голос был едва слышен. Но ледяные пещеры разносили малейший звук шепотом эхо. Глаза на мокром месте, он не отвел взгляд, не смел. Как его маленькая девочка, которая пальцами расчесывала ветер, стала такой взрослой. Он упивался каждой деталью, боясь не успеть, боясь того, что река так безжалостно отберет ее, точно так же как и преподнесла. Она смотрела прямо на него. Не с укором. Не с болью. А спокойно. По-настоящему спокойно. С интересом, легкостью, с усталой грустью. Голос прозвучал спокойно, приятный тембр и ласковый тон. — Папа, — сказала она. И это слово не резало больше. Оно звучало… цельно. — Здравствуй, — и с глаз сорвалась слеза, но не от истерики или страха, а от того, что она смогла увидеть своего папу, своего главного командира Легиона Света, того, кто соглашался на любую авантюру и дарил звезды с неба, своего героя. — Я соскучилась по тебе, — Кромешник рассыпался от каждого слова, от каждой доли секунды, которые летели так быстро и больно для него. Король пал и не смел двигаться, ужасаясь от мысли о том, что все остановится. Эльза поднялась и подошла ближе к образу. Она не касалась сразу — ждала. Клариса перевела на неё взгляд, чувствовала. что девушка перед ней не принесет ей зла. Словно прочитав в глазах желание помочь, едва заметно кивнула. — Как хорошо, что у воды есть память, — С разрешения Эльза положила ладонь ей на плечо. И свет дрогнул. Полупрозрачный образ стал плотнее. Не полностью — но достаточно, чтобы быть здесь. Чтобы говорить. Чтобы быть увиденной. Клариса не отводила глаз от отца. — Ты всегда боялся забыть, — сказала она тихо, приседая прямо перед отцом на колени. — А я боялась, что ты перестанешь помнить. — едва девушка поджала губы. — Наши страхи стали явью, пап. — Питч сжал пальцы в кулаки, больно загребая утоптанный снег. Его дыхание сорвалось, словно больше не могло удержать истерики внутри него. — Я… — он не смог закончить. Его удушало собственное тело, которое касалось тьмы и было его частью. Клариса аккуратно взяла его за подбородок и посмотрела в глаза. — Прошлое — это не цепь, папа, — продолжила она. — Это основа. То, что держит. Ты научил меня быть смелой, когда я была маленькой. Верить — даже когда страшно. Даже когда темно. — В её голосе не было упрёка. Только правда. Ты научил меня проносить свет в себе, через самые темные ночи, и даже через саму тьму. — Но из-за меня тебя нет, из-за меня ты погибла, Клариса, прости, — слезы текли вперемешку с золотым песком, осыпаясь на снег, окрашивая его. — Пожалуйста, прости меня. — Я не исчезла, пап. — Питч резко поднял голову, боялся, что ему послышалось. Её губ коснулась такая теплая улыбка, которая вмещала в себе всё самое прекрасное. — Я стала частью ветра, потому что ты научил меня идти вперёд, помнишь? Благодаря этому, я избежала тьмы, хоть она и украла кусочек моей души, — Клариса поправляет длинные волосы, — это всё, что ей удалось у меня отобрать. — Девушка смотрит на мужчину, который не отводит от нее своих янтарных глаз, — А вот у тебя, кажется, тьма отобрала слишком многое. — Кромешник в немом крике только кивает, видя перед собой ценность, которую поглотил мрак. Тьма утянула его мир, посмев заменить его центр вселенной на нескончаемую ночь. Дочь чувствовала его боль, его обиду, его страдание и ярость. Она шагнула ближе — и коснулась его лба своим. — Прости меня, дорогая, я не смог уберечь тебя. Тебе было так страшно, ты так кричала, а я не смог, я попался и я предал тебя, родная, Клариса, прости меня. — В шепоте говорил мужчина, словно мантру, моля саму Ахтохалэн, судьбу, Вселенную, лишь бы его услышали. — Я прощаю тебя, пап. — Легкий вздох, и мягкость ее холодных губ осталась на бледной коже правой щеки. Кромешник распахнул глаза, а дочь перед ним утекала. — Я всегда буду с тобой, — прошептала она. — В ветре. В шагах. В каждом твоём выборе. — Свет вокруг неё начал рассеиваться, но не исчезать — растворяться, как утренний туман. — Помни о том, что я тебя простила, ведь для меня ты всё еще герой. — Холодные ладони опалил мороз тонких девичьих пальцев. Питч коротко зажмурился, подавляя в себе истерику, которая удушала. Свет начал растворять её. Питч рванулся вперёд — но Эльза охватила его, удержала. — Её нельзя удерживать, — прошептала она. — Она часть ветра. Не теряй её снова. Просто… позволь ей быть. — Клариса улыбнулась в последний раз. Та улыбка была такой, какой он запомнил её ещё ребёнком. И свет унёс её вверх, обратно в потолок Ахтохалэна, в ветра, что шептали над водой. Кромешник резко отмахнулся, зажмурил глаза, боясь видеть её уход. Когда он открыл глаза — образ уже исчез. Но пустоты не было. Только тишина. Глубокая. Выстраданная. Обожженная самим прошлым. В голове звучал ее голос, звучало ее прощение. А вокруг тишина. Заговорил Луноликий. Он не повысил голос, не насмехался над своим подопечным, а был пропитан атмосферой, что повисла в воздухе. Но пространство будто наклонилось к нему, прислушиваясь. Луноликий шагнул вперёд. Его свет падал на воду так, что она будто поднималась навстречу, узнавая Хранителя, приветствуя. Он говорил негромко — но каждое слово ложилось на сердце Кромешника, как раскалённый металл. — Тебя поглотили монстры, Питч. Ты сам позволил боли сломать себя. — Серебряный взгляд коснулся темнеющего потока. — Ты был воином. Отцом. Ты любил. Ты защищал. А тьма лишь нашла трещину — там, где было твоё сердце, твое слабое место. Она знала куда ударить. — короткая пауза посеяла немую тишину на несколько секунд. — Ужас тьмы в том, что она отравила твой разум, заставила стать своим другом, своим Королем. За величие ночи ты заплатит очень дорого, Козмо, против своей воли. — Анна и Кристофф боялись пошевелится, словно нарушать этот ритуал. Хранители стояли немного впереди королевской семьи, потому что не знали что может произойти. Каждый из них помнил о маленьком сердце, которое стучало под сердцем королевы. — Память — не наказание, — сказал верховный. — И не награда. Это путь. — Он посмотрел на Питча — не сверху вниз. На равных. — Ты стал тьмой, потому что отказался быть свидетелем своей боли. Ты выбрал забыть, чтобы не разрушиться. — Луноликий сделал паузу. — Но забвение никогда не спасает. Почему-то в густотой ночи, где ты прятался, ты утратил себя, того сломленного мужчину, который потерял дочь, а вместе с ней и потерял свет. — Его взгляд скользнул к Эльзе. — А ты, Хранительница истока, — блондинка смотрела на Луноликого не отводя глаз, — выбрала помнить. Даже когда это больно. Даже когда это ломает. В этом — разница. — Ты встала между прошлым и настоящим, — сказал он. — Между памятью и разрушением. Ты не должна была этого делать, Эльза. Но ты сделала. — Эльза не ответила. Она лишь сильнее сжала пальцы, всё ещё ощущая холод воды, память которой жила в ней. Тело ныло от усталости, а магия была в спокойствии и гармонии с ее душой, впервые за последнее время. — Ты не видела этих воспоминаний, — продолжил Луноликий, — но ты почувствовала их. Это видно в твоем движении, видно в твоих усталых шагах и глазах, Эльза. — Луноликий взял короткую паузу, — Ты позволила чужой боли пройти через себя — и не позволила ей стать оружием. — Верховный немного задумался, — Так поступают не судьи, так поступают проводники. Это честь, быть рядом с человеком, который так поступает. — он коротко кланяется, блондинка в знак благодарности приклоняет голову. — Я не смог выдержать, — обращаясь не то к Луноликому, не то к самому себе, говорил Кромешник, — я не знаю… — качает головой он сдавливая ладонями виски. Старший снова обратился к Питчу: — Сегодня ты вспомнил. Это не искупление. Но это начало. — Серебряный свет стал мягче. Ахтохалэн успокаивалась. Лёд под ногами больше не дрожал. Луноликий выпрямился. — Путь ещё не закончен. Но теперь он — твой, решение за тобой, Козмо. — Тишина повисла в пещере — не пустая, а наполненная смыслом. И впервые за очень долгое время мир не боялся того, что будет дальше. Отойдя от того кошмара, который показали воды древней реки, заговорил Джек, выйдя вперед. Он говорил к Питчу, обращаясь не как к врагу, а как к тому, кто, кажется, стоит на грани выбора: — Ты видел, — тихо сказал он, и даже вода под его голосом слегка схлынула. — Ты увидел всё, что скрывал от себя сам. То, что тьма показывала тебе — ложь. Ты боролся с тенями, которых сам боялся… но в итоге служил именно тому, что забрало у тебя дочь. — Громко говорит парень, не боясь ударить по больным точкам. Он делает это специально, что бы не дать ошибиться еще раз. Слово дочь ударило по Питчу сильнее, чем любой удар Хранителей, сильнее, чем свет Сэнди или Северянина. — Тебе не поздно одуматься! Питч пошатнулся, будто потерял равновесие. Его пальцы подрагивали, взгляд метался между водой и пустотой перед собой. Он был не похож на Кромешника — величественного повелителя тьмы. Сейчас перед ними стоял сломленный, измученный человек, которому наконец вернули самое страшное воспоминание. — Это… — прошептал он с трудом, — это не так… это не может быть… — В голове отголоски прошлого, такие, которые болят, такие которые ломают его, сбивают абсолютно всё цели. Внутри хаос, внутри шторм, тишина, тьма, свет, внутри него осознание того, что где-то есть его дочь. Внутри него полный хаос. — Впервые, за многие века твоего скитания, ты можешь свергнуть тьму в своем сердце, — говорил Луноликий, — тебе стоит решить, по какому пути ты пойдешь. — Кромешник скрипнул зубами. Он мог уничтожить Луноликого прямо сейчас. Ведь если откинуть всё что произошло, он сможет хотя бы ранить его. У Кромешника есть лунный клинок и тут все Хранители, и старший тоже. Питч мог бы… Мог попытаться… но знал, что проиграет. Или мог сделать то, чего не делал веками. Протянуть руку. Спросить. Принять. — Я… — голос дрогнул. — Я не могу просто взять и отказаться от того, чем стал… — понимает мужчина, не поднимая головы говорит король. Он испытывает странные чувства, говоря на равных с представителями команды света. — Но ты можешь решить, кем хочешь быть. — Плавно отвечает Луноликий. Кромешник глубоко вдохнул, погружаясь в раздумья. Дух осмотрел всех присутствующих, мягкий свет вокруг него затрепетал, он обращался к Фросту: — Ты пришел на земли Эренделла сквозь века, потому что тебя звала материнская любовь, сломленная болью, убита страхом твоей матери, Джек. Твоя мама стала жертвой страха, что питался тьмой. — Блондин украдкой смотрит на Питча, а в голове всплывает тот кошмар, что снился в лесу, где черная тень, топит в ледяном озере женщину, — Она перестала бояться после смерти, она перестала уважать тьму и питать её собственной энергией, это привело к тому, что ее любовь и привязанность к сыну, предупредила тебя еще до того, как Кромешник сбежал из моей темницы. — Джек смотрит удивленно, не понимая, правильно ли расслышал. Не сумев осознать масштаб всего происходящего. — Пусть за это ты заплатил очень дорого, — он осматривает парня, напоминая тому, что Ахтохалэн забрала годы у бессмертия. — Я благодарен вам, — неглубоко кланяется парень, стараясь удержать миллион вопросов при себе, чувствует, что время на исходе. Луноликий повернулся к Анне и Кристоффу. Немного задержав взгляд на обычной паре людей, которые оказались в центре вселенского хаоса. Королева обхватила себя за талию, словно кутаясь от холода. — Анна, — сказал он, и голос его стал мягче, — ты не была частью древнего конфликта. Но ты стала его точкой опоры. — Анна нервно сглотнула, чувствуя, как Кристофф крепче сжал её руку за спиной. Слышать подобное от верховного Духа очень почетно, а еще немного страшновато. — Ты верила, когда вокруг рушилось всё. Верила в свою сестру, верила в свою семью, верила в моих подопечных, — он указывает на Хранителей, которые защищали их от возможного урона. Ты выбирала сражаться, даже тогда, когда у тебя не было сил. И этим ты удержала не только королевство. — он берет короткую паузу, — Ты удержала будущее, уберегая жизнь своего ребенка. Он посмотрел на Кристоффа, а парень занервничал. Он крепче прижал к себе свою жену, немного опасаясь того, что может услышать от духа. — А ты, Кристофф, — сказал Луноликий, — стал щитом не из долга, а из любви. Такие щиты не ломаются, на них держатся миры, поверь. Твое сердце чистое, открытое, душа предана любимым и таких людей, очень мало. Я видел, как ты сражался за свою семью и свои земли. — Дух в уважительном жесте склоняет голову перед парнем — Кристофф кивнул, благодарно склонился, промолчал, не находя слов. Луноликий сделал шаг вперёд, и свет вокруг него стал тише — не ярче, а глубже, словно ночное небо склонилось ближе к земле. Река памяти успокоилась, образы растаяли, но их отзвук всё ещё жил в каждом сердце. Он обвёл Хранителей взглядом — не как бог, смотрящий сверху, а как тот, кто видит путь, пройденный до конца. — Вы увидели то, что не предназначалось быть лёгким, — произнёс он наконец. Его голос не звучал как приговор или наставление. В нём была благодарность. — Истину, которую нельзя стереть, и боль, которую нельзя разделить полностью. И вы не отвернулись. Луноликий задержал взгляд на Песочнике — золотой песок в его ладонях мерцал мягко, как утренний свет. — Ты охранял надежду, даже когда она дрожала, — сказал он. — Ты не дал снам исчезнуть, когда кошмары требовали мира целиком.- Затем, он посмотрел на Фею. — Ты исцеляла не только тела, но и веру. Там, где страх рвал крылья, ты учила летать заново. — Кролик едва заметно выпрямился, когда лунный взгляд коснулся его. — Ты сражался, не ради победы, а ради защиты. Ты стоял между хаосом и теми, кто не мог защитить себя. — Санта склонил голову — впервые не как воин, а как хранитель традиции. — Ты напоминал миру, что радость — это тоже ответственность. И что даже в войне нельзя терять сердце. И наконец Луноликий посмотрел на Джека снова. — Ты пришёл не как избранный, — сказал он тихо. — А как тот, кто сделал шаг, когда мог отвернуться. Ты услышал голос прошлого и не позволил ему стать цепью. Ты стал мостом — между страхом и выбором, между тьмой и тем, что ещё может быть спасено. Луноликий вновь обвёл их всех взглядом. — Я не призывал новых Хранителей, — произнёс он, едва дольше задержав взгляд на Эльзе. — Я доверился тем, кто уже есть. Потому что равновесие держится не на силе. Оно держится на верности пути. — Свет вокруг него начал медленно рассеиваться, но в его последних словах не было прощания — лишь признание: — Вы сделали больше, чем было вам предначертано. И мир запомнит это. Даже если люди — нет. И в этой тишине каждый из Хранителей понял: они были увидены, приняты и почтены. Луноликий не избирал нового Хранителя но пороге угрозы, он был уверен до конца в своих подопечных, которые держали мир до этого. Прошлое направило их к правильным людям и в итоге, мир получил глоток свежего воздуха, ведь Король Кошмаров пал перед самим собой. Кромешник был ослаблен, измотан и запутан, варясь в своей боли и утопая в собственном омуте, он слышал то, что говорил Луноликий, его темная сторона насмехалась бы над таким глупым наставлением, которое должно было вдохнуть в Хранителей дух героизма, но он не стал. Потому что понимал — это правда. Правда про каждого из них, правда про судьбу и борьбу. Питч сжал кулаки… а потом медленно поднял голову. — Если я сделаю шаг… ты дашь мне шанс? — спросил он у Луноликого. Ответ прозвучал в самой тишине, спустя нескольких секунд. Присутствующие молча перевели взгляд на мужчину. — Шанс есть у всех. — прозвучало так, как он не ожидал. Питч осмотрел всех, он чувствовал горечь поражения, но она меркла перед возможностью выбирать. Впервые в жизни. Тьма создала иллюзию, в которой он даже не рассматривал возможность выбирать, она просто сотворила для него условия, в которых он действовал как хотел, даруя призрачное величие. Кромешник стоял между светом и тьмой. Между прошлым, которое его сломало, и будущим, которое он еще мог выбрать. Луноликий молчал, ожидая. Джек, Эльза и Хранители напряженно следили за каждым движением Питча. Он мог снова исчезнуть во тьме, снова начать войну… Или впервые за столетия позволить себе остановиться. — Шанс… — повторил он, глядя на свои руки. Тени колыхались вокруг него, как живые. Веками они были его оружием, его сущностью, его единственными спутниками. — Ты сказал, что шанс есть у всех. Но что, если я не хочу быть таким, как вы? — Кромешник смотрел на Хранителей. Он не обманывал себя, знал, что не станет добряком. Джек шагнул вперед. — Тебе и не нужно. — Питч вскинул голову, и их взгляды встретились. — Ты не обязан становиться Хранителем, — продолжил Фрост. — Ты просто можешь… выбрать что-то другое. — Кромешник усмехнулся. Как же это звучало глупо. — Какое великодушие, Фрост! Неужели ты думаешь, что я вдруг встану под знамена добра? — Нет, — Джек покачал головой. — Я думаю, что ты можешь перестать быть заложником собственного страха, того, что дарует тебе тьма. — Питч резко сжал кулаки. Страх. Какое ироничное слово для Короля Кошмаров. Ему не нужно было искать ответ в голосах других. Он уже знал его. Тьма сгустилась вокруг, но теперь она была не дикой бурей, а чем-то более… управляемым. Кромешник вдохнул. — Я не обещаю, что стану другим. Не обещаю, что буду играть по вашим правилам. — говорит Питч, не совсем понимая, что вообще произносит вслух. Тьма тоже его не понимает, трепещет перед ним, боится его, но сбежать не может. — И не нужно, — тихо сказала Эльза, крепче сжав руку сестры. — Но если ты не хочешь больше быть один… — добавил Джек. — То, возможно, тебе и не придется. Помни о своей дочери, потому что она тебя не забыла. — Кромешник задумался. А затем, не сказав больше ни слова, растворился в тенях. Его путь еще не был окончен. Но впервые за долгое время перед ним была не только тьма. Возможно, он действительно мог выбрать. Когда Кромешник исчез, Ахтохалэн надолго замолчала. Тьма не рвалась прочь и не рассыпалась с криком — она отступала, как море после шторма, оставляя после себя тяжёлую, обволакивающую тишину. Чёрный песок осел на дно реки, смешался с серебром воды и стал частью памяти, а не угрозой. Луноликий остался. Он стоял у кромки реки, и свет вокруг него больше не гасил тени — он принимал их. Лёд под ногами перестал светиться ослепительно, став прозрачным, как зеркало без трещин. Ахтохалэн дышала ровно, будто боль, наконец, перестала быть острой. Луноликий медленно опустил взгляд на воду. И — поклонился. Не Хранителям. Не тем, кто стоял рядом. Он склонился перед рекой памяти — перед тем, что пережило богов, войну и время. — Ты сохранила то, что должно было быть сохранено, — произнёс он тихо. — Даже тогда, когда истина была слишком тяжела. — Вода отозвалась мягкой рябью, словно приняла эти слова. Луноликий выпрямился и посмотрел на тех, кто остался. На Джека, всё ещё поддерживающего Эльзу. На Хранителей, измотанных, но живых. На людей, стоявших на границе чуда и ужаса. — Моё вмешательство окончено, — сказал он спокойно. — Баланс возвращён не мной. — Он сделал паузу. — А вами. Наследниками народа солнца и избранниками Луны. Вы проделали большой путь и я благодарен вам за это. Свет вокруг него начал редеть, будто растворяясь в воздухе. Серебряные потоки поднимались вверх, возвращаясь туда, откуда пришли, оставляя после себя лишь холодное дыхание ночи и тихое сияние льда. Перед тем как исчезнуть окончательно, Луноликий задержал взгляд на Джеке. — Ты услышал зов, — сказал он. — И не позволил прошлому стать цепью. Это редкий дар. — Затем он посмотрел на Эльзу. — Ты стала мостом. И мир устоит, пока такие мосты существуют. Последний луч света коснулся воды. И Луноликий исчез. Ахтохалэн снова стала рекой. Не богом. Не судом. Памятью. И в этой тишине, где больше не было ни бога, ни короля кошмаров, осталась только жизнь — хрупкая, несовершенная, но выбранная.

***

Когда тьма начала отступать от Хранителей, это почувствовал не только лес и вода — это почувствовало королевство. Над Эренделлом словно ослабла невидимая хватка. Воздух, ещё недавно густой и тревожный, стал легче. Песок, чёрный и вязкий, который Ханс называл своей армией, начал осыпаться прямо на глазах. Песочные солдаты замирали, теряли форму, рассыпались, будто в них внезапно перестали верить. Их движения становились рваными, неуверенными — страх, который питал их, исчезал. Ханс понял это слишком поздно. Он кричал приказы, требовал наступать, обещал награды и власть, но песок больше не слушался. Его люди видели, как падает поддержка темных силы, они не были так уверены в том, что победа у них в руках. Тьма, что прежде подчинялась ему, больше не находила опоры. Она утекала — так же, как ушла от Кромешника, так же, как оставила Эльзу. Страх больше не был оружием в его руках. Ханс утер лицо от пота, когда его легион пал, осталось лишь трое крепких парней за его спиной. Нанятые разбойники. Парень был измотан, но все еще направляемый гневом и жаждой мести. Отдает очередной приказ на нападение, но его солдат резко хватает королевские воины, заламывая руки и обезоруживая. И тогда из строя вышел генерал Маттиас. Он двигался без пафоса, без крика — как человек, слишком долго ждавший этого момента. Его меч был обнажён, но когда он приблизился, клинок остался в ножнах. Он отбросил его в сторону. — Хватит, — сказал Маттиас глухо. — Ты прятался за чужими страхами. Теперь попробуй стоять сам! — Мужчина был настроен серьезно и хотел завершить эту глупость, за которую пострадало слишком много людей. Ханс усмехнулся — нервно, зло — и бросился вперёд. Это была не дуэль, а схватка. Грубая, жёсткая, без благородства. Кулаки, удары, скольжение по камню. Ханс был быстрее, отчаяннее — но Маттиас был сильнее. И, что важнее, он не отступал. Его опыт доставался годами и подкрепленный длинными тренировками, боями и ранами. Юноша перед ним был силен, но глуп. Один неверный шаг. Один удар, пришедшийся не туда, куда Ханс рассчитывал. Маттиас выбил у него оружие и, не давая опомниться, врезался плечом, сбивая с ног. Ханс попытался подняться — и в этот момент клинок, подобранный кем-то из солдат, полоснул его по боку. Не смертельно. Но достаточно, чтобы он вскрикнул и рухнул обратно на колени. Кровь была настоящей. Не песочной. Не иллюзорной. Солдаты Эренделла окружили его быстро, без криков победы. Руки Ханса связали. С него сорвали знаки власти, и в этот момент он выглядел не королём, не стратегом — просто человеком, проигравшим собственную игру. Когда его поймали, последние песочные слуги рассыпались в пыль, растворяясь в воздухе, будто их никогда и не было. Королевство стояло — уставшее, раненое, но живое.

***

Возвращение из Ахтохалэна не было торжественным. Не было вспышек света, фанфар или чуда, которое хотелось бы запомнить навсегда. Был только холодный воздух, резкий, солёный, и усталость — такая глубокая, что она оседала в костях. Река отпустила их так же, как и приняла: молча. Лёд сомкнулся за спинами, отражения исчезли, и мир духов остался позади, запечатав в себе то, что больше не должно было быть оружием. Когда они вышли к Эренделлу, королевство встретило их шумом боя — но этот шум уже затихал. Хранители и королевская семья поспешили к дворцу, но картина, которую они увидели, заставила их замереть на пороге. Во дворе замка стоял Матиас. Не как генерал, а как человек, который слишком долго держал оборону и наконец дошёл до конца. На его доспехах были вмятины, на виске — кровь, но он стоял прямо, сжимая меч так, будто всё ещё готов был драться. Ханс был на коленях. Его последние песочные солдаты рассыпались прямо на глазах — не взрывались, не кричали, а просто теряли форму, превращаясь в бесцветную пыль, которую подхватывал ветер. Магия, державшая их, ушла вместе с тьмой и её королем. Осталось только пустое поле и человек, который больше не мог командовать страхом. — Во имя короны Эренделла, — произнёс Матиас глухо, — ты арестован. Ханс поднял голову. В его взгляде ещё мелькнула злость, отчаянная, жалкая — но сил сопротивляться уже не было. Когда стража сомкнула руки на его плечах, он не вырывался. Его война закончилась не поражением в бою, а тем, что никто больше не верил в него. Даже он сам. Его взгляд встретился с взглядом королевы, что стояла на пороге собственного, разрушенного дома.

***

Во внутренних залах замка было иначе. Там царил не гул битвы, а стон боли и тихие, напряжённые голоса. Елена двигалась между ранеными уверенно, почти без пауз, словно усталость не имела над ней власти. Её руки, словно светились мягким теплом, и каждый раз, когда она склонялась над человеком, тот начинал дышать ровнее. К ней присоединились люди из леса. Они пришли не как гости и не как чужие — а как те, кто сделал выбор. Ханнимарен была среди них. Она молча кивнула Елене, засучила рукава и опустился рядом с раненым солдатом, накладывая повязку так же бережно, как если бы перед ним был его собственный ребёнок. — Боль утихнет, потерпите немного — сказал она тихо, — Мы благодарны вам за вашу жертву. Люди из леса лечили травами и отварами, эренделльцы приносили воду, одеяла, пищу. Кто-то держал за руку, кто-то просто сидел рядом, не позволяя страху вернуться. Близкие были рядом, молясь Богу, что бы их родных спасли. Люди боялись, страдали, плакали. Солдаты скрипели зубами от боли, спали от усталости и упадка сил.

***

Королевство было ранено. Камни обуглены, флаги порваны, люди уставшие. Но оно стояло. Живое. Настоящее. Эльза медленно выдохнула, будто только сейчас позволила себе поверить, что всё действительно позади. Анна и Кристофф стояли рядом, за ними шли Хранители. — Мы вернулись, — сказала Эльза тихо, сжимая пальцы королевы. Из-за спины послышался голос: — И, кажется… вовремя. — говорит Джек. Над Эренделлом поднималось серое небо. Не светлое и не тёмное. Просто небо нового дня — такого, который нужно будет строить заново, но уже без тьмы, диктующей правила. Без ужаса сражений и страха. Это была новая страница для королевства. Ханса держали уже жёстко. Не церемонились. Верёвки впивались в запястья, стража, измотанная и раненая стояла плотно, щит к щиту. Но даже так он улыбался — зло, с вызовом, словно всё происходящее было лишь временной помехой. — Посмотрите на это, — процедил он, резко дёрнув плечами, — магическая династия во всей красе. Одна — ледяная ведьма, другая — королева с сердцем нараспашку. Сентиментальность, слёзы, вера в добро… — он хрипло рассмеялся. — Как же вы предсказуемы. Эльза нахмурилась, сделала шаг вперёд. Взгляд холодный, неподвижный. — Ты проиграл, Ханс. — Нет, — огрызнулся он, — я увидел вас настоящими. — Его глаза блеснули ненавистью. — Магия. Всегда магия. Всё, к чему ты прикасаешься, Разенграффе, превращается в катастрофу. Ты — проклятие в короне. И это королевство ещё захлебнётся твоим льдом! Не делай вид, будто ты здесь ни при чём. Всё это, — он кивнул на разрушенный двор, — началось с тебя. С твоей магии. С твоих секретов. С твоей… вечной игры в жертву! — Эльза слушала молча, не давая словам задеть её. Анна резко вдохнула, выступила вперед. — Не смей говорить так о моей сестре! — её голос дрожал, но не от страха. Ханс повернулся к ней мгновенно, будто только этого и ждал. — А ты, Анна, — прошипел он, — слишком слаба, чтобы править. Ты думаешь, народ забудет? Думаешь, они не увидят, кто ты есть? — он наклонился вперёд, насколько позволяли руки. — Когда придёт следующий враг — а он придёт, — тебя раздавят первой! — Тебе завидно, что природа наделила мою сестру магией? А меня, моя семья, Короной? Ведь ты же тоже из королевской семьи, только вот без короны, — Анна поджала губы, словно расстроена таким исходом. Ханс зарычал, словно пёс, готовый бросится на нее. — Не утешай себя, королева, тебе не хватит ума править качественно! — говорит парень, готовый сорваться на нее. Лёд под ногами Джека хрустнул, он сжал свой посох и глубоко вдохнул. Любое пренебрежение уважением к этим людям убивало его, потому что королевская семья спасла слишком многих. Эти две девушки пошли на встречу тьме и не сломались. — Парень, я бы посоветовал тебе угомонить свои таланты к красноречивости, умолкнуть и с позором принимать свое поражение. Твой Король Кошмаров пал, я лично это видел, так что ты не можешь рассчитывать на его опору снова. Ты был для него просто глупым парнишкой, с большими амбициями, частью его механизма. Частью его плана. — Фрост ухмыльнулся, — Его план провалился, как и твой. Тебе до Короля очень далеко, ведь ты даже не умеешь разбираться с собственной силой. Ханс не смел проглатывать это, не смел позорить самого себя. — А вот и ты, — протянул Ханс, хрипло, с издёвкой. — Снежный призрак. Хранитель чего-то там, Питч говорил о тебе, рассказал, что ты бездельник, который то и дело любит бросаться снежками, — шатен осматривает его с ног до головы, замечая изменения в нем, — правда, ты немного подрос, что-ли? Юность закончилась? Что-то случилось? — С издевкой спрашивает он. — Наверное, проиграл тьме? Кромешник выиграл, надеюсь? А ты просто светловолосый болван, который разыгрывает меня? — Анна была уверена, что за несколько этих дней, здравый смысл Ханса где-то пошатнулся. Кролик нахмурился, дернув ушами, готовый помочь в сражении. Джек же не ответил сразу. Он сделал шаг вперёд — медленный, намеренно спокойный. Посох в его руке был опущен, но воздух вокруг стал холоднее. — Осторожнее со словами, — сказал он тихо. — Ты уже не в том положении. — Я как раз в прекрасном положении, — Ханс дернул веревки, понимая, что он зацепил то, что нужно и маг выходит на конфликт. Они тут всё добрые, простят его, во имя добра и благих намерений. — Наконец-то вижу вас без иллюзий. Ты ведь не человек, верно? — он наклонил голову, рассматривая Джека, как диковинку. — Не подданный. Не король. Не солдат. Никто. Ты какой-то хранитель чего-то там, — смеется пленный. Анна сделала движение, хотела выйти вперед, но Джек поднял ладонь, останавливая её, не отрывая взгляда от Ханса. — Продолжай, — холодно предложил он. — Мне интересно, до какой глубины ты готов опуститься. — Ханс хмыкнул. — Ты — ошибка. Такая же, как она, — кивок в сторону Эльзы. — Магия, которая выжила, когда должна была сгореть. Ты защищаешь её не потому, что она права. А потому что ты такой же. Вы — угроза. И ты это знаешь. Ваша магия уничтожает всё, не дает никому ощущать безопасность, а всего лишь, создает иллюзию. Анна, ваш дед был прав, когда покушался на народ из леса, готовый ослабить их. — Сестры переглянулись, зная, что дед был против магии, а теперь, кажется, у него появился последователь. Джек медленно приблизился. Теперь между ними было меньше шага. Солдаты напряглись. — Я знаю другое, — произнёс он глухо. — Я знаю, что ты ударил по королевству исподтишка. Что использовал страх людей, чтобы взойти выше. Что ты прятался за солдатами, за приказами, за красивыми словами. — Он наклонился чуть ближе, так, что Ханс услышал только его. — И я знаю, как выглядит настоящий страх. Ты с ним даже не сталкивался. — Глаза Ханса вспыхнули. — Не угрожай мне, дух, — процедил он. — Ты не имеешь права! — Имею, — Джек выпрямился. — Потому что я видел, во что превращается мир, когда такие, как ты, получают власть. — Ханс резко рванулся вперёд, насколько позволяли цепи. — Ты думаешь, я боюсь тебя?! — выкрикнул он. — Ты исчезнешь. Вы все исчезнете. Магия всегда уходит. А люди — остаются. — Нет, — резко вмешалась Эльза. Её голос был тихим, но от него по площади пробежал холод. — Люди остаются тогда, когда выбирают ответственность. А ты выбрал ненависть. — Ханс рассмеялся — резко, почти истерично. — Слышишь, Фрост? — он снова повернулся к Джеку. — Она даже не понимает, что говорит. — он смеется, — Ты — ты станешь первым, кого они обвинят, когда всё снова пойдёт не так. Потому что ты маг, дух, колдун. — Это было последней каплей. Джек сделал шаг. Один. Резкий. Ханс пошатнулся назад. Солдаты дернулись, но он уже был перед Хансом. — Послушай меня внимательно, — его голос стал ниже, опаснее. — Ты можешь ненавидеть магию. Бояться её. Проклинать. Но ты не смеешь угрожать им. — Он указал взглядом на Анну и Эльзу. — Ещё одно слово — и я забуду, что ты человек. — Драматизма немного прибавилось. На мгновение Ханс замолчал. Впервые — действительно замолчал. А потом рассмеялся: — Значит, вот кто ты. Не защитник, а палач. — Нет, — отозвался Джек. — Я — предел, за который тебе больше не шагнуть. Кристофф нахмурился, выступил вперёд. Ему было уже не до разговоров. — Отпустите его. — приказал парень. Анна обернулась на мужа в недоумении. — Кристофф? — Развяжите ему руки, — глухо сказал он, аккуратно заступая жену. Стража переглянулась. Генерал Маттиас кивнул. Верёвки ослабли. И Ханс потер зудящие от веревок кисти. — Решил сыграть в героя, ледоруб? — язвит шатен, готовый к новой перепалке. — Ты так много говоришь о магии, Ханс, так много болтаешь, — Удар пришёлся точно в челюсть — глухой, тяжёлый. Ханс рухнул на колени, захлебнувшись воздухом. — Тебя одолели впервые, не при помощи магии, во второй раз, ты дрался с помощью магии и она тебе не помогла! Ты бестолковый человек, молись о том, что-бы к тебе проявили сострадание! Потому что ты его ни капли не заслуживаешь! — Кристофф схватил его за воротник — Это, — процедил парень, — за Анну. За Эльзу. И за каждого, кого ты втянул в эту войну. — И еще один удар в то самое место. Ханс зашипел и больно упал на землю, так и не успев ничего сказать. — Стража тут же скрутила Ханса обратно, сильнее прежнего. Он сплюнул кровь и расхохотался — уже надломлено. — Вот оно как… — выдохнул он, наигранно расстроено. — Значит, не простите, меня, — добавляя наигранный смех. Анна подошла ближе. Теперь в её взгляде не было сомнений. — Ты рассчитывал на нашу доброту, — сказала она тихо. — Ты думал, мы пожалеем тебя? Нужно было уходить еще тогда, когда ты только сунулся сюда. Это была твоя последняя ошибка. Она выпрямилась. — Королевство Эренделл выносит приговор, — сказала она твёрдо. — За попытку узурпации власти, развязывание войны и вторжение на наши земли, ты лишаешься какого либо права находится тут. Твое королевство будет уведомлено о твоих действиях, и тебя депортируют в тюрьму для особо опасных преступников, без права на освобождение. — Ты не имеешь права, не тебе решать, ваше Величество. Вы не имеете такой власти! — пробормотал Ханс. — …ты лишаешься всех титулов и прав, — продолжила Анна, не сбившись. — Тебе запрещен въезд на территории королевства Эренделл, навсегда. Любая попытка вернуться будет расценена как покушение на жизни и покой людей и королевства и для тебя будет вынесен самый сильный приговор — смертная казнь. — Присутствующие опешили и парень, кажется, тоже. Кристофф добавил тихо, но жёстко: — И в следующий раз никто не станет слушать твои речи, твои требования и тебя в целом. — Ханс замолчал. На мгновение. Всего на мгновение. Потом он снова усмехнулся — уже без прежней уверенности. — Значит, изгнание, — сказал он. — Как поучительно. Что ж… — он посмотрел на Эльзу. — Береги своё королевство, королева. История любит повторяться. Его сопровождали молчаливые взгляды, а конвой уводил поверженного прочь, не давая никаких поблажек. Когда ворота за ним захлопнулись, Эренделл выдохнул. А Анна — впервые — поняла, что её решение не сломало её. Оно сделало её жесткой королевой. Той. которая идет на всё, ради своего народа.

***

Последующие дни вошли в память королевства как время возвращения дыхания, нормального ритма и жизни. Люди выходили из леса осторожно, словно не веря, что страх больше не преследует их по пятам. Сначала — разведчики и стража, затем семьи, ремесленники, торговцы. Улицы наполнялись шагами, голосами, жизнью. Воины, ещё недавно лежавшие на носилках, поднимались на ноги: раны затягивались, силы возвращались, будто сама земля Эрэнделла решила больше не боятся угроз. Те, кто не мог держать меч, брали в руки молотки и пилы. Разбитые крыши латали наспех, стены укрепляли, окна снова загорались тёплым светом по вечерам. Королевство отстраивалось не приказами, а желанием вернуться к нормальной жизни. Анна и Кристофф выходили к людям каждый день. Без короны, без возвышения. Они благодарили, слушали, обнимали, держала за руки. И именно тогда народ понял: война закончилась не потому, что враг пал, а потому что королевство осталось с ними. Эльза была рядом — тихая, внимательная, помогающая там, где магия могла не пугать, а поддерживать: укрепить лёд для фундамента, остудить раскалённый металл, дать передышку уставшим. А затем был объявлен бал. Не как пир победителей — как вечер памяти и надежды. В честь падения Ханса, в честь тех, кто выстоял, и тех, кто не вернулся. Город готовился: чистили площадь, украшали зал, доставали старые знамёна. Люди хотели света. Музыки. Будущего. И в день бала Анна вышла к народу — уже в короне, шикарном зеленом платье, под руку со своим мужем и сестрой. Её голос дрогнул лишь однажды. Она объявила, что ждёт наследника. Площадь замерла — а затем взорвалась радостью. Смех, слёзы, аплодисменты, крики благословений. Кристофф стоял рядом, растерянный и счастливый, сжимая её руку так, будто боялся отпустить этот миг. В тот момент Эренделл понял: линия королей не прервётся, страх не победил, а они под защитой лучших правителей. Королевство благодарило людей из леса, которые стали надежным тылом для народа. Тогда же людям были представлены Хранители. Не как боги. Не как легенды. Как защитники. Анна говорила о них просто и честно — о тех, кто сражался рядом, кто принял на себя тьму Короля Кошмаров, кто не позволил страху сломать выбор. Джек стоял немного в стороне, неловкий под сотнями взглядов, не привыкший к благодарности, направленной прямо и открыто. Но когда люди начали кланяться — не ему одному, а всем сразу — он понял: это не поклон. Это признание. Песочный Человек был встречен смехом детей. Пасхального Кролика — восторженными возгласами. Зубная Фея поймала десятки благодарных улыбок. Северянину нашлось место в сердцах тех, кто видел, как он стоял между королевой и угрозой. Люди знали. что не ошиблись, знали, что они защищены. Вера народа Эрендела крепила связь Хранителей с миром так сильно, что приток энергии и сил невозможно было не заметить. Люди благодарили не словами — делами. Помощью. Заботой. Любовью. Вечером, когда в зале зажглись огни и заиграла музыка, Эренделл уже не был прежним. Он стал сильнее — не стенами, а связями между теми, кто выжил вместе. И над всем этим — спокойным, тёплым, настоящим — впервые за долгое время не висела тень.

***

Бал жил не только в залах замка — он выплеснулся наружу, на лёд, на воздух, на смех. Каток перед дворцом сиял, словно зеркало зимнего неба. Джек был в самом его центре — быстрый, дерзкий, невозможный. Он катался так, будто лёд существовал исключительно ради него: резкие повороты, прыжки, скольжение на одном коньке, внезапные остановки, от которых дети визжали от восторга. Он рассказывал истории на ходу — про страхи, которые боятся смеха, про зиму, которая однажды решила стать другом, про мальчика, что не боялся падать, потому что знал — его подхватит ветер. Он катался легко, словно ветер, выписывая круги и петли, намеренно преувеличенные, чтобы дети визжали от восторга. То он «случайно» терял равновесие и ловил себя за кончик посоха, то резко останавливался прямо перед ребятнёй, вызывая бурю смеха. Рядом творился свой хаос. Кролик, стиснув зубы, пытался удержать равновесие, размахивая ушами так, будто они могли помочь с балансом. — Это противоестественно, — бурчал он, скользя вбок. — Я создан для скорости, а не для… этого! Кристофф выглядел не лучше. Он держался уверенно ровно до тех пор, пока не пытался поехать. Каждый его шаг сопровождался напряжённым молчанием и хрустом льда. — Я… нормально, — говорил он, уже падая. — Всё под контролем! К общей компании неуклюжих смельчаков присоединился генерал Матиас. Он стоял у края льда так, будто перед ним было поле боя, а не гладкая поверхность. Спина прямая, руки за спиной, взгляд сосредоточенный и суровый. Коньки на ногах выглядели как оружие, к которому он ещё не получил инструкцию. — Генерал, — осторожно сказал Кристофф, уже однажды упавший и потому чувствующий себя почти экспертом. — Главное — не напрягаться. — Я никогда не напрягаюсь без причины, — отрезал Матиас и сделал шаг на лёд. Лёд немедленно дал понять, что причины есть. Генерал замер, широко расставив ноги, балансируя с видом человека, который осознаёт: любое движение — это предательство собственного достоинства. — Я стою, — сообщил он с таким тоном, будто только что отразил атаку врага. — Всё под контролем. Рядом Кролик фыркнул, уже привычно скользя боком. — Не двигайся резко, здоровяк. Лёд чувствует страх. — Я не боюсь, — процедил Матиас. И именно в этот момент лёд повёз его вперёд. — Я не боюсь! — повторил он громче, уезжая от края. Кристофф бросился следом, размахивая руками. — Хорошо, хорошо, просто… согни колени! Нет, не так! Не все сразу! Кролик попытался помочь, резко стартанув — и тут же врезался в Кристоффа. Оба поехали в разные стороны, столкнувшись с генералом уже втроём. На мгновение они образовали странную, совершенно небоевую композицию: Кристофф, схвативший Матиаса за локоть; Матиас, державший Кролика за уши; Кролик, шипящий что-то крайне неприличное. — Держим строй! — скомандовал генерал по привычке. — Это не строй, это каток! — выкрикнул Кристофф. Они рухнули. Гулко. Дружно. С полной потерей достоинства. На секунду воцарилась тишина. А потом Санта расхохотался так, что даже дети замерли, а затем прыснули следом. Песочник, проезжая мимо, изящно наклонил голову в знак уважения. Фея прикрыла рот ладонью, но в глазах у неё смеялись звёзды. Матиас лежал на спине, глядя в небо. — …Враг повержен, — глухо сказал он. — Лёд взят. С потерями. — Кролик фыркнул, поднимаясь первым. — Я предупреждал. Лёд — коварен. Кристофф рассмеялся, помогая генералу подняться. — Зато теперь ты точно часть праздника. — Матиас, опираясь на него, медленно кивнул. — Если это и есть мирное время… — он посмотрел на смеющихся детей, на сияющий замок, на свет в окнах. — …то, пожалуй, я готов потерять равновесие ещё раз. И где-то в центре катка Джек, заметив их, поднял руку и крикнул: — Эй! Второй заход всегда легче! — Ответом ему был хоровой стон. Санта хохотал так, что его смех гулко разносился по площади. Он опирался на посох Джека, наблюдая за происходящим с неподдельным удовольствием, время от времени вытирая слёзы. — Вот это праздник, — гремел он. — Вот это жизнь! — И с его словами невозможно было не согласится. Фея тем временем заметила маленькую девочку, потерявшуюся в толпе. Та стояла на краю катка, сдерживая слёзы. Фея легко подхватила её на руки, подняла чуть выше — не в полёт, а всего лишь над головами. — Видишь? — мягко сказала она. — Там! Девочка ахнула, увидев родителей, и счастливо рассмеялась. — Мама! — женщина обернулась и не могла понять откуда её зовут, но затем малышка помахала ладошкой и Тоуф подлетела к ним. — Ты видишь, какие красивые у нее крылья! — женщина благодарно кивнула Хранительнице и протянула руки к девочке, а та поцеловав Фею в щеку радостная перебралась к маме. — Спасибо, Зубная Фея! — Тоуф расплылась в улыбке и счастье, которое распирало её сердце. Песочник был другим. Он катался безупречно — плавно, точно, профессионально. Его движения были спокойными, почти танцем, а за коньками тянулись золотые искры сна. Дети смотрели на него с восхищением, будто на живую сказку, и каждый хотел повторить хотя бы один его поворот. — А потом, — с таинственным видом говорил Джек, присев на корточки, — страх решил, что может победить зиму. — И что?! — хором спрашивали дети. — А потом понял, что зима — это не про холод, а про смелость, — Джек подмигивал. — И сбежал. Олаф не отходил от него ни на шаг. — Джек! Джек! А расскажи ещё! — снеговик подпрыгивал, едва не теряя морковку. — Только чтобы было страшно, но не очень, и чтобы всё закончилось хорошо, и чтобы я был там героем! — Ты и так герой, — усмехнулся Джек. — Ты пережил лето. Это подвиг. Олаф гордо расправил веточки… и тут заметил Эльзу. Она стояла у края льда и говорила с кем-то из горожан. — О! Эльза! Э-э-эльза! — он тут же схватил её за руку. — Ты обязана пойти с нами! Они катаются! СМОТРИ, КАК ОНИ КАТАЮТСЯ! — Олаф, подожди… — начала она, но было поздно. Эльза вышла на лёд. Белое платье, словно сотканное из света и инея, мягко скользнуло за ней. Она сделала шаг — и едва не поскользнулась. — О-о-оп! — Джек оказался рядом мгновенно, подхватывая её за локоть. — Осторожно, Ваше Снежное Величество. Лёд сегодня особенно… коварен. — Ты издеваешься? — она подняла на него взгляд, в котором уже мелькала улыбка. — Это мой лёд. — Вот именно, — совершенно серьёзно кивнул он. — Самый опасный. Привык расслабляться. Дети захихикали. — Я просто фиксирую исторический момент, — пожал плечами Джек, легко скользя рядом. — Королева снега почти потеряла равновесие. — Почти, — мягко подчеркнула она. В следующую секунду Эльза выпрямилась — и лёд словно сам подался ей навстречу. Она плавно оттолкнулась, развернулась и поехала спиной вперёд, легко, уверенно, с той природной грацией, в которой не было ни капли усилия. Белое платье скользнуло по воздуху, словно отражение луны на воде. Джек моргнул. — Ладно, беру свои слова обратно. Эльза снова улыбнулась и, не сбавляя хода, протянула руку в сторону. — Олаф! — Я тут! Я всегда тут! — радостно отозвался снеговик, едва не подпрыгнув от восторга. Эльза подхватила его за веточки — легко, почти играя — и, развернувшись, они вместе закружились. Олаф восторженно смеялся, его морковка едва не описывала круги в воздухе, а снежные хлопья срывались с его плеч и искрились в свете фонарей. — Я лечу! Я лечу по льду! — кричал он. — Это лучше, чем просто стоять! И лучше, чем падать! И почти так же хорошо, как жаркие объятья! Они сделали полный оборот, затем ещё один, и Эльза мягко поставила его обратно на лёд. Олаф покачнулся, но устоял — с явной гордостью. Джек подъехал ближе, его конёк тихо зашуршал рядом с её. — Признаю поражение, — сказал он негромко. — Ты катаешься лучше меня. — Ты просто привык летать, — ответила Эльза. — А лёд любит тех, кто ему доверяет. Она посмотрела на него — открыто, спокойно, без прежней настороженности. Их движения постепенно выровнялись, и теперь они ехали рядом, почти синхронно, не касаясь, но ощущая присутствие друг друга. — Ты в порядке? — тихо спросил он, уже мягче. — Да, — она выпрямилась. — Просто… я давно так не проводила время. Много всего произошло за последнее время. Приятно так вот, отдохнуть. — Джек убрал волосы со лба, но они непослушно вернулись назад, нависая над бровями. Усмехнулся. — Тогда тебе нужен инструктор, я знаю как качественно отдыхать. — Джек сделал поклон. — Бесплатно. Но я беру плату смехом. — Это дорого, — фыркнула Эльза. Он взял её за руку. Лёгкое прикосновение — и лёд под ногами стал устойчивым, спокойным. Они поехали медленно, сначала неловко, затем увереннее. Дети окружили их, Олаф катился рядом, размахивая руками и радостно падая каждые три секунды. Смех, свет, музыка — всё смешалось. Но в какой-то момент Эльза остановилась и посмотрела в сторону пристани. Там было тише. Темнее. Настоящее ночное небо отражалось в воде. — Джек… — она отпустила его руку. — Пойдём? Он понял без объяснений. На пристани было холоднее, но спокойнее. Льда здесь не было. Фонари отбрасывали мягкий свет, и где-то вдали всё ещё слышался праздник. Небо укрылось звездами, где-то была луна, которая стояла на страже покоя людей, и была уверенна, что на Земле есть духи, которые не дадут тьме укрыть Землю. — Ты сегодня другая, — сказал Джек, опираясь на перила. — Не королева. Не дух. Просто… ты. Такая веселая и свободная. Эльза смотрела на воду. — Я смотрю на них… на детей… — она выдохнула. — И думаю, сколько всего могло быть иначе. Сколько раз страх почти победил. Благодаря нашим жертвам, люди живут свою жизнь. — Но не победил, — тихо ответил он. — Потому что мы сделали выбор, идти за странным голосом к нашим землям. — Она повернулась к нему. — Ты — тогда. Я — много раз после. — Джек кивнул, поджав губы. У него внутри копошились чувства, такие для него неопределенные и такие странные. В груди было что-то, что до этого сдерживало поток его эмоций. — Мама говорила мне, там, в водах Ахтохалэн, что страх — это не враг. Это дверь. Вопрос только в том, входишь ли ты в неё… или позволяешь ей захлопнуться. — Эльза улыбнулась грустно. — А я думала, что тьма — это отсутствие света. Оказалось, это отсутствие руки, за которую можно держаться. Иногда, эту руку ты должен подать себе сам. Между ними повисла тишина — тёплая, честная. Эльза долго молчала. Не потому, что не знала, что сказать — наоборот, потому что слов было слишком много, и каждое из них резало изнутри. Она смотрела на воду у пристани, на тонкую корку льда, которая появлялась и исчезала от её дыхания, словно мир всё ещё прислушивался к ней. — Это произошло раньше, чем ты думаешь, — наконец сказала она, и голос её был тише ветра. — Не в Ахтохалэне. Даже не тогда, когда Кромешник появился открыто. Всё началось в тот день на площади… когда вспыхнули руны. — Она медленно повернулась к Джеку, будто решаясь встретить его взгляд. — В тот момент я уже знала, что баланс рушится. Люди ещё не понимали, а я — чувствовала. Как трещину под ногами, которая пока не видна, но уже готова разойтись. Река звала меня, прямо перед приходом Кромешника. — Джек немного сдвинул брови в непонимании. — Когда он ранил тебя, — вспоминает Фрост. — Когда Кромешник едва не убил тебя, — конкретизирует девушка, чувствуя, как собеседник приуменьшает свою значимость. Джек накрыл её руку своей — крепко, но бережно, как держат что-то бесконечно хрупкое. — Эльза… — Я боялась, — перебила она, и в этом признании было больше правды, чем во всех её словах раньше. — На пристани… когда ты упал. Когда я поймала тебя, а ты был слишком тихим. Не холодным — пустым. — Её дыхание сбилось. Словно она снова там, в беспомощности положения. А Джек едва дышит, истекая кровью. — Я звала тебя. Держала. А ты не отвечал. И в тот момент я поняла, что тьма уже забрала слишком многое — и я позволила ей протянуть руку ещё раз. Джек закрыл глаза, словно возвращаясь туда. — Я помню, — сказал он тихо. — Твоё лицо. Это было последнее, что я увидел. — Он выдохнул. Шрам в области левого плеча иногда побаливает, остался неприятным рубцом на теле и вечным воспоминанием в жизни. — А потом… тишина. И странное ощущение, будто я падаю не в бездну, а в чьи-то руки. Я не боялся. Потому что это была ты. — Эльза поджала губы, чувствуя благодарность за доверие к ней и уверенность в её силах. — Так странно получается, — усмехается девушка, — что тебя звала боль твоей мамы, которая тянулась сквозь века, ты услышал, не испугался. А в итоге, ты привел за собой Хранителей, которые уберегли мой дом от навалы тьмы. Я думаю, что Ахтохалэн хотела, что бы к ней пришел Кромешник, потому что его прошлое значило для мира очень много. Как и для него. — говорит блондинка. — Ты права, — Фрост улыбнулся, — действия Питча очень значимы, он причинил очень много боли, в первую очередь себе, но как-то неосознанно. — вздохнул он. Затем перевел взгляд на собеседницу. — Питч… — прошептала она. — Его дочь. Его боль. Он хотел уничтожить страх, потому что не вынес его. А стал тем, что разрушает. — Он потерял ребёнка, — тихо сказал Джек. — И не смог пережить это. Его тьма была криком отца, оставшегося в одиночестве. Он на мгновение замолчал, затем добавил: — Но он увидел правду. А это уже путь. — Он очень болезненный, очень тяжелый. Я чувствовала эту боль, когда под его влиянием нападала на вас. — Эльза берет паузу, дабы слезы не выступили дальше, — Я думала, что смогу взять его под контроль в своей голове, на всей территории, но ошиблась, ведь он был сильнее и моя магия повиновалась ему. — Ты была сильной, всегда, Эльза, — Джек громко вздыхает, смотря на звезды над головой, — я тебе завидую, потому что я так не умею. Я не подошел к нему тогда, когда он сломался, не помог ему справляться, как сделала это ты. Ты подарила ему опору, после всей той боли, что тебя измотала. Это было так сильно, что мне, наверное не хватит восторга описать этого. — Эльза посмотрела на мага и он перевел взгляд на нее, пауза, которая говорила слишком много. — Спасибо, — мягко опускает плечи волшебница. — Ты понятия не имеешь, насколько сильная и как ты и твоя магия прекрасна. В ней столько огня, не смотря на то что ты владеешь льдом. — Джек смеется, — Научишь меня тому заклинанию, которым ты отбивала мои атаки? То, с метелью и острыми сосульками. — Обязательно, — смеется она. Джек посмотрел на огни королевства, отражающиеся в дали площади. — Знаешь, что меня по-настоящему поразило? — едва заметно придвигается к ней волшебник. — Что? — Твои люди. Твоё королевство. — Эльза удивлённо посмотрела на него. — Они верили, — продолжил он. — Даже когда боялись. Даже когда мир трещал. Они выходили, вставали рядом, защищали друг друга не потому, что ты приказала… а потому что верили тебе. Верили своей королеве. — Он улыбнулся — мягко, искренне. — Такая вера сильнее любой магии. — Эльза опустила взгляд, грустно смотря на гладь моря. — Они не знают всего. — Чего именно? — озадачено спрашивает голубоглазый. Она замялась, а потом сказала почти шёпотом: — Я не сказала Анне, что время для меня больше не граница. — Джек медленно повернулся к ней, долго рассматривал, словно хотел догадаться о чем она говорит. Внутри догадывался, но боялся. — Потому что ты дух? Хранительница истоков памяти? — Да, — ответила она. — Я останусь, пока существует баланс. Пока миры помнят друг друга. — Её улыбка была светлой и бесконечно печальной. — В этом очень большая сила и бесконечная печаль. Джек приобнял её за плечи, а она тревожно выдохнула, словно освобождала боль на сердце. Молча. — Анна проживёт свою жизнь. Счастливую. Я буду рядом… но иначе. Я не сказала ей, потому что не хочу, чтобы она жила, зная, что я останусь, когда она уйдёт. — и тут слезы скатились по щекам, так предательски выдавая боль, от предстоящего нескорого расставания. Тишина между ними была не пустой — она была полной принятия. Джек крепко сжал её руку. — Тогда ты не одна, — сказал он твёрдо. — Потому что есть ещё один парень, для которого время давно перестало быть правилом. — Эльза посмотрела на него — и впервые за долгое время в её глазах не было ни вины, ни страха. Только покой. — Спасибо, Джек. — Она прижалась к нему, как к тому, кто смог разделить с ней боль, что давит её сердце. Парень крепко обнял ее, прижимая так, словно они друзья уже тысячи веков и впервые, так тепло, так хорошо. Он чувствует запах волос, от которых тянет морозным утром и поддержку, что сопровождала его всё это время. Её тело такое хрупкое, но такое сильное, что не хватит всех слов, дабы описать ее необъятную силу, но для Фроста так удивительно, как она помещается в его руках. И лёд под их ногами отозвался тихим, едва слышным звоном — будто сам мир признал этот момент и сохранил его в памяти. Послышалась громкая музыка со двора замка, восторженные крики и смех детей. — Пойдем? — бормочет блондинка, без какого либо желания двигаться. — Еще минуту.

***

Caribbean Blue (Orchestral Version)Mathias Fritsche • Caribbean Blue (Orchestral Version) Обязательно включите

К вечеру площадь преобразилась окончательно. Факелы и магические огни отражались в отполированном льду, музыка стала тише, глубже, будто сама ночь наклонилась ближе, чтобы слушать. Люди выходили из домов, брались за руки, смеялись, кто-то неловко, кто-то уверенно ступал на лед. Это был не праздник победы — это был праздник того, что они выжили и остались вместе. Когда музыка сменилась, ведущий вечера сделал шаг вперёд, и его голос разнёсся над площадью: — Объявляется медленный танец. Толпа ответила тёплым гулом. Анна первой протянула руку Кристоффу — без пафоса, без церемоний, так, как делают это люди, которым больше не нужно ничего доказывать. Она была обычной девушкой среди обычных людей, не королевой, а просто счастливой. — Только не урони меня, — улыбнулась она. — Я вообще-то специалист по экстремальным условиям, — наиграно фыркнул Кристофф. — Лёд, горы, королевские балы… почти одно и то же. — Врёшь, — засмеялась Анна, — но мне нравится. Они закружились первыми, задавая ритм, и площадь будто выдохнула вместе с ними. Чуть поодаль Кролик стоял, скрестив руки, и явно не понимал, что именно от него требуется. Фея, сияющая и лёгкая, как искра, уже тянула его за лапу. — Это называется «танец», — сказала она с лукавой улыбкой. — Не «план побега», расслабься. — Я не расслабляюсь, я оцениваю угрозы, — буркнул Кролик, но всё же позволил втянуть себя на лёд. — Если я упаду, это будет стратегическая ошибка. — Если упадёшь, — ответила Фея, — я тебя подниму. Видишь? Всё просто. Он фыркнул, но на мгновение — совсем на мгновение — улыбнулся. Николас уже смеялся в полный голос, ведя Елену в танце. — Кто бы мог подумать, — сказал он, — что после всего этого мы будем танцевать, а не латать стены. — Иногда людям нужно напоминать, зачем они их вообще строят, — ответила она мягко. Их движения были спокойными, уверенными, как у тех, кто слишком многое видел, чтобы бояться тишины. А затем на лёд, не вполне осознав, что происходит, вышли Свен и Олаф. — О, я знаю, это медленный танец! — радостно заявил Олаф. — Мы должны двигаться… медленно! Свен фыркнул, сделал шаг — и они оба тут же поехали не туда, куда собирались. — Свен, ты танцуешь спиной! — воскликнул Олаф. — *Фррр*, — возмутился олень, но всё равно аккуратно подтолкнул снеговика, чтобы тот не упал. — Это самый романтичный момент в моей жизни, — мечтательно добавил Олаф, — и я даже не уверен, с кем именно! Смех прокатился по краю площади. И только после этого Эльза шагнула вперёд. Платье, словно сотканном из света и льда, и когда Джек протянул ей руку, мир будто на секунду стал тише. — Если я снова оступлюсь, — сказала она тихо, — ты обещаешь не подшучивать? — Я обещаю подшучивать, — ответил Джек, и его улыбка была той самой — тёплой, живой, настоящей. — Это нечестно. — Это моя специализация. Они закружились медленно, осторожно, подстраиваясь друг под друга. Лёд под ногами отзывался ровно, послушно, как будто знал их обоих. — Ты больше не прячешься, — заметил Джек после паузы. — А ты больше не убегаешь, — ответила Эльза. Он посмотрел на неё внимательнее. — Ты ведёшь. Она удивлённо приподняла бровь. — Тебя это смущает? — Немного, — признался он. — Но мне нравится. — Как я и говорила, манеры у тебя ни очень, — улыбается она. И тогда Эльза повела — плавно, уверенно, не силой, а доверием. Джек позволил себе следовать, и в этом было больше близости, чем в любом прикосновении. — Мне до сих пор не понятно, как тебе удалось в полной темноте пронести в себе сколько света и осветить им каждого. — Джек чуть сильнее притянул ее к себе, плавно перенимая власть танца под свое правление. — Только потому что было ради кого нести свет. Они кружились, и вокруг них танцевала площадь: люди, духи, смех, музыка, жизнь. И в этот момент не было королей и Хранителей, не было битв и пророчеств — были только двое, нашедшие друг друга в мире, который наконец позволил себе замедлиться.

Музыка стала почти шепотом, и Эльза слегка наклонилась к Джеку. — Ты всегда так легко отпускаешь контроль? — спросила она, едва слышно. — Не всегда, — улыбнулся Джек, — просто с тобой… как будто могу. — Ты умеешь говорить вещи, которые заставляют меня почти верить в чудеса, — ответила она, и её голос дрожал чуть меньше, чем обычно. — Тогда я в долгу, — сказал он, слегка касаясь её руки. — За всё, что ты делала для этого мира… и для меня. Эльза на секунду замерла, а потом тихо рассмеялась. — Прямо как Хранитель, — заметила она. — Всегда в долгу, всегда на страже. — А ты… как королева, — улыбнулся Джек, — умеешь нести свет, даже когда боишься, что он погаснет. Пока они кружились, Кролик наконец расслабился. Фея подхватила его и мягко провела через пару оборотов, а он тихо засмеялся: — Ладно, это было… не так уж и плохо. — Он кивнул себе, будто победа над льдом была равна победе над армией. — Видишь? — сказала Фея. — Всё, что нужно, — немного доверия. Николас и Елена двигались рядом, иногда обмениваясь тихими шутками. — Знаешь, — сказал он, — после всего этого… я могу представить себе жизнь без стен. — Это не стены делают нас сильными, — ответила она, — а то, кто держит нас за руки, когда они рушатся. Свен аккуратно выстроился рядом с Олафом, стараясь не толкать снеговика, и на мгновение кажется, что даже лед под ними стал мягче. А Джек и Эльза продолжали свой танец, почти не замечая остальных. Лёд под ними больше не был сценой или испытанием — он был отражением их шага, их дыхания, их доверия. — Сегодня ночь почти вечная, — сказал Джек, глядя на огни, отражавшиеся в её глазах. — Почти, — согласилась Эльза. — Но мы сами можем сделать её вечной… хотя бы для себя. — И когда они сделали последний поворот, вокруг них осталась только музыка, смех и лёгкое сияние льда — как будто весь мир задержал дыхание, чтобы разделить этот миг. Люди хлопали музыкантам, подавали горячие напитки и сладкое. Толпа двинулась к столам. А Анна искала взглядом сестру, крепко держав мужа за руку, что бы не потерять. И в момент пока танец был завершен, зрительный контакт меж двумя ледяными магами держался дольше, на деле несколько секунд, а по ощущением вечность. Они оба чувствовали что-то такое, что не могло укрыться от них, но можно было упрятать от всего мира, странное притяжение, что сопровождало в бою и порознь. Дыхание частое от танца и ладони, приятно холодные, но почему-то от них шло тепло, сердца бились, казалось в унисон и их магия это чувствовала. Джек завороженно смотрел на легкий румянец на щеках девушки, а она не отводила глаза от его улыбки. Они оба закончили танцевать, но рук не отпустили. Джек ощущал кульбиты собственного сердца, которое трепетало, так, наверное, впервые. Когда мир был спасен, родные рядом, люди в безопасности, мир остался при своем ритме, они, кажется, позволяют себе исполнять свои желания. — У тебя получается хорошо танцевать, ты быстро учишься, — улыбается блондинка, поправив волосы. Джек смеется в ответ, ласково и по-доброму. — До тебя, я ни с кем не танцевал, это наш второй танец, вроде, — припоминает парень, немного смущенно поставив правую руку на пояс. — Джек, я могу тебе кое-что сказать, — он поворачивается, к ней. — Только так что бы этого никто не услышал. — Намек был понят в ту же секунду, он немного наклонился к ней, и место тихого шепота у уха почувствовал едва уловимый поцелуй в уголок губ. — Спасибо за вечер. — Джек медленно отстранился от нее, удивленный, ошеломлен, напрочь убитый её красотой и решимостью. — А так можно было? — изумленно шепчет он, а в ответ волшебница смеется. — Можно, — и тогда любые ограничения были сняты, всё зло в мире меркло, люди превратились в шум, которого даже не было заметно на фоне его чувств. Парень аккуратно притянул её за талию, а ладонью аккуратно прикоснулся к щеке, тем самым самым не давая возможности ускользнуть от него. Едва задержав взгляд на небесно-голубых глазах, он поцеловал Эльзу в губы. Нежно, аккуратно, так, что бы запомнить это на предстоящую вечность. Блондинка аккуратно взяла его за предплечье и без единого сопротивления, ответила. Но волна эмоций, накопившихся за все их испытания, прорвалась: поцелуй стал глубже, теплее, и вокруг словно вспыхнули миллионы маленьких искр, танцующих в воздухе. Лёд под ними заиграл мерцающими узорами, отражая их силуэты так, что казалось — сама Эльза с Джеком создали собственный, секретный мир из света и холода. Эльза закрыла глаза, погружаясь в ощущение доверия, в то, что наконец разрешила себе быть рядом с ним без страха. Джек крепко обхватил её за талию, и в каждом прикосновении слышалась благодарность, лёгкость и счастье, что они пережили всё и остались вместе. Только Анна и Кристофф, стоявшие на краю площади, стали свидетелями этого момента. Анна улыбнулась, глубоко удовлетворённая, в приятном удивлении. — Вот так, сестрёнка, — тихо сказала она Кристоффу, — наконец-то. — Смотря на мужа, улыбнулась. — Я рада, что, они пришли к этому. — Они подходят друг другу, как снег и лёд, — Кристофф кивнул, держа Анну за руку, и улыбка на его лице была такой же лёгкой и счастливой, как и у неё. Он поцеловал жену в висок и приложил ладонь к животу девушки, а затем склонился и тихо прошептал. — Малыш, представляешь, у тебя будет не только тетя, которая обладает зимней магией, а еще и дядя, который отлично играет в снежки и ходит без обуви. — Анна толкнула его в плечо, смеясь. Никто другой не видел этого поцелуя, и это делало его ещё более личным, интимным, как будто весь мир на мгновение отступил, оставив их наедине со своими чувствами. Когда Джек и Эльза наконец разорвали контакт, они оба слегка улыбнулись, дыхание ещё учащённое, но в глазах светилась новая, тихая радость. И хотя музыка вновь заиграла, а площадь ожила, для них двоих этот момент остался навсегда — без слов, без публики, только их доверие и чувства, наконец, обретшие свободу. Анна, глядя на них, слегка прижала Кристоффа к себе и тихо прошептала: — Они счастливы. И это всё, что имеет значение. — Кристофф только мягко фыркнул и улыбнулся в ответ, понимая, что иногда счастье действительно можно прочувствовать молча, наблюдая со стороны. Они направились к людям, что толпились у столов, неприлично счастливые. Олаф, который всё это время катался по краю площади, внезапно остановился, широко распахнув глаза: — Эй! Я тоже хочу! Поцелуйте меня! Джек и Эльза, слегка смутившись, разорвали свой поцелуй, а Эльза, улыбнувшись, наклонилась к снеговику: — Только немного, Олаф. Олаф радостно замер, почти дрожа от счастья, и слегка коснулся носом её щёки, делая вид, что это «поцелуй». — Ооо, это лучше любого мороза! — воскликнул он, счастливо подпрыгивая. Анна с Кристоффом переглянулись и тихо рассмеялись: «Ну что ж, даже снеговики заслуживают счастья».