Петля или сигареты?

      «Убивает не любовь, убивают любимые»       Играет музыка. Сладкие звуки блуждают по комнате, катаются по тонким струнам души, создавая чувство умиротворения. Эти гуляющие звуки до тошноты знакомые, как и эти руки, покоящиеся на теле Чимина и круговыми движениями поглаживающие низ живота. Такие теплые. Любимые.       Переплетая пальцы, подносит их к сухим губам: хочется коснуться каждой венки, хочется целовать каждый ровный пальчик, хочется съесть тепло этих рук. — Который час? — дыхание щекочет волосинки на светлой макушке Чимина. Так приятно. — Четыре часа двадцать семь минут, — говорит мягким тоном, сквозь сон и всю нежность. А в Чимине этой нежности сейчас нескончаемый поток. Хватит на весь мир, на всю Вселенную. — Уже утро, — снова щекотно, это заставляет улыбнуться и ещё крепче прижаться к груди. Такой сильной. Любимой.       Слышно как стучит сердце, отбивая ритмы - любимое звучание Чимина. Если за весь день он не услышит эту мелодию, считай — он умер, потому что невозможно, не-воз-мо-жно жить и не слышать его сердце, заставляющее стучаться твоё.       Или не стучаться? — Чимин, — его голос такой сладкий, он готов слушать его вечно. — Ммм? — Давай спать, — ко лбу прикасаются влажные губы, задерживаясь на пару секунд, ему тоже хочется делиться нежностью с миром и Вселенной. — Еще не время, Чонгук, — его губы. Такие мягкие. — А какое, по-твоему, сейчас время? — горячие руки обнимают крепче, прижимая к своей сильной груди. — Время любить, Чонгук, — чуть приподнимаясь, тянется к губам своей микровселенной и касается их, словно только что расцветшего цветка. — И целоваться. — Тогда не будем спать никогда.       Эти любимые руки касаются подбородка, тянут к себе и заставляют прильнуть к губам-цветкам. Цветкам, которые наполнены ядом, потому что Чимин теряет разум, а сердце опять не стучит. Он тонет в этой бездне, забывая дышать.

Забывая дышать.

Забывая ды…

Задыхаясь.

***

      Резко раскрыв глаза, Чимин вскакивает с кровати и, кашляя, дрожащими руками тянется к тумбочке. Ловит в темноте стакан воды, припадает губами, жадно вбирая в себя воду и чуть ли не давясь из-за кашля. Наглотавшись, ставит обратно — в следующий раз нужно ведро, чтобы окунуться в него головой, изнемогая от боли в груди.       Чёртов доктор, возомнил себя всезнающим. "Чимин, мы уменьшим тебе дозу снотворного, тебе лучше, ты сможешь спать, ты не задохнёшься во сне". Нет, нет! Бесит.       Взяв в руки телефон, включает его. Четыре часа двадцать семь минут. Опять.       Уснул он где-то часа два назад или чуть больше. Но учитывая какую дозировку он принял, это просто, мать твою, рай.

Рай среди ада.

      Опять этот сон. Два месяца получалось избегать его, два месяца он мог не задыхаться по ночам. Но счастье долго не длится, боль надолго не уходит, её дом — ты, а дома хорошо.       Надо покурить.       Встав с кровати, он по выученному сценарию подходит к окну - свет включать не обязательно, это ещё больше пугает, чем тьма, - берёт заготовленную, лежащую на подоконнике пачку сигарет. Достает сразу две, одну кладет за ухо — она будет следом — первую же зажимает губами, отточенным движением зажигает спички, поднося к сигарете. Окно даже не открывает - свежий воздух не нужен - и дым тут же заполняет комнату. Чимину хорошо, когда прокурено.       Он курит много. Дым помогает ему забыть свой любимый, до боли в позвоночнике, запах. Но что-то плохо получается. Поэтому сигареты он жрёт, пьёт и закусывает.       Чимин думает о сне, точнее вспоминает происходящее. Вспоминает в прямом смысле, ведь то, что ему снится, вовсе не сон. Это его личный кошмар, его ад, его гибель души и разума, остаётся только тело. От тела просто лень избавляться, но хочется. Потерпеть пока можно. Пока.       Да, думать не хочется, хочется спать и желательно вечно, и желательно в этом сне: где тёплые руки, крепкая грудь, сладкие губы. Хочется, но нельзя. Можно кофе. Накинув на себя плед — всё же прохладно — идёт через тёмные тоннели, держа путь на кухню. Спит Чимин в одежде, все равно через два-три часа вставать, никакого смысла её снимать. Переодевается один раз в неделю: серое худи и чёрные штаны как родные.        Путь на кухню пройден. Чимин подходит к электрическому чайнику, бросает сигарету в рядом стоящую пепельницу, которая навалена окурками, и нажимает на кнопку. Чайник всегда наполнен, всегда включен в розетку. Все подготовлено. Кофе он пьёт много, может просто зерна есть.       На кухне чуть светлее, чем в спальне: из окна лунный свет падает на стол, за который сел Чимин, подобрав ноги к груди и положив на них голову. Хочется закрыть глаза, хотя бы на минуту, пока воспоминания свежие и не запитые кучей таблеток. Он прикрывает веки, и вот он, сразу его руки, сразу бросает в жар-холод одновременно. Сердце отказывается дружить, тело начинает трястись, по щекам бегут слезы, словно стекло воткнули в глаза. Всхлипы. Чимин привык к таким своим пробуждениям. Уже утро. А он сидит, уткнувшись лицом в стол и плачет, делится с рисунками на столе своей болью. — А какое, по-твоему, сейчас время? Он слышит его голос. (Вспоминает). — Время любить, Чонгук, — отвечая своим мыслям, трёт глаза, заставляет себя перестать реветь. Чайник кипит, приходится подняться. Достав одну единственную кружку (все остальные перебил), насыпает в неё кофе, заливает кипятком. Вот он, ещё один любимый запах Чимина, запах кофе. Успокаивает. И так каждую ночь. Жрём сигареты, пьём кофе, не спим, насилуем стол своими слезами и живём. О, и еще, думаем о нём. Да, время любить, Чонгук.

И умирать.