Петля или сигареты?

Ты меня влюбил, а потом убил.

Преступник.

Мой любимый преступник.

      Утро вечера мудренее.       У Чимина не мудренее. Ни утро, ни вечер — ничего. У него тупая головная боль и ломка во всём теле. В глаза резко бьёт свет, как рукой по лицу (Боже, можно ослепнуть, пожалуйста?). Где-то орёт будильник, словно кричит: «Проснись! Проснись! Пора вставать и заниматься самобичеванием снова! Ура!». Чимин поднимает со стола раскалывающийся на две части ящик с мозгами, пытается прийти в себя. Надо бросать привычку засыпать на кухне. Глаза ноют - он плакал всю ночь. Курил и плакал. Наверное соседей снизу затопил, ну и чёрт с ними. Ему можно, ему нужно. Ему больно, а больных надо жалеть.       Снова воет телефон, а где он? Вот что может быть ненавистней будильника? А? В кармане электронную игрушку не находит, куда положил? Чимин поднимается со стула, прислушиваясь к звукам, смотрит вниз — нашёл. Наверное из рук выпал, когда Чимин уснул. Поднимая его, он выключает будильник, к которому прикреплена заметка «К тебе сегодня в двенадцать дня придёт друг, ты обещал с ним увидеться». Да-да, ему приходится напоминать самому себе, что у него еще, вообще-то, друзья остались, и он им там что-то обещал.       Десять часов утра. Отлично. Откинув телефон на стол, подтягивается. Мышцы всего тела затекли, а кости хрустят как у семидесятилетнего старика. Сделав что-то похожее на зарядку, как доктор и прописывал, тянется к пачке сигарет (а вот это выходит за рамки его рекомендаций, но кто об этом узнает?). Чимин сам себе прописал, таким жирным шрифтом Дорогой Чимин, угробь свою жизнь к чертям, никакого счастья, никакой свободы, только сигареты, сигареты, сигареты. Но пачка оказалась пустой, он выкурил всю за ночь. Чёрт, ладно, спокойно, у него ещё одна пачка в спальне лежит. Выживем.       Включив чайник, Чимин взял со стола грязную кружку, закидывая туда две ложки кофе, ну конечно же, по классике жанра, без сахара.       Пока вода в чайнике нагревается можно пойти умыться, нужно смыть всю эту грязь с лица. Включив свет в ванной, Чимин пугается, честное слово, глаза бы его себя не видели. В отражении зеркала на него смотрит дырявый мешок с протухшим мясом и костями. Давно потерявшийся забытый человек: ни души, ни чувств, а только тело - худощавое, бледно-жёлтого цвета, и ни намека на хорошее питание. Он подходит поближе к зеркалу, смотрит на себя как на чужого. Круги под глазами темнее чёрного, глаза же красные, усталые и потухшие. В них лёд трескается, холодные океаны об берега бьются, но ни света, ни искр не видно. Всё погасло, умерло. Губы, которые когда-то целовали нежно и трепетно, сейчас все в трещинах и язвах.       Ёжик вышел из своей норки, ёжик заблудился, ёжика больше не вернуть.       Ну всё. Посмотрел и хватит. Пора принимать лекарство — ведь ещё друг придёт, а ночная истерика вряд ли оставила после себя жизненную энергию, спокойствие и оптимизм. Стоит только открыть дверцу тумбочки и вот они стоят — его друзья-коробочки. Всё, что душе угодно: и витамины, и успокоительное, и снотворное. Он бы выпил каждую по двадцать штук, а потом с улыбочкой на лице прилёг на пол возле душевой кабинки. Но он пока обходится двумя, запив всё водой из-под крана. Может принять душ? Отличная идея! Что-то Чимин сегодня очень продуктивный.       Сняв с себя своё барахло (да неужели, наконец-то), заходит в кабинку, включает воду. Ух, холодо-о-ок пошёл: по телу побежали мурашки, тут же бросает в дрожь. Он делает воду чуть теплее и расслабляется, ну хотя бы чуть-чуть. Когда-то он любил закаляться, каждое утро принимал контрастный душ. А потом к нему подходили сзади и обнимали за талию, целуя возле ушка. При этом тихо ругаясь, что нельзя стоять под холодной водой, можно простудиться и сильно заболеть, ай-ай-ай, Чимин, непослушный мальчик.       Непослушный мальчик…

***

— Чонгук, прекрати, — пальцы-разбойники блуждают по телу, нежно касаясь кожи покрытой мурашками. — Дай помыться нормально. — Кто так моется-то? Ледяная вода же! — хозяин тех самых пальчиков очень недоволен. Чонгук не любит холод, терпеть не может. Чимин один раз как-то решил ему в лицо таз прохладной воды плеснуть, пока тот спал. Закончилась эта выходка для него не очень — его прибили к полу этим же тазом. — Не нравится — выйди, — а ему не нравится, Чимин знает, он слегка толкает его плечом в грудь, как бы прогоняя. Но его тут же дергают за это плечо, разворачивая к себе лицом, прижимают к стенке душевой кабинки.       Он не выйдет. Чонгук не даст ему замерзнуть и заболеть, даже если заболеет сам. Он не уйдёт. Он лишь повернёт кран, прибавляя горячую воду, прижмётся грудью к груди Чимина, запустив пальцы в его мокрые волосы (ох уж эти шаловливые ручки), уткнётся носом в мягкие щеки, обжигая дыханием.       А Чимин? А Чимина нет. Он растает. Его холодные щёки покроются румянами, сердце забьётся в бешеном ритме, а мозги превратятся в кашу. Он полностью повиснет на его руках, обнимая за шею. А Чонгук возьмёт и клюнет в носик, потом в глазик и снова в носик, начиная выцеловывать всё лицо. Так и гибнут влюблённые: в дрожащих объятиях друг друга, в собственных слюнях от поцелуев и в надеждах о вечности. Их любовь становится врагом всех невозможностей и законов. Влюблённые могут всё, у них нет правил, есть только истина. Их истина. Она гласит, что они неделимы, их не разорвать и не вырвать. Никто и ничто не станет между ними: ни судьба, ни смерть. И они такие единственные, одни в целом мире, похожих нет и не будет. Никто не способен любить также как они, чтобы бабочки в животе не порхали, а сжирали внутренности. Это сумасшествие в чистом виде, их не поймут даже психи. Им конкретно сносит крышу. Особенно сейчас. Особенно Чонгуку.       Он закидывает на себя ноги Чимина, подхватывая того под ягодицы, со всей силы врезаясь в его губы. Их хочется съесть, его хочется съесть. Высосать все соки из души, не оставить ничего живого и никому не отдавать. Всё сожрёт, всё заберёт себе. Его губы, руки, стоны, о боже, эти стоны —  за них он убьёт любого. А Чимин уже убил. Себя. Он продал душу дьяволу и не жалеет. Он отдаст всё, что у него есть, лишь бы был Чонгук. Его руки сжимают ягодицы, царапая нежную кожу. Он, как зверь — вцепился и не отпускает, держит зубами и когтями. Мокрые поцелуи перешли на шею, облизывая острые ключицы и слегка прикусывая. Одна рука ведёт вверх по пояснице, добираясь до лопаток, соскребая кожу и там. Вторая же спускается ниже, в промежность. — Чонгук, — с губ срывается писк, дыхание сбито к чертям. Кружится голова, он сейчас отключится, ну нельзя, нельзя быть таким горячим. — Давай пойдём в комнату, я не хочу здесь. — Малыш, — снова целует в носик, смотрит прямо в глаза и таким хриплым голосом выдыхает: — я так тебя хочу.       Он его дразнит, он это специально. Чонгук, мать твою! Прекращай. Чимин не выдержит, он быстрее сдохнет, чем тебе даст. А Чонгук не прекращает, он лишь распаляется, смотрит жадно и грозно. Будто голодная собака сейчас с цепи сорвётся. И сгрызёт. — Любимый, — запретное слово, и Чимину сразу отключает голову, он готов делать всё, о чём его попросят, и Чонгук это знает. — Мой любимый.       Вот и всё. Слышите треск? Это сердце Чимина на части трескается. Он проиграл без шанса на выигрыш. Он сдался, он позволил затянуть себя в этот омут страсти, в игру под названием любовь. Соприкасаясь лбами, полностью отдаются во власть друг другу. Чонгук прижимается еще ближе, хочет залезть ему прямо в душу (хотя он уже там), а Чимин мягко касается губами его щеки и забывается в этом танце — в вальсе двух влюблённых, которым можно всё. И им не помешает никто. Даже звонок.

Звонок.

Звонок в дверь.

      Чимин открывает глаза, всё ещё стоя под душем —  задумался. Тело пробивает мелкая дрожь —  он забыл про холодную воду. Такие выпады из реальности не в первый раз. Как-то раз его чуть машина не сбила, пока он переходил дорогу на красный свет, полностью погружённый в себя. Ещё чайник сгорел, пока он сидел рядом и смотрел в стену. Это заставило задуматься об электрическом. А ещё либо у Чимина слуховые галлюцинации, либо всё же первое. Потому что…

Звонок.

      Нет, не галлюцинации. Кто-то пришёл и пытается сломать дверной звонок. Он выключает воду, выходя из кабинки — к мылу так и не притронулся. Обернув вокруг бёдер полотенце, он спешит открывать дверь, ага, бежит и спотыкается. Но человека за дверью явно надо спасать, его наверное убийца преследует, ибо не понять его истерических нажатий на кнопку звонка.       Чимин смотрит в глазок и впадает в ступор. Нет, он его конечно ждал, но не так рано же. Посмотрев на часы на стене, он понимает, что умер и его душа прошла весь загробный мир, а потом снова воскресла. Ну вот как ещё объяснить, что он стоял под душем почти два часа. Что там упоминалось про потерю реальности? Добро пожаловать, как говорится. Человек за дверью продолжает названивать, другой бы уже давно ушел, но он не кто-то другой, он частый гость. Ему наконец-таки открывают, и вместо радостных объятий его встречает безэмоциональное бледное лицо. — Ты пришёл на пятнадцать минут раньше, — да, вот так вот Чимин встречает своих гостей, а точнее друзей. — Я тоже рад тебя видеть, — этот друг лыбится во всю моську, обходит Чимина, проходя в дом. В руках у него два больших пакета (кого-то сегодня будут откармливать), он ставит их на пол, начиная разуваться. — Ты решил соблазнить меня прямо с порога? — Что ты купил? Я же просил ничего не таскать, — Чимин строит угрюмую рожицу, он конечно понимает, что забота со стороны близких — это хорошо, но не в его случае. — У тебя жрать нечего. Я на одном кофе не вытяну, вот умру с голоду тут, небось ты мой труп в окно выкинешь. — Взяв пакеты, проходит на кухню. Он здесь, как у себя дома — каждый угол знает. — Не бойся, я прыгну следом, — Чимину бы себя в окно выкинуть. — Я пойду оденусь, а то изнасилуешь ещё.       Идёт наряжаться обратно в ванную: он не гладит и не складывает чистые вещи в шкаф. Они лежат вперемешку с грязными в корзине. — Держусь из последних сил, — насильник разгребает пакеты, доставая оттуда продукты, конечно же, он всё это не для себя любимого купил, он знает, что Чимин ест один раз в два дня.       Он старается его хоть немного накормить. Если Чимин ещё на ногах держится, то только благодаря ему. Он лезет из кожи вон, чтобы если не спасти, то хотя бы помочь. Он буквально за шкирку затащил Чимина к психиатру, грозя ему тем, что сожжёт их с Чонгуком квартиру. Кстати, Чимин сейчас проживает в другой, уже год как снимает двушку по рекомендации врача, ну и настойчивости друга конечно. Говоря об этой халупе, то тут творится полный хаос: ни один уважающий себя бомж сюда не войдёт. Кухня — это поле после битвы, где сражались Чимин и посуда. Чимин одержал победу: гора посуды чуть ли не вываливается из раковины, повсюду стоят банки от пива, коробки от еды быстрого приготовления, пустые пачки сигарет. Ну ничего, сейчас он тут наведёт порядок.       Он берёт освободивший мешок от продуктов и начинает собирать мусор. Господи, не подхватить бы заразу какую, например лень Чимина или его тупизм. А вот и сам Чимин: он оделся, на нём то же худи и серые штаны (ну хоть штаны чистые надел). Его встречают макушка друга под столом и его оттопыренная задница. — Юнги, ты что делаешь? — Знаешь, Чимин, есть такая вещь — уборка, — парень поднимается с пола, начиная собирать бутылки со стола, в движениях проскальзывает некая раздражительность. — Как можно довести квартиру до такого состояния? Ты живёшь хуже собаки на улице.       Ясно. Понятно. — Блять, давай без нотаций, — Чимин обходит пыхтящую тушку, усаживаясь на стул, по привычке одну ногу прижимая к груди. — Как сестра? — Ты помнишь, что у меня есть сестра? Нормально, — Юнги завязывает пакет, откидывая его в угол. Подходя к раковине, его лицо выражает вселенскую боль и, переступая через неё, он включает воду. Посуда сама себя не вымоет. — А он как? — в голосе слышна неуверенность, он опускает голову, прикрыв глаза. Так и не привык говорить о нём, хотя уже столько времени прошло. — Кто он? — Юнги полностью сосредоточен, между бровями складочка, будто он не посуду моет, а решает важные политические вопросы. — Брат Чонгука, — при упоминании его имени в груди отдаёт болью. Он ещё не привык. Не привык.       Копошение со стороны прекращается, Юнги пару секунд молчит, задумываясь над вопросом. Ему тоже непривычно об этом говорить. Неприятно. Поэтому он лишь сухо бросает: «Он в порядке».       Дальше говорить не хочется, даже незачем. Зачем упоминать того, кого нет? Это приносит только боль и большие глубокие дыры в груди. Не важно насколько это тяжело, но нужно забыть, нельзя жить в прошлом. Так бы сказал любой нормальный человек, но не Чимин. Он ненормальный, давно лишившийся разума человек. Человек, который не способен принять и отпустить прошлое, чтобы оно не душило своими оковами, не сжигало душу дотла, не стирало с лица земли. Для кого-то прошлое это то, что было вчера или может десять лет назад, просто хорошие или плохие воспоминания. Для него прошлое — это его сегодня и его завтра. Настоящее и будущее. Вся жизнь состоит из его прошлого, а если быть точнее, то живёт он только благодаря воспоминаниям, он дышит только потому, что помнит. Помнит его. — Чимин.       Его руки. — Чимин.       Его голос. — Чимин!       Его губы. Любимые. — Чимин, блять!       Он дёргается всем телом, что чуть не валится со стула. Ухвативший за край стола, он наводит растерянный взгляд на друга, тот в свою очередь стоит, сложа руки по бокам, и смотрит на него слегка взволновано. — Всё нормально? Ты таблетки пил? — тихим беспокойным голосом спрашивает. — А? Да, пил. Всё нормально, я просто задумался, — Чимин усаживается чуть ровнее, а то сейчас упадёт. Прямо в бездну. — Ты опять плохо спишь? — какой у него догадливый и заботливый друг. Зачем миру психиатры, если есть Юнги? — Нет, всё хорошо. Не переживай, — даже этому самому прекрасному другу не стоит знать, что Чимин буквально задыхается по ночам, его кидает в жар и пробивает током насквозь. Он думает, что однажды задохнётся. — Если что сразу звони мне, я приеду и переночую у тебя. Ты же это знаешь.       Когда-то Чимин звонил ему посреди ночи, слёзно умоляя приехать к нему. Юнги тогда не хилой паранойей обзавёлся. Он сделал ключи от квартиры Чимина, приезжая двадцать раз в день. От каждого звонка шарахался как от кипятка, не спал ночами, просверливая дыру в телефоне. А когда на экране высвечивалось имя его друга, то он как с цепи срывался и бежал со всех ног, прося богов, чтобы тот ничего с собой не сделал. Он встречал друга в ужасном состоянии: Чимин лежал на полу весь в поту, с опухшими глазами и истекал кровью. Его руки были полностью изуродованы, один порез глубже другого, и так от запястий до плеч. И Юнги не знал, что с этим делать. Он просто каждую ночь как на иголках метался сюда, просто брал Чимина на руки и нёс в ванную. Смывал с него всю кровь, потом кутал в полотенце и укладывал на кровать, ложась рядом. И когда Чимин начинал дрожать, давясь слезами, он его просто обнимал. Обнимал так, как обнял бы Чонгук. А на утро его выставляли за дверь, сухо поблагодарив за милосердие. Позже, уже полностью измучившийся видами приятеля, он потащил его к врачу и заставил переезжать. Конечно всё обошлось не без истерик, Чимин его даже ударил и не раз. Но Юнги терпел и добивался, он поклялся, что будет защищать. Но от всего он сберечь не сможет, Чимина от самого себя не избавишь, его сжирающую любовь с корнями не вырвать. Юнги это принял и просто решил быть рядом, пока может. И зачем же Юнги нужна была вся эта нервотрёпка? А что? Что ещё ему оставалось делать? Оставить его и уехать в закат? У него никого нет, кроме сестры и Чимина. Его родители скончались в автомобильной аварии. Он взял опеку над сестрой и переехал в другой город, где потом встретил Чонгука. А потом Чонгук познакомил его с Чимином, приказал любить и жаловать. Вот Юнги свой долг и выполняет, ведь кто если не он? У того тоже никого нет, он вырос сиротой, воспитанный бабушкой. Они с Чимином связанны прочными узлами. И нет, между ними не братство. Между ними боль — одна на двоих.       Тишину на кухне нарушает телефонный звонок, Юнги тянется к карману, доставая гаджет. Есть ещё один человек, ради которого он сорвётся и побежит со всех ног. — Да, Джину? Ты что-то хотела? — с того конца доносит женский голос, он слышит в нём нотки радости. — Что? Ты так рано освободилась?… Я не могу, я сейчас у Чимина… Ладно, хорошо. Жди меня.       Он кладёт мобильник обратно в карман, взяв со стола пачку сигарет (да, он тоже проклятый курильщик) и ключи от машины. — Что-то случилось? — Чимин тоже привстаёт, наблюдая за собирающимся товарищем. — Сестра звонила, у неё занятия закончились, просит забрать со школы, — он проходит в коридор, Чимин следует за ним. — Я отвезу её и приеду, посмотрим фильм. — Какой фильм? — о нет, только не это, больше всего Чимин ненавидит смотреть фильмы, особенно с Юнги, он похож на невинную девицу, когда громко рыдает на трогательных моментах. Его же они не трогают. Его уже ничего не трогает. — Титаник, — надев свои кеды, он открывает дверь, собираясь выходить. — Я не открою тебе, — он говорит на полном серьёзе, никаких Титаников. Он сам как Титаник. — Я залезу через окно. Я побежал, — помахав ручкой, Юнги захлопнул дверь, оставляя Чимина в гордом одиночестве.       Да Чимин и не против, он пока посидит, подумает как избежать просмотр этого фильма. Развернувшись, шаркает на излюбленное место. Он совсем забыл про кофе, вода в чайнике уже, наверное, остыла. На счету у него, кстати, где-то шесть сгоревших приборов. Туда входит и их любимая с Чонгуком сковородка, он тогда голыми руками кинулся тушить, потом сидел и выслушивал богатый словарный запас Юнги, пока тот забинтовывал ему руки. Всё зажило. Все ранки на руках. Но не на сердце. Там глубина в сотни метров и кровоточит без остановки.       Он снова ставит нагреваться воду, взяв уже пустой и чистый стакан. Юнги и его вымыл. Опять закидывает две ложки кофе, садится за стол. Он набирает до тошноты знакомый номер, поднося мобильник к уху. — Добрый день, это центр психиатрической помощи. Я Вас слушаю, — женщина говорит легко и мягко, так разговаривают с ребенком, словно гладят по голове. — Здравствуйте, я бы хотел записаться на приём к доктору Киму, — он не думал, что посетит его так скоро — и недели не прошло. — Как Вас зовут? — Пак Чимин. — Завтра в девять утра сможете? — Да, конечно. — Хорошо. Записываю. Приходите завтра, доктор Ким Вас будет ждать. — Да, спасибо. До свидания, — он кладёт трубку, усмехаясь сказанным ранее словам.       Он его всегда ждёт. Чимин у него любимчик среди клиентов. Но радоваться тут нечему. Он ему все мозги наизнанку выворачивает. Задаёт самые ненавистные вопросы, которые словно пуля из пистолета, а он ещё и стреляет метко, попадая прямо в цель. Для него это место словно комната пыток: он там совершенно себя не контролирует, его то пробивает на смех, то на дикие вопли. Доктор говорит, что всё хорошо, он лечится и обязательно вылечится. Вот только он не лечится — он калечится. Доктор не знает, что после сеансов он возвращается домой в худшем состоянии, забивается в угол и сходит с ума. Его разрывает на части пустота, все чувства словно болото, в котором он тонет. Он рвёт на себе волосы, кусает пальцы во всю силу, кричит в тишину. А в этой тишине никого. Никто не зовёт его к себе в кровать, чтобы утопать в мягких шелках вдвоём. Никто не щипает его за вечно холодные щеки, пытаясь их согреть. Никто не включает музыку, бегая по дому в одних трусах, изображая балерин. Он один. И его умершая любовь. Юнги он не набирает уже как год, с него достаточно. Он сделал всё, что мог, как и лечащий его врач. Они больше ничем не смогут помочь. Он освободится от своих демонов только когда умрёт, только тогда он разбежится и прыгнет в его руки. И они начнут кружиться и смеяться громче всех.       Так и гибнут влюблённые: в дрожащих объятиях друг друга, в собственных слюнях от поцелуев и в надеждах о вечности. Их не остановит ни судьба, ни смерть. Они лишь сильнее влюбятся, а потом убьют себя своей любовью.       Между ними истина.

Между ними влюбийство.