До встречи на рассвете

      У Игуро почти не осталось сил. Кажется, лёгкие внутри разорвутся хрусталём, превращая внутренности в малиновую кашицу. Его ноги стали как два колоса ржи, потерявшие силу, ломающиеся пополам от дуновения ветров. Его руки — тоненькие веточки ивы, гнутся от веса клинка, будто никогда не держали его. Боль в ранах сосёт силы, червём противным зудит под кожей.       У Игуро почти не осталось сил. Но когда он думает, что у Мицури их тоже почти нет, не остаётся ничего, кроме как покрепче сжать клинок своими поломанными веточками рук и продолжать бороться. Бороться за жизни настоящих, бороться за жизни будущих, бороться за честь и гордость тех, кто сложил свои головы в этой битве. Их война окончена.       До рассвета ещё час.       Час и четырнадцать минут. Время тянется огромными, неподъёмными улитками, а все тонут в их вязкой слизи. Противно от своего бессилия, оно поломанными колоколами звучит в голове, бьётся, кричит, как раненая птица.       Обанай истекает рябиновой кровью. Грудь холмами вздымается, выпуская вздохи. Вздохи тяжёлые, словно свинец. Боль и усталость медным монстром накрывает его такое маленькое израненное тело. Птенец. Обанай совсем как птенец, косточки крылышек переломаны после неудачного полёта. Он лежит, смотрит сквозь крону деревьев на свой дом. Вспоминает. Прошлое набрасывается на Игуро огромным волком, зубы которого из стали. Кусает, рычит. Он снова вспоминает, как маленькая комнатка, с протухшим воздухом, со страшными грязными стенами, становилась меньше с каждым днём.       Железная змея клинка кромсает воздух, задевает небо, касается звёзд.       Обанай вспоминает Мицури. Счастье ютится пушистым котёнком, облизывает сердце шершавым языком, обнимает лёгкие. Когда они встретились, цвела сакура. Лепестки воздушными корабликами вальсировали вокруг. Ирис качал своими кукольными головками. Беспокойный ветер трепал волосы Канроджи, словно цветы, а её смех раздавался апрельской капелью. Спокойно, тепло.       Шуршащее, кряхтящее дыхание сбивается, будто ломается. Кажется, сейчас руки заполыхают ярким пламенем, так горят. Игуро отбивается от атак из последних сил. Его тело дрожит раненным лебедем, голос взлетает испуганным птенцом. Ещё бы раз видеть улыбку Канроджи, ещё бы раз услышать, как она смеётся. Время безудержным поездом сменит поколения, и когда мир станет спокойным местом, он скажет о том, как любит её. Слова кристалликами сахара тают у него на языке. Он глотает сладкую слюну, и стискивает снежные зубы. Морковная кровь ящеркой стекает.       Удар. Крики клинков звонами умирают в воздухе, летят высоко к небу. Пахнет гнилым страхом и кровью. Обанай делает последние удары. Его тело измученным животным падает. Кричат клинки, кричат люди. Игуро поднимает глаза и видит, как угольная материя неба лопается. Ржаво-лиловая заря растекается. Небесные лавандово-кремовые бегемоты бороздят просторы. Всё, конец, они победили. Теперь Игуро может закрыть глаза, спокойных снов, до следующей жизни.       -Игуро-сан! Игуро-сан! Пожалуйста, откройте глаза, не умирайте!       Канроджи склонилась над телом, словно ива. Её глаза, обычно акварельно-зелёные, теперь блестят малахитами. Она плачет. Мицури касается холодными руками мраморных щёк Обаная, её пальцы ластятся верными, робкими собаками. А у Игуро глаза, словно две луны, они загораются горько-счастливым светом, он тоже плачет. Ветер треплет её волосы, будто веточки. Совсем как тогда.

***

      Картонное солнце пушистыми зайчиками щекочет лицо Обаная, он хмурится, и складочки собираются в стаи. Игуро открывает глаза. Неужели, он всё ещё здесь?       -Игуро-сан, вы живы! — голос Канроджи начинает плыть, она всхлипывает, и её руки крепко-крепко обнимают Обаная.       Он кладёт руку ей на спину, похлопывает успокаивающе. Его рот складывается в цветочно-нежную улыбку. Слова кристалликами сахара тают. За окном ласточки бумажными самолётиками лавируют сонно-синее небо, словно корабли. Если мир позволит Игуро быть с Канроджи рядом, он приложит все силы, чтобы сделать её счастливой.