The man who can't be moved

Воскресные улицы заполнены шагами, голосами, взглядами. Солнечные лучи ведут гонки с водителями потока металлического блеска, разлитого среди переплетений сплавов и стекла. Деревья сонно переговариваются в попытках поймать ускользающее тепло, их тени расползаются среди холодного бетона острыми углами. Осенний ветер проникает под распахнутую куртку, пересчитывая ребра и длинными тонкими пальцами касаясь позвонков на спине. Неуверенные шаги оставляют позади станцию, ловя слова указателей и пытаясь нащупать нужную дорогу. Всё это напоминает игру, в которой чёрная повязка застилает смехом разливающиеся в летнем воздухе улыбки. Только вот друзья давно ушли, и сорняки на заднем дворе вгрызаются в остатки детских воспоминаний. Холодный кирпич домов остался прежним, но плакаты больше не кричат голосами павших в бою, как это было десятки лет назад: теперь их звучание раздаётся в клубах и наушниках, вытекает из магнитол и радиоприёмников. На языке тлеют искры ириса и ванили, оставляя дубовые оттенки в горле. Янтарная жидкость касается губ и покрытых пылью уголков сознания. В памяти растекается запах свежей выпечки, полинялый навес и завитки на витринах. Пустые лёгкие и теряющие опору ноги. Он всегда был таким. Маленьким и тощим, с поклажей из прилипших болячек. Наверное, в тот день мамочка дала ему горстку звенящих в заштопанных карманах монет. Наверное, в тот день нужно было купить хрустящий хлеб, прижимая его близко к груди, чувствуя разливающееся по телу тепло. Наверное, хватило бы на сладкую глазурь, или изюм, или корицу, или что-то приторное, аккуратно завернутое в салфетку и спрятанное в карман. Наверное, испачканные в саже щеки тоже собирались испачкать пальчики в сахарной пудре, но теперь вытирали выступившую кровь о мятые рубашки за пару улиц отсюда. Хрипы становятся тише, хватка мягче, дыхание ровнее. Мальчик поднимается на ноги и протягивает руку: — Стивен Грант Роджерс, — кровь возвращает свои права на здоровую циркуляцию, и розовые переливы сменяют фиолетовые отпечатки грубых рук. — Спасибо за помощь, сэр. Липкая пыль на ладонях Барнса оседает на чужой тёплой коже, и нелепый кашель не скрывает отголоски смеха: улыбка прорывает нестойкую оборону. Стремящиеся к переносице брови обрывают всё в той же форме подражания туго завязанным галстукам: — Джеймс Бьюкенен Барнс. Не мог оставаться в тени нечестного боя. Сэр, - теперь, когда забрала опущены, а формальностям отдана честь, их взгляды устремляются на грязный асфальт: и всё же кое-что заплатки прихватить успели. Двое мальчуганов, сгребая в охапку совместные усилия, оставляют звон колокольчика позади, прячась в прохладной тени деревьев со свежим хлебом и липкими губами. Разбитые коленки, красные пятна на белых рубашках, кляксы, хлюпающие по лужам ботинки, ночные кошмары и спрятанный в одеялах шепот — всё на двоих. А затем война. Страшная и беспощадная, какой она всегда бывает. Грязь и сырые окопы, взрывы и пулеметные очереди, кровь под ногами, на одежде и руках, крики мёртвых — и опять на двоих. Солнечный свет ускользает сквозь пальцы. Холодная пропасть с тихими шагами, раздающимися во тьме падающими гильзами. Огонь оставил шрамы на все таких же тёплых руках, делящих с тобой обрывки общих воспоминаний. На губах пепел, а… Из-за мусорных баков раздаётся грохот, и что-то большое и грязное ложится рядом. Свалявшиеся комки шерсти сопят, провожая прохожих взглядом и выпирающими рёбрами надеясь на милостыню для слипшихся стенок желудка. — Ты тоже потерялся, мальчик? — Металлические пластины приходят в движение, пытаясь мягко коснуться лохматой головы. — Они ушли, да? Мимо проходят люди. Им нет дела до чужих осколков — скорее бы спрятать свои трещины. Джеймс — как давно не звучало это унесенное в могилу кровными узами имя — выбирается из сплетений ржавеющих лестниц, зелёных осколков под шуршащими пакетами и сколов покрытых краской из баллончиков кирпичей. Когда он возвращается, запах шуршащей обертки поднимает собаку на ноги. — Держи, мальчик, — рука, на запястье которой всё ещё можно нащупать размеренный пульс, протягивает половину хот-дога. Но этого оказывается мало: мокрый нос и оживший хвост мечутся в поисках. — Хочешь ещё, бродяга? Когда с фастфудом из забегаловки покончено, руки рыщут в потускневшей шерсти в поисках зацепки от любящего хозяина. Ни имени, ни адреса, ни толстой кожаной полоски, кричащей «меня ждут дома!» — Сe să fac cu tine, tramp?* — Баки почесывает щетинистые щеки. Когда ещё один хот-дог съеден, пестрящие нулями купюры прокладывают путь сквозь огни города, но их света слишком мало, чтобы зима закончилась.