Маршрут.
17 января 2020 г., 18:30
Голые стены и мебель, словно вырванная из брошюр и наспех вклеенная в потрепанную жизнь. Тени, падающие из окна, уже давно успели облюбовать углы комнаты, коснуться всех её немногочисленных предметов. После ухода Стива Сэм стал единственным, кто не давал кривым подобиям ветвей забрать Баки. Но теперь новоиспеченный Капитан Америка примеряет на себя костюм из обязанностей, заботливо оставленных формальностями на вешалке в прихожей.
Витрины и таблоиды оборачивались лицами, что кричат вслед. Они держат Библию в руках, вырисовывая смертные грехи на теле Барнса, забывая, что семь кругов за его спиной. Газетные заголовки отпечатались на веках, чужие взгляды прилипли к одежде, голоса улиц, переулков и парков зачитывали обвинения. Баки старался выйти из магазина прежде, чем огласят приговор.
И все они закрывали глаза, замолкали, уходили, когда Уилсон бросал очередную колкость. Вызов, который Бак мог принять.
Эти двое никогда не называли себя приятелями, друзьями или напарниками вслух, имея негласную договоренность. И напрасно Барнс рассчитывал, что крылья Сокола не укроют его больше, да только гильзы продолжают сыпаться на пол, купюры летят по ветру, а крики стучат в висках: капитан Америка нужен людям. Всем тем людям, кто сейчас толпой огибает Баки.
Небо разбито на десятки осколков проводами, гудящими миллионами голосов. Вне электричества они мешаются с обвивающими запястья полосами на одежде.
Барнс стоит среди витрин магазинов и выходящих на дорогу окон квартир: он определенно видит эту улицу впервые. Стараясь успокоиться, прийти в себя, вспомнить что-то ещё помимо собственного имени, он считает окна. Но каждый раз цифры не сходятся или проваливаются в дыры его памяти, высвобождая пыльные, вязкие, потертые воспоминания.
Слишком поздно, чтобы бежать, слишком рано, чтобы открыть глаза.
Бродяга прохладным носом тычется в тыльную сторону ладони хозяина, мечется из стороны в сторону, лает, пытаясь позвать на помощь, но кому нужны чужие трещины? Разве кто-то станет собирать чужие осколки воедино?
В углах глаз Барнса что-то блестит, но бионическая рука поспешно контрастирует с теплой кожей, и отлитая сталь кажется такой идеально гладкой в сравнении со всеми несовершенствами кожи. Но все рубцы, шрамы и отпечатки времени на теле делают его настоящим, словно он такой же человек, как эти лица вокруг. Словно он имеет право на выбор, право на ошибку, право на правду и защиту. Право на всё то, чего его когда-то лишили.
Что, в сущности, значит быть Джеймсом Бьюкененом Барнсом? Разве мёртвые голоса могут дать ответ на этот вопрос? Разве один за другим сменяющиеся мозгоправы чем-то оправдают кашу, в которую превратился его рассудок? Разве они помогут проявить фотопленку, ставшую его памятью?
Его кости давно срослись, но личность разорвана на части.
Золотистый ретривер идёт впереди Джеймса, повторяя их давний маршрут. Позади всё так же петляют улицы, шуршащие бумагами и помечающие дела в бесконечном списке неотложного, стараясь предвидеть непредвиденное и пытаясь выковать новые надежды, стандарты и идеалы, о которые так и жаждут опереться маски.
Возможно, имеет смысл взять одну для себя?
