Не по понятиям

— Слыхал, чё охранники говорят? Сегодня, эдак в полдень, должны привести молодняк, — сказал достаточно пожилой мужчина с явной сединой и отросшей, такого же противного серого цвета, эспаньолкой. Он окинул своими маленькими крысиными глазками парня европейской внешности, очевидно, выглядящего гораздо моложе. Тот, в свою очередь, не спешил отвечать, всем видом показывая своему собеседнику безразличие, рассматривая и постоянно поправляя свои длинные волосы цвета вороньего пера. Выдержав непродолжительную паузу, парень решил не капать на нервы и всё же сделал одолжение, удостоив ответом старика: — Да? — больше с усмешкой, нежели вопрошая, ответил парень. — Мне абсолютно неинтересно, кого там привели. Послышался звук открывающейся металлической двери, и по полу коридора от камеры к камере эхом раздался шум тяжёлых ботинок охранников. Вместе с этим звуком нельзя было не уловить противные шепотки из-за решёток, но Фёдор совсем не обратил внимания ни на заключённых в соседних камерах, которые чуть ли не влились в решётку всем телом, пытаясь рассмотреть поближе своих новых соседей, ни, собственно, на объекты такой возбуждённой реакции. Фёдор и был тем темноволосым европейцем. Судя по имени, был он конкретно из России и, словно в подтверждение всем стереотипам великой и могучей, выглядел в своём молодом возрасте довольно суровым дяденькой, который поражал своим хладнокровием и не скупился на ледяные взгляды в сторону и друзей, и недругов. В какой-то мере, благодаря этому, парень и обзавёлся авторитетом не только у своих сокамерников, но и у всей общины. Молодого русского боялись и поэтому уважали. Он оказывал огромное влияние на все касты. Его слушались, ему подчинялись, и, если находился смельчак, который решал идти на конфликт, то отделаться сломанной рукой уже было великим счастьем. Конечно, Фёдор пользовался своим положением и делал это искусно. Стараясь угодить и войти под его покровительство, заключённые делились с ним едой, если требовалось, заработанными деньгами, защищали, доносили. Русский относился к этому спокойно, будто так и должно быть, а иногда ему даже хватало наглости невзначай пожаловаться сокамерникам, которые, кстати, были одними из самых приближённых к нему людей, на то, как же его достали эти «двуличные тюремные крысы». Парень относился к своим соседям ровно так же, как они к нему. В большей степени отношения в их камере завязывались на взаимном уважении и доверии. Воспитание в семье с довольно высоким статусом и менталитет родной страны отражались даже в этом возрасте и в этом месте. Он всегда смотрел на всех свысока, умел себя держать и, в основном, снисходительно относился только к своим сокамерникам. Седой старикан, кстати, возглавлял их возрастную иерархию. Фёдор, не зная, дал бы ему лет семьдесят, если не больше. Мужчину звали Рьюро Хиротсу, и, на самом деле, ему было чуть больше пятидесяти пяти, но, видимо, условия тюремной жизни изрядно его потрепали. Попал он сюда, как сам говорит, «за месть одним ублюдкам». Отбывает срок он уже лет семнадцать и о подробностях своего дела особо не рассказывает, а если и рассказывает, то не раз его ловили на путанице повествования. Впрочем, его сокамерники уже давно перестали пытаться узнать что-либо о его прошлом, а Фёдору изначально было неинтересно, кто за что сидит. Дальше шёл Говард Лавкрафт — высокий, бледный, болезненно-худощавый мужчина с очень длинными, всегда спутанными чёрными волосами, примерно сорока лет. «Твоя фамилия звучит слишком пафосно, мне нравится! Буду называть тебя только так и не иначе!» — сказал как-то Фёдор, тем самым закрепив за ним такое прозвище. Говарду было всё равно. Наверное, это был один из немногих, кто мог с большим отрывом переплюнуть русского в безразличии. Мужчина умел абстрагироваться от внешнего мира настолько, что даже ядерная война не смогла бы его побеспокоить, чем он пользовался даже слишком часто. А в сочетании с вытянутым, впалым лицом и пустым взглядом это выглядело еще и довольно жутко. Малоподвижен, излишне молчалив, похож на заторможенного ленивца. Но в то же время соседи питали к нему некую любовь и понимание. Третьим и, пожалуй, самым надоедливым из соседей был Натаниэль Готорн — мужчина в очках, средних лет, с крашенными в платину, но уже отросшими волосами и очень строгим, подозрительным взглядом, помешанный на религии фанатик. Ему палец в рот не клади — снова и снова будет заводить одну и ту же шарманку о Боге, грехах и разборках о том, что такое хорошо, а что такое плохо. Только тогда вечный прищур раскрывался, наполняя взгляд чистым безумием. Хоть Фёдор и видел в нём ту ещё занозу в заднице, но всё равно считал его одним из приближённых к себе и даже мог назвать его хорошим товарищем. Они были относительными ровесниками, понимали друг друга, да и поведение Готорна иногда очень забавляло Федора. К тому же, Нат неплохо так присмирял других заключённых своим фанатизмом, и это было несомненным плюсом. За что тот сидит, бывший священник не стеснялся рассказывать. Красочное повествование о том, как вера переросла для него в нечто большее, чем увлечение, и о том, какие зверства творились в его секте, пугали и вводили в ступор всех. Ну, почти всех. От Фёдора было не так уж и просто добиться чувства, даже приближённо напоминающего испуг. Окинув взглядом всех своих сокамерников, Фёдор всё же соизволил посмотреть за пределы решётчатой стены. Коридор был просторный, длинный. Днём через маленькие окошечки под самым, довольно высоким, потолком помещение освещали маленькие пятна солнечного света, которые на протяжении всего дня меняли своё положение, плавно растекаясь по стенам. В пасмурные дни, как, например, сегодня, такого зрелища (зрелища, конечно же, только для ценителей) не представлялось возможным увидеть. Взамен, сегодня показывали шоу, для кого-то куда интереснее, чем отблески от окон. Словно на потеху публике, по этому длинному коридору, как по подиуму, вели четырёх заключённых. Слушок о скором прибытии новичков разлетелся между заключёнными уж если не с библейской скоростью, то, как минимум, очень быстро. Несмотря на то, что это всё-таки тюрьма с опасными преступниками, убийцами, ворами, насильниками (а иногда и всеми сразу), а не базар, заключённые любили сплетни, за распускание которых нередко ты мог уползти обратно в свою камеру только с использованием рук, так как две твои ходули оказались сломаны за длинный язык. Один рассказал другому (за плату в виде своего обеда или чего поценнее), этот другой рассказал третьему по старой дружбе, и так далее. Все слухи и сплетни, которые летали между языками заключённых, практически всегда оказывались правдивы — врать здесь не любил никто, потому что наказание за враньё было очень жестоким — над такими людьми не церемонились. Как минимум, это потеря уважения, уж чего, а этого в тюрьме хочется даже меньше, чем быть избитым до полусмерти. Второе, кстати, тоже сходило за метод наказания вруна. Новые лица, которые в первый раз проходились по этому коридору, нельзя было назвать весёлыми, в отличие, конечно, от страшных рож заключённых, у которых тупая лыба в такие моменты и не думала сходить с лица. Они знали, что залётные — это всегда веселье, в извращённом его смысле. Сначала это — дефиле с понурыми лицами до своего нового гнёздышка, потом — знакомство со всем дружный коллективом, где решается, будешь пиздить ты, или будут пиздить тебя. В общем, однодневный цирк для толстых стен этого убогого заведения и всех гадов, обитающих в нём. Однако появление этой четвёрки вызвало удивительно сильный ажиотаж среди преступников. Четыре человека идут, образуя между собой квадрат; к каждому приставлен собственный охранник. Два человека, которые стоят сзади, ведут себя как подобает в такой ситуации: хмурые лица, взгляд, опущенный в пол, и абсолютное отсутствие реакции на вопли и посвистывания из-за решёток. Их уже предупредили, что, если рыпаться, охранник не пожалеет сил, чтобы присмирить такого наглеца, который, даже не дойдя до своей камеры, начинает бунтовать и пытаться идти против системы. С первого взгляда эти двое непримечательные, неинтересные — в общем, обыкновенные. Таким здесь живётся ни горько, ни сладко: находят себе подобных, тихих, обычных товарищей и пользуются взаимопомощью до самого освобождения. К таким даже придраться не за что — они соблюдают все правила: и установленные руководством тюрьмы, и уже устоявшиеся понятия заключённых. Тот, который был, если смотреть сверху, в нижнем правом углу, — молодой человек, невысокий, с короткими блондинистыми волосами, смирно шёл вперёд, изредка поглядывая на парня со светло-рыжими растрепанными волосами, который двигался по левую руку. В отличии от первого, его тело было напряженно: шёл он с опущенной головой, и, хмуря брови, казалось, хотел продырявить пол своим пронзительным взглядом. Но всё внимание на себя обращали парни, идущие во главе этого «парада». Поведение и их внешний вид сильно отличались от идущих позади. Тот, который шёл перед блондином, в первую очередь, привлекал внимание своим высоким и худым телом. Слегка вьющиеся каштановые волосы спадали на смазливое личико, взглянув на которое, сразу понимаешь, что этот тип не так уж прост и глуп. Если присмотреться, можно увидеть, как из-под тюремной рубашки, висящей на нём как огромный балахон, выглядывают бинты, обмотанные вокруг его рук и шеи. Также отмечалось удивительное спокойствие, вперемешку с чем-то дьявольским, во взгляде. Эти карие глаза, отдающие, казалось, красным на свету, в которых читалась чистая надменность. Этот человек выглядел так, будто идёт не к месту своего заточения на долгие годы, а на блядское свидание, в полной уверенности, что оттяпает лакомый кусочек. Походка грациозная, по-хозяйски вальяжная, как у упитанного домашнего кота какого-нибудь вельможи. Он, не стесняясь, крутил головой, как филин, то и дело докучая своему сопровождающему глупыми и неуместными вопросами, на которые не получал никакого ответа, а только принимал на себя грозный взгляд. Немногие бы осмелились вести себя таким хамским образом по отношению к конвою, но на лице молодого человека, как чёрным по белому, было выведено «мне закон не писан». Обычно так ведут себя только заключённые, находящиеся на самой высокой ступени, а тут какой-то щенок смеет так выделываться. Непонятно только одно, чего он хотел добиться этим своим поведением? Заведомо всем известно, что в таком месте, как, мать его, тюрьма, по крайней мере, первое время надо открывать рот только тогда, когда тебя спрашивают, и делать это нужно как можно осторожнее, избегая резких выражений и грубого тона. То, как бодро вышагивала эта шпала, вызывало у узников тюрьмы разные эмоции: одни хохотали до колик, спрашивая, мол, что этот клоун себе позволяет, а другие с этим же вопросом приходили в дикую ярость. Может, кто-то насторожился из-за него, только что появившегося и уже так громко заявляющего о себе, но если и так, то никто пока не будет говорить этого вслух. Этот парень выглядел так, словно хотел, чтобы все здесь знали, что он попал сюда за резню в детском приюте как минимум; просто потому, что, ну, не может человек с таким лицом сделать что-то менее кровожадное, чем это. Будто уже завтра был готов сбежать и не быть пойманным, и даже преследуемым впоследствии. В общем, высокая самооценка, которая, если бы была видимой, находилась где-нибудь под самым потолком (непонятно, как ещё не пробив его), абсолютная самоуверенность и телосложение измученного жирафа привлекли внимания к его персоне. На расстоянии метров двух, максимально далеко, насколько позволяет, конечно, достаточно широкий, но всё же не настолько, коридор, разворачивалась ещё более интересная картина. Парень, который был заметно ниже на целую голову, привлекал к себе не меньше внимания. Внешний вид выделялся лишь слегка. Рыжие, насыщенного красно-медного оттенка волосы с довольно отросшей и густой чёлкой собирались сзади в растрёпанный хвост, который ложился на левое плечо, закрывая собой верх серой тюремной робы и слегка мешая разглядеть черную татуировку, которая лентой описывала его тонкую, элегантную шею. Поведение сильно выделялась на фоне его аристократично-ангельской внешности. Парень дёргался, шипел, извиваясь всем телом, пытался вырваться из цепкой хватки рук охранника. — Сколько раз вам повторять, что я невиновен?! — рыкнул он в сторону охранника, которому уже изрядно надоела эта нескончаемая песня, из-за чего он с силой сжал своей тяжёлой лапой тощее плечо парня. Бунтаря возмутило это ещё больше, и он с силой, которой, кстати, несмотря на худое тело, было немало, скинул с себя ладонь, в ответ получив мощную оплеуху от мужчины. После ещё нескольких бессмысленных попыток вырваться он оставил свои старания, боясь, что на нём и живого места не останется. Шоу подходило к концу, так как виновников торжества уже довели до их камеры, и наблюдатели потихоньку отходили от своих позиций, с которых они смотрели на сие представление. Как оказалось, всех новичков поселили в одну камеру на четыре койки. Помещение, в котором оказался Чуя, было далеко не уютным и милым местечком. Камера была узкая, ещё и с решётчатой четвёртой стеной, которую он раньше представлял, как простую дверь с маленьким окошечком чуть выше середины. По обеим сторонам стояли прижатые к стенам двухъярусные койки, на которых, если бы парень был чуть больше своих размеров, он бы и не поместился вовсе. Кровати — если их можно было так назвать — были очень узкими и совершенно не казались устойчивыми. В голове пронёсся вопрос: как же на этом спят другие заключённые, которые по объёму превосходили Чую не в один и даже не в два раза? Пока парни осматривали новый дом, в котором им предстояло прожить ещё, как минимум, лет пятнадцать, позади раздался звук закрывающейся на два оборота железной двери, после чего послышался грубый голос охранника: — Сидите смирно, за вами скоро придут, — сказал он, разворачиваясь, но в последний момент, видимо, передумал и добавил: — Будешь буянить, рыжий, мало не покажется. Это было адресовано лично Чуе, на что он опять вспылил и выкрикнул: — Слышь, я вообще-то невиновен и в скором времени покину этот клоповник, так что не надо мне тут угрожать! До спины кто-то дотронулся, и уже слышен был вдох, чтобы тот, кто осмелился это сделать, сказал что-нибудь либо ободряющее, либо угрожающее, но слова так и не успели вылететь изо рта наглеца, который так бестактно решил ворваться в чужое личное пространство, потому что его мгновенно прервали, резко отпрянув и подаваясь вперёд. Чуя обернулся, и перед ним стоял тот самый высокий парень с бинтами на теле. — Тебе следует расслабиться, — начал было успокаивать его забинтованный. — А тебе следует заткнуться и не трогать меня больше! Парень быстро прошел к своей койке, не забыв демонстративно задеть плечом обидчика, и по-барски растянулся на ней. Высокий молодой человек же развернулся вокруг себя на сто восемьдесят градусов и, поставив руки в боки, улыбнулся до ушей, после чего сказал: — Меня зовут Дазай Осаму. Нам жить вчетвером еще довольно долго, так что познакомиться будет хорошим стартом. — Тачихара Мичизу, — представился светло-рыжий. — А это — Джон Стейнбек, мы познакомились в СИЗО. — Отлично, три из четырëх есть! — протянул Дазай и кинул свой хитрый взгляд в сторону Чуи, который делал вид, что ничего не слышал. — А как же тебя зовут, бомбочка? Осаму приблизился и навис над койкой, не сводя глаз с парня. Чуя закатил глаза, судорожно выдохнул и, измучено простонав, закрыл лицо обеими руками. — Накахара Чуя, — донеслось недовольное бурчание. — Ура, теперь мы все знакомы! Не расслабляемся, парни, наши приключения только начинаются! Чуя убрал руки и смерил взглядом этого, как ему теперь казалось, душевнобольного человека, у которого явно не все дома. Как можно быть столь позитивно настроенным, когда ты, мать твою, буквально минуту назад начал отбывать — Чуя сомневается, что короткий — срок в тюрьме? Дазай, как он сам представился, раздражал этой своей оптимистичностью. Он подбодрил его? Где это вообще слыхано, чтобы твои соседи по камере пели тебе ободряющие речи? Словно вам сейчас по одиннадцать лет, и вы поехали в летний лагерь, где тебе стало грустно, что мамочки нет рядом, но твой верный друг всегда может тебя подбодрить. Ну бред же полнейший! Слава всем богам (если они есть), что два остальных соседа не докучали своим присутствием. Оба, скорее, выглядели задумчиво, и было видно, что сейчас их лучше не трогать. Хотелось бы и Чуе сделать точно такой же вид, но эта шпала никак не хотела оставлять его в покое и плюхнулась рядом на койку.