Не по понятиям

Утренняя суматоха в стенах тюрьмы забавляла Дазая. Он всегда просыпался раньше официального подъёма (примерно за час до него) — так уж были настроены его биологические часы, вставать ни свет ни заря. Было приятно лежать и наслаждаться спокойствием, слыша только, как другие заключённые сопели на своих койках и высыпались перед тяжелым днём. Оно и немудрено: многие работали целый день на соседнем предприятии. Как Дазай понимал, вроде, это был какой-то завод и что-то связанное со станками. Работали там все добровольно. Кому-то надо получить денег, некоторым делать нечего, ну и, за исключением, те, кто очень сильно провинился. Дазай не работал — не хотел, и в этом его никто винить не мог. Проснувшись, все бубнили, возились в своих камерах, ругались между собой, ломая то раннее утреннее наслаждение. Появилось ощущение, что ты не в тюрьме, а в детском саду после тихого часа. В ближайших камерах шумела вода из умывальников, в душевую выстраивалась немаленькая очередь. Тюрьма просыпалась и готовилась провести ещё один день своего заточения. Жужжащая над ухом суматоха только сегодня разбудила проснувшегося позже, чем обычно, Дазая. Он был весь на взводе, и все звуки, которые раньше вызывали лишь лёгкую улыбку, били по нервам и очень сильно раздражали. Хотелось накричать на каждого обитателя тюрьмы, будь то обычный мужик или сам начальник. Причиной такому настроению была навязчивая мысль, что нужно поговорить с Чуей. Хотя бы извиниться и разложить всё по полочкам. Его довольно давно нигде не было видно с того самого случая. И Дазай заскучал по нему, вечно недовольному и ворчливому. Скорее всего, прежнего Чую он больше не увидит, и понятно, почему. Зачем он только пошёл тогда с Фёдором? Знал же, что там будет именно он. Зачем он клеветал на него? А почему не помог? Ох, если бы можно было повернуть время вспять и наладить крепкие отношения, Осаму бы ухватился за эту возможность обеими руками и ногами. Его, конечно, мучает чувство вины, но было и ещё кое-что. Чуя притягивает к себе непонятной, нечеловеческой силой. Он не искал в нём пользы, как в общении с Фёдором — точно нет. Хотелось находиться рядом с Чуей, говорить с ним днями напролёт. Осаму уверен, что смог бы сломать его неприступную корку, но он, такой дурак, упустил этот шанс и сейчас мучается. А как мучается Накахара? Определённо, нужно с ним поговорить, но как? Просто так теперь к нему не подойдёшь, а становиться опущенным Дазай пока тоже не горел желанием. Весь день он ходил в глубокой задумчивости, прикидывая у себя в голове, как же так извернуться, чтобы не попасться другим на глаза. Страшнее всего было где-нибудь наткнуться на Фёдора. Он был реально вездесущий, и это напрягало. Куда бы Дазай не пошёл, что бы он не делал — Достоевский узнает об этом, если сам не увидит. Ему было просто необходимо наблюдать за каждым из заключённых, держать всё под контролем и по-настоящему властвовать в этом месте. Пристальнее всего он смотрит за приближённым к себе людьми. Боялся ли он предательства или ему просто нравилось держать своих на коротком поводке — неизвестно. Дазаю казалось, что человеческий фактор у него отсутствует вовсе, и, кстати, лидерских качеств у русского он тоже не наблюдал. За ним не хотелось следовать: он закрепил за собой только статус того, кого надо бояться, и оставалось только догадываться, как так вышло. Сколько он не спрашивал у сторожил, какими такими подвигами русский добился пьедестала, в ответ получал только невнятные отговорки, а кто-то и вовсе говорил, что не помнит. Вариантов, как устроить встречу, было множество, но все они были либо слишком сложными в исполнении, либо опасны для репутации. Факт того, что Чуя — опущенный, доставлял много проблем в решении вопроса. Как только в голову приходила какая-то дельная мысль, её приходилось тут же откидывать в сторону — опять мешало его положение «неприкосновенного», что выводило из себя ещё больше. Вообще, одна идея у него все же была. Она самая очевидная и надёжная, но применять её так не хотелось, поэтому Дазай оставил ее на самый крайний случай. Он надеялся, что за день придумает что-то лучше, адекватнее, а для этого придётся знатно попотеть. Утро прошло без происшествий. Он никого не убил, только огрызнулся пару раз на соседнюю камеру. Осаму, думая о своём, совсем не замечал Тачихару с Джоном и постоянно ёрзал на месте, ожидая, когда придёт конвой, чтобы отвести всех на завтрак. Он заразился желанием хотя бы просто посмотреть на Чую — ему будет достаточно. Поэтому, когда долгожданный охранник всё-таки появился, выводя всех из камеры, он уже начал, как бешеный, озираться по сторонам, всматриваясь вдаль, в надежде увидеть ту самую рыжую макушку. То ли зрение подвело, то ли его там не оказалось, но результата нет. «Ладно, в столовой-то он точно будет… Но в столовой будет и Федор, блять», — он постоянно думал, как на задании, словно от одного неправильного действия будет зависеть его жизнь. Хотя, если подумать, то так и есть. Суровые тюремные порядки ошибок не прощают. Как только Дазай переступает порог столовой, на лицо мгновенно надевается маска из надменности, стойкости и спокойствия, оставляя свои настоящие эмоции вместе с главными мыслями глубоко в себе, пряча их за толстенные слои притворства. Будто они самое дорогое, что есть, и, не дай Бог, чуткий Достоевский, принюхавшись, заподозрит правду, отберёт и растопчет их в пух и прах. Авторитеты держатся вместе, поэтому Дазай обязан примкнуть к ним сейчас, когда появилась некая свобода, и это доставляло ещё больше беспокойства, ведь главный враг так близко. Буквально смотрит тебе в глаза. Но Осаму ведь не так прост, да? Сидя перед ним, он абсолютно спокоен, как всегда улыбчив и подозрений не вызывает, по крайней мере, так он считает, наблюдая за реакцией Фёдора. Иногда он бегает глазами по залу, ища Чую, но в пределах его обзора парня не видно. Тогда, поев, он решил сходить в туалет, заодно осмотреться получше. «Да, чёрт, где же он!» — успевает пронестись в его голове, перед тем, как взгляд цепляется за него. Чуя тоже направлялся в уборную, но, заметив Дазая, видимо, решил остановиться на полпути. Но Осаму тоже замер, уже протягивая руку к двери, всматриваясь в его лицо. Они пересеклись взглядами буквально на секунду, но этого хватило, чтобы каждый сумел друг друга прочитать. В обоих точно читалась какая-то тоска, такая, казалось, обжигающая. Дазай, помимо этого, отметил удивление, немного страха и смущение в парне. Либо ему почудилось, либо тот и правда даже немного пошатнулся от такой встречи. Момент прошёл — оставаться нельзя. Забинтованный зашёл в тесный туалет и, захлопнув дверь, сразу же прислонился к ней спиной, нервно выдыхая. Маски спали, и сейчас он один. «Боже, как он выглядит! Я довёл его до такого! — он запустил ладонь в волосы, но тут же вынул её и начал слегка покусывать пальцы. — Совсем худой, а глаза такие глубокие и… тусклые. Да-да, правильно. Были такие яркие голубые, а сейчас бледные-бледные, будто всю яркость выкачали. Но… я вижу, я видел, что он держится. Походка ровная, просто сейчас он меня испугался. Наверное… Блять, он боится меня! Какой же я мудень — все пути себе собственноручно отрезал. Блять, но я должен! Должен поговорить, или я сам себя сгрызу нахер!» Он подлетел к низенькому умывальнику, по поверхности которого уже пошли трещинки, открыл краник, откуда с перебоями капала вода, и умылся, охладившись. Мысли немного поправились, и всё встало обратно по полочкам. Зеркала здесь не было, но Дазай всё равно оперся руками по краям умывальника и пристально уставился на стену, выложенную дешёвой кафельной плиткой. Он представлял, как выглядит, поправляя липкие от воды волосы. Мысленно подобрав свою маску, он вернулся на поле боя, стараясь не смотреть на Накахару. Конечно, он подвёл сам себя, но, даже бегло пройдясь взглядом по всей столовой, он его не заметил. Дазай мог только догадываться, как сейчас чувствует себя Чуя, но вот насчёт себя он может сказать точно, что внутри него сейчас полная неразбериха. Непонятно, что больше гложет его — проклятое чувство вины или сам Накахара, который так мастерски сумел выбить из-под ног всю почву. Всё, похожее на то, что с ним творит Чуя, уже происходило далеко в прошлом. Давно позабылись все эмоции, связанные с теми людьми, а Дазай после даже опять забыл, что другие тоже могут проявлять чувства, хотеть быть любимыми и понятыми. Это так сильно отдалилось назад за все годы. Не на второй и даже не на третий план, а куда-то далеко-далеко за кулисы спектакля его жизни, что, когда всё опять всплыло на поверхность, Дазай испугался. Хочется всё прощупать, ведь очень интересно, всё это то же самое, что было тогда, или что-то новое, ранее неизведанное им? Хотя, старое, новое — неважно, это всё мелочи, сущие пустяки, по сравнению с тем, что это точно что-то очень хрупкое. Тогда Дазай слишком поздно понял, что другие люди тоже ломаются, все по-разному. Кто-то силён и крепок, тут нужно изрядно постараться, чтобы бы его надломить. Такими людьми Дазай восхищался. Сильные телом и духом вдохновляли его и других. Сначала восхищался, а потом стал люто ненавидеть, ибо понял, что сам такой. Были другие, настолько слабые внутри, что задень ты его аккуратно и невесомо — умрёт на месте. До боли знакомый типаж. То лето две тысячи пятнадцатого года хотелось забыть, заблокировать в памяти, лишь бы никогда больше не думать о том, что было. Но, возвращаясь, в то же время он любил каждый день того лета, хотел вставить все воспоминания в рамочку, поставить на полку, любоваться и думать о былом. От него хотелось скрыться, бежать сломя голову хоть всю жизнь, но чтобы в самом конце от этого лета не осталось ничего — ни малейшей крупинку за которую можно зацепиться и вспомнить этого человека. От него, такого красивого, но такого чертовски слабого. От него всегда пахло сигаретами и первой в году вишней. Самые ненавистный запах Дазая. Всегда был и сейчас остаются. Первая вишня всегда кислая, и насладиться ей никак не получится. Какая бы красивая она не была, как бы не манил её кроваво-алый оттенок, сколько не пытайся засовывать её в рот и привыкать — невкусно, и всё. Первый — не всегда значит самый лучший. Вот что Дазай зарубил себе на носу. Тот «первый» был для него единственным, и уже автоматически мог подходить под категорий самого лучшего, ровно так же, как и самого худшего. Так привык Осаму обзывать этот феномен у себя в голове. Понятное дело, раз единственный — сравнивать, соответственно, не с чем и не с кем, хотя здесь они были не нужны. Семнадцатилетнего, юного и гиперактивного, буйного Осаму, и сам он сегодняшний навряд ли вынес бы. Слова, поступки, которые он совершал, — всё это повлияло на итог, и винить его в том, что он ушёл — смысла ноль. Дазай думает, что, наверное, и сам бы свалил, в чём был бы абсолютно прав. Но было это пять лет назад. Для кого-то мало, но для Осаму это кажется целой жизнью, да и за эти пять лет столько всего поменялось. Он успокоился, давно смирился, и даже некоторые моменты того времени мелькают в голове с белыми пятнами. Сейчас ему осталось только тихонько ворошить своё прошлое, вспоминая старых знакомых, близких людей, всех, кто был рядом, и ковырять уже затянувшиеся раны. Всегда, когда Дазай выходит из своих воспоминаний обратно в реальность, его долгое время не оставляет светлая грусть, расслабляя всё тело и совершенно не давая возможности как-то напрягаться. Как будто он всё ещё летает где-то в облаках, но при этом остаётся на земле, полностью осознавая происходящее. В таком состоянии он поплёлся назад к столику блатных. Оказывается, в раздумьях он прошёл совсем не в ту сторону и всё время сидел на жёстком диване около выхода из столовой. Как только он это осознал, то понял, что его отсутствие вызовет подозрения. Подходя всё ближе, Осаму заметил, что Хиротсу куда-то исчез, хотя было принято, что из столовой все блатные выходят только с Фёдором. Когда он посчитает нужным удалиться, придётся бросить всё недоеденное и поспешить за главным. На лице Фёдора не было ни малейшего раздражения или намёка на него, а это означало, что Хиротсу удалился не просто так.

***

Три часа дня. Он стоит перед не очень толстой, железной дверью, которую, видимо, давно не смазывали, ведь, даже ни разу не открыв её, Дазай слышал этот противный звук ржавых петель. В мгновение воздуха стало не хватать — было душно, но из-за холодных, вспотевших ладоней Дазай находился на контрасте с окружением. Ему казалось, что у него поднялась температура, а сердце разыгралось и гоняло кипящую кровь с утроенной скоростью. Не просто так он пришёл в соседнее крыло здания в самый разгар свободного времени. Здесь он раньше не был и поэтому с интересом разглядывал коридоры без унылых решётчатых камер, со светлыми, хоть и безвкусными персиковыми стенами; большой кафельной плиткой на полу. Его вели мимо кабинетов с деревянными дверьми и дешёвыми золотистыми табличками, на которых было написано «Архив», «Кладовая», «Бухгалтерия» и так далее. Довольно миленько, но до того момента, пока он не завернул направо и не прошёл вперёд, в следующий отсек, откуда снова повеяло серостью и холодком металла. Дазай знает — он уже там, и от этой мысли словно по лёгким ударило. «Может, развернуться и уйти? — сделать шаг навстречу было тяжело и он, даже не задумываясь, стал отговаривать сам себя. — Наверняка ему противно даже от одной мысли обо мне. Блять, но мне так важно поговорить с ним. Какой же ты сраный эгоист, Осаму! Ладно, будь что будет». Большой поток мыслей, самых разных и противоречивых, немного помог отвлечься. Он прикрыл глаза, успокоил дыхание и, слыша только хаотичный стук сердца, открыл дверь, после чего вошёл в помещение. Снаружи охранник, бросивший взгляд на заурядную надпись «Комната для одиночных свиданий», ещё раз, как бы для достоверности, пощупал деньги, спрятанные в один из дополнительных карманов формы, и засёк ровно час. Время пошло. Чуя не стал включать лампочку, довольствуясь только светом солнца из прямоугольного окошка под потолком. Лучи освещали почти середину комнаты, падали на стол, были тёплыми, греющими, что Накахаре невольно хотелось подставить под него не только свои тонкие руки, но и всего себя. Ему было паршиво. Всё тело ныло, болела голова, порой он даже ходил с трудом, потому что не мог поднять ног, — такая у него была слабость. Чуя мельком зацепился за синяки на своих запястьях, и всё остальные, что скрывала мешковатая тюремная рубашка, дали знать о себе, отдаваясь тупой болью. Парень поджал губы и досадно опустил глаза на металлическую поверхность. Он специально пришёл за полчаса, посидеть в тишине почти пустого помещения, где есть только прикрученный стол, два стула и лампочка сверху, чтобы подумать, позалипать на частицы пыли, которые переливались на свету. Но его уединение длилось недолго. Когда дверь открылась, и в проходе он увидел его, то сразу вскочил, роняя стул и прислонившись к углу. Нет, это не испуг. Он растерялся буквально на пару секунд, но потом совсем другая эмоция взяла контроль. Гнев, ярость. Они Она вспыхнула так резко, как спичка. Ладони непроизвольно сжались в кулаки, и всё тело напряглось. Сквозь зубы он прорычал: — Какого хуя ты тут забыл, Осаму?! Идея снять Чую пришла в голову самой первой, но показалось такой грязной и отвратительной, что Дазаю самому от себя тошно стало. Когда же оказалось понятно, что все варианты иссякли, выбора не осталось. Решив, что Накахара с вероятностью сто процентов откажется, даже, по сути, не имея такого права, и пошлёт его куда подальше, брюнет попросил своего приятеля, тоже из авторитетных кругов, за небольшую награду сделать это за него, таким образом устроив подставу. Да, подло, но что поделать. Всё равно он сейчас стоит и искренне не знает, что делать и говорить, лишь бы всё не потерять. Но слова полились сами собой: — Чуя, я пришел поговорить. Прошу, послушай меня. — Я не собираюсь ничего выслушивать! Проваливай, или я сам уйду! — он перемял пальцы, развернулся и твёрдыми шагами стал обходить комнату, направляясь к выходу. Дазай протянул расслабленную, дрожащую руку, даже не дотронуться, скорее, как мирный жест, он хотел сказать тихо, но сорвался на судорожный крик: — Нет, подожди! — Не собираюсь я ничего ждать, уёбок, уйди с дороги, — Чуя понизил голос, сказал это без крика, но вкладывая в слова всю свою агрессию. Он сделал шаг, но Дазай опять его пересёк. — Я… не могу так больше, прошу, послушай меня! Мне кажется, моё чувство вины скоро разорвет меня на части. То, что я натворил… — он опустил голову и, почувствовав, как слёзы обожгли щеку, поднял её и посмотрел на Чую взглядом, пропитанным болью насквозь. Эмоции полностью захватили его тело, и он выплескивал всё, что так долго копилось на сердце. — Это я во всём виноват! Не знаю, как можно быть таким чудовищем, но просто… — Заткнись, я не хочу ничего слышать! — голос Чуи тоже немного повело, но, скорее, от того, что он резко его повысил. — Поверь, каждую ночь, закрывая глаза, я вспоминаю всё это, представляю, какого тебе, и мне хочется на стену лезть от этого. Я… мог остановить их, вступиться, но я, сука, ебаная тряпка и трус, мне от самого себя противно! Господи, блять, ты этого не заслужил. Мне правда безумно жаль, смотря на тебя, блять, голову себе проломить хочется! — Он шумно набрал воздуха, и, трясясь, убрал прилипшие волосы. — Я не имею права просить твоего прощения, но… я раскаиваюсь перед тобой! Пожалуйста, Чуя, — ноги подкосились и он рухнул на колени, сжимая на них кулаки, — услышь меня! Скажи, что услышал, прошу! Я бы всё отдал, лишь бы отмотать всё назад, остановить их и вообще не связываться ни с кем, мне так жаль… так жаль! Безумно жаль… Чуя молча обошёл Дазая, всхлипывающего, дрожащего, не проронив на него и взгляда, открыл дверь и вышел, оставив парня один на один со своей истерикой. Сразу захотелось кинуться вслед, догнать его и вернуть обратно в комнату, но Чуя своим поведением словно выкачал из него все жизненные силы. Всё, что он сейчас мог делать, — это продолжать сидеть на полу и ныть, как последний жалкий человек на этой земле. И на что он только надеялся? Правда думал, что Накахара полетит на его с распростёртыми объятиями? Но теперь выходит, что Дазай просто так унижался, валялся в ногах и умолял простить. Хотя, унижением он это не считает. Ужас от осознания того, что он сам позволил обойтись с ним так, как это сделал Чуя, ввёл в ступор и заставил пот холодным градом пойти по спине. Он не узнает сам себя, но не стыдится своих чувств. Он не зол на Чую. Если бы это был какой-нибудь другой человек, любой, кто не является Чуей Накахарой, Осаму бы ему не простил, а точнее, этой ситуации вообще бы не было. Неизвестно, сколько времени прошло с тех пор, когда Чуя ушёл, не сказав ни слова, но охранник ещё не стучал, и Дазай продолжал сидеть в той же позе, что и был, только изредка поглядывая на дверь, будто она сейчас сорвётся с петель и плясать для него начнёт. В голове вертелось много мыслей насчёт того, что, может быть, он просто сошёл с ума, в смысле, прямо по-настоящему, и Чуи здесь вовсе не было. Может, больной разум Дазая сам нарисовал его в этой комнате, и все те слова он кричал просто в пустоту? Обидно тогда, что даже собственное воображение его послало. «Ладно, — подумал он наконец, — сидеть тут и сводить себя с ума самостоятельно — это ни разу не выход из данной ситуации». Да, это был полный провал, но кто запрещал ему попытаться ещё раз? Кое-как приободрив себя, Дазай поднялся с пола. Только сейчас он заметил упавший стул, который тогда отбросил Чуя. «Он был тогда зол? Напуган? Или им двигали ещё какие-то эмоции?» — Дазай не знал, но мысленно пожелал, чтобы это был не страх. Чуя не должен его бояться, ни в коем случае. Пусть уж лучше ненавидит и проклинает, но выглядеть в его глазах кем-то, наподобие Фёдора и его шайки, Осаму хотел в последнюю очередь. Потупив ещё пару минут, он вышел за дверь, оставив все тяжёлые мысли в этой комнате.

***

Ливень колотит по окнам столовой с такой силой, что, проносясь через весь гул, который вечно стоял в этом помещении, сливался с ним в одну звуковую кашу. Первые раскаты грома нагоняли тревоги и создавали гнетущую атмосферу, вдобавок ещё больше подгаживая и без того плохое настроение Дазая. Идти на ужин он желанием не горел с самого начала — аппетита попросту не было, но разве это объяснишь доставучим охранникам? Поэтому сейчас он просто сидел и ковырял вилкой уже остывшую еду, без какого-либо желания слушать очередную байку Хиротсу. Неинтересно это было до тех пор, пока в его рассказе не начали фигурировать слова «рыжик» и что-то про «петухов». — Платить? Этой подстилке? Я тебя умоляю, такая грязная шлюха и гроша не стоит! — старикан активно жестикулировал, и было видно, что он закипает, а слова Фёдора только добавляли масла в огонь. — Ты думаешь, раз блатной, то тебе всё дозволено? И когда это ты стал таким дерзким? — Фёдор говорил это с нескрываемым раздражением, Дазай первый раз слышал, чтобы в его голосе было нарушено спокойствие. — Не забывай, что правила этого места распространяются на всех заключённых, на тебя в том числе. В чём вообще дело? Ты всегда платил за их услуги и тут удумал такое. Учти, в следующий раз можешь и сам в угол попасть, и я не посмотрю на то, что ты блатной и мой друг, — такое вытворять не позволено никому. — Федь, ты чего так завозмущался-то? Ну, подумаешь, разок не заплатил, с него убудет что ли? К тому же, не ты ли тогда говорил, что таким, как он, «зазнавшимся уёбкам», место в гарем заказано? Что ответил Фёдор, Дазай уже не хотел дослушивать, он тихо встал из-за стола и направился в общую комнату. Суть того спора была ему предельно ясна и понятна, и с каждой секундой ярость в нём разгоралась всё сильнее и сильнее. Был ли смысл гадать о том, когда это произошло: до того, как он наведался к Накахаре, или после? «Это поэтому Чуя тогда так быстро смылся? И неужели Хиротсу исчез во время обеда по той же причине? Мерзко…» — думал он. Этот старик и раньше не вызывал никаких положительных эмоций, но сейчас в глазах Дазая он заслуженно стал объектом лютой ненависти. Ошибки быть точно не может — он слышал достаточно, чтобы делать выводы, да и знал не меньше. Это был далеко не первый раз, когда Дазай наблюдал, как Достоевский отчитывает этого мерзкого старикана, а это значит, что правила нарушать ему не впервой. Фёдор всё время только и говорил: «Это был первый и последний раз!» — но Хиротсу не прекращал снова и снова наступать на те же грабли. Достоевский может сколько угодно прощать его, но от Дазая этот зазнавшийся дед пусть пощады не ждёт. Ярость на лице мгновенно превратилась во что-то более хитрое, расслабленное, похожее на злую ухмылку, что означало, — в голове его уже созревал план мести, который, без сомнения, был кровожаден. В такие моменты разум затуманивался, и терялась любая возможность мыслить трезво. Но это отнюдь не означает, что после Дазай будет жалеть о содеянном. Независимо от того, насколько он будет жесток, решение «а мстить ли вообще?» всегда вполне осознанно всплывает в его голове. В его мозгу щелкнул воображаемый переключатель, и сейчас стрелочка его показывала на «безумец». Шаги теперь стали более уверенными и лёгкими. Осаму уже всё придумал, и теперь оставалось только ждать, пока Хиротсу с остальными нагрянут в общий зал. После ужина они всегда приходили сюда всей своей бандой поиграть в карты, либо просто поговорить. Иногда казалось, что, кроме забот по типу «кого бы сегодня избить», у блатных вообще не было. Дазай остановился около их излюбленного дивана, который из-за страха к Фёдору мало кто решался занимать. Так и сейчас он пустовал, смиренно дожидаясь своих негласных владельцев. Обойдя его вокруг и пощупав спинку с уже изрядно потрепавшейся тканью, он плюхнулся на диван в самую середину, где обычно сидел Достоевский и наверняка чувствовал себя самым настоящим королём этого места. По крайней мере, Дазай сейчас ощущал себя именно так. Занять место Фёдора и самому стать главарём было лишь вопросом времени, но потребности в этом он пока что никакой не наблюдал. Однозначно, если бы Осаму захотел, это место, вероятностью в сто процентов, принадлежало бы ему. Дазай иногда даже жалеет, что так быстро стал блатным и не успел в полной мере познать все прелести жизни обычного мужика. На горизонте пока не было никого из тех, кого ждал Дазай. Здесь было вообще пустовато. Ужин ещё не закончился, и поэтому тут сидело не так уж и много людей. Либо те, кто всё быстро скушал и скорее побежал к телевизору (ну совсем как дети малые, даже забавно иногда наблюдать за ними), либо те, кто, прямо как Дазай, сидел в этот вечер без аппетита вовсе. Но был ещё один контингент людей, который отдыхал в общей комнате в такое время. Пока вся основная масса арестантов набивает себе животы столовской стряпнёй, в это помещение тихо пробираются опущенные. Никого нет, а значит бить и всячески издеваться над ними тоже некому. Дазаю редко когда удавалось застать их не поодиночке, а целой немаленькой группой. Сейчас, когда время ужина подходило к концу, и все заключённые уже подтягивались проводить свободное время, опущенные уже уходили, стараясь вести себя как можно тише и практически слиться с тенями на стенах, чтобы уйти незамеченными. Среди них, конечно же, не было Чуи, и его отсутствие слегка расстроило, но чувство ненависти к Рьюро всё же перетягивало одеяло на себя. Стоило только вспомнить о нём, как озорные огоньки в глазах заблестели ещё ярче. Ждать, когда придёт Хиротсу, уже было просто невыносимо. Одним лёгким движением Осаму встал с дивана и, как бабочка, запорхал прямо навстречу блатным. — У тебя появилось хорошее настроение? Весь день был кислый, а сейчас сияешь, — спросил Федор, когда Дазай приблизился. — Да-а, Федя, — Осаму ухмыльнулся, протягивая руку на дальнее плечо и немного прижимая шею. — настроение лучше некуда. — Эй, малой, ты что себе позволяешь? Даже я его так не называю! — вмешался Хиротсу, всё такой же наглый и грубый. — Не ври, Рьюро. Чего ты так взъелся? Не слушай старика, Осаму. — Да, Хиротсу, остынь~ — Дазай улыбнулся пошире, кокетливо подмигнул, вкладывая всю свою желчь в эту издевку, и, не дожидаясь ответа, отвернулся, после чего пошёл обратно к дивану. Он не испытывал гнева, раздражения. Наоборот, ему было весело, и тело наполнилось энергией так, что хотелось скакать по всей тюрьме. По пути забинтованный перекидывался колкими, но дружелюбными фразами со знакомыми мужиками, а когда уселся, сразу достал с нижней полочки под столиком колоду карт. Сегодня все будут плясать под его дудку, поэтому правила задаёт он. Дазай раздал по шесть, вытянул козырь — семерку пик и спросил: — Шестёрки? — А на что играем хоть? — обратился Федор. — Не знаю, в конце решим. Хиротсу начал возмущаться, мол, кто так делает, но быстро успокоился, когда игра уже началась. В процессе решилось, что никакого спора не будет, а в конце просто объявят победителей трёх-четырёх партий, но парню на это было, честно говоря, всё равно, ведь не игра была его целью. Удивительно, как у него получалось обдумывать и в красках представлять своё злодеяние и следить за ходами противников одновременно. Он старался максимально тянуть ходы, выжидая нужного момента. Не зная, когда он точно произойдёт, Осаму положился на интуицию. Да, рискованно, но для него так было куда интереснее. И вот, когда пришёл его черед ходить, он выкладывает пикового короля под Готорна и резко встаёт. Он чувствует: время пришло. Улыбаясь и виновато потирая затылок, Дазай говорит, что отлучается в туалет и легко, пружинисто направляется в его сторону. Уборная в общей комнате немного отличается от той, что в столовой, и в ней находится именно то, что сыграло ключевую роль в составлении плана мести Рьюро. Помимо того, что она больше, с тремя кабинками, у нее вдобавок есть небольшая пластиковая дверь прям у входа, за которой находилась подсобка, где хранятся различные дырявые тряпки, пара швабр, вёдра и моющие средства. Она всегда открыта, так как раз в две недели отбирается три камеры, которые занимают место уборщиц и приводят все душевые и общие туалеты в порядок. Убедившись, на всякий случай, что она и правда не заперта, он прошёл прямо, нагнулся к кабинкам и проверил, нет ли кого на белом троне. Пусто. Он зашёл в среднюю кабину, закрывая за собой обшарпанную тёмно-зеленую дверь и цепляя прикреплённый к ней крючок. Теперь осталось ждать. Опыт преступника никуда не исчезал даже здесь, и за всё время, что он находился в компании авторитетов, Дазай успел изучить всех вдоль и поперёк. И первым, что он заметил, была забавная привычка Хиротсу во время вечернего свободного времени примерно в одно и то же время отлучаться в туалет. Биологические часы, что поделать. Вещь хорошая, но именно сегодня она сыграет со стариком злую шутку. Осаму сидел здесь недолго, но всё это время он был начеку. Когда он берётся за работу, шутки отходили на второй план, а первый занимала бдительность. Послышался скрип открывающейся двери — он напрягся, но, как только раздался знакомый лающий кашель, внезапно расслабился и буквально почувствовал, каким блеском загорелись его глаза. — Дазай, здесь что ли? — прохрипел Рьюро. — На месте. Ну всё, пора действовать. Он ровно в тот момент, когда дед подошёл к кабине и потянулся, вышел и, пока тот еще не зашёл внутрь, одной рукой схватил его за голову и со всей силы ударил ей об косяк. Желая просто отлить, старикашка уж точно не ожидал такого поворота событий и никак отреагировать конечно не успел. Ослаб и отключился, лишь что-то промямлив. Неплохо, конечно, но Дазай ожидал, что Хиротсу хоть как-то, да будет сопротивляться. — Прости, сладкий, переборщил, виноват! Но не бойся, я о тебе позабочусь. — насмешливо сказал Дазай, склонившись над его ухом. Такой беспомощный и жалкий, сидит на полу с разбитым лбом, но этого мало. Предварительно проверив, нет ли кого на горизонте, Дазай присел на корточки и поднёс руку к верхней губе старика проверить, дышит ли он ещё. «Ну мало ли, вдруг уже умер! Тогда будет совсем обидно!» — говорил он про себя. Рука коснулась противных жёстких усов — Дазай ненавидел их всегда, и только от одного их вида воротило. Пару раз он даже как-то пытался намёками подтолкнуть старика, чтобы тот наконец-то от них избавился, но он со скандалом отказывался, а усы так и продолжали раздражать Осаму изо дня в день, надоедливо болтаясь на лице старой мочалкой. — Какая же ты мерзкая падаль! — брезгливо бросил Осаму и тыльной стороной левой ладони хлестнул его по губам. Стоило ему только отдёрнуть руку, как за неё схватились морщинистые тонкие пальцы и слабо потянули на себя. Дазай лишь усмехнулся над этой жалкой попыткой и, замахнувшись, свободным кулаком вмазал старикану по скуле. Глухим стуком голова ударилась об стену кабины. Дазай, обескураженный тем, что его жертва осмелилась дёргаться, вложил в удар, казалось, даже больше силы, чем в первый раз. Теперь рыпаться он не будет — в этом сомнений нет, но всё остальное теперь надо делать в спешке: он задерживается тут уже дольше, чем планировал. Дазай встал на ноги, рывком поднял за собой дряхлое тело и, удерживая, приложил коленом по животу, отчего Хиротсу покашлял, правда очень тихо. Он позаботился заранее, и подсобка уже была открыта настежь, приветливо принимая к себе своего нового гостя, который теперь будет недолго сожительствовать с пауками и их ювелирными работами. Усадить Хиротсу на гору хлама проблемой не было, и Дазай специально делал всё максимально небрежно: стукал головой об стены, «случайно» выгибал руки и ноги в неестественные позы. Парень настолько вошёл во вкус, что не оставил на лице старика и живого места. Всё перемазано кровью, нос сломан; на последнем издыхании Хиротсу выплевывает тёмные сгустки, но Дазай не собирается останавливаться. Наигравшись кулаками, он с силой наступил подошвой сначала на грудь, судорожно выбивая воздух, и сразу, не давая передышки, словно футболист, пнул его по нижней челюсти. Старик издал слабый стон, а Осаму заметил то, что заставило его взлететь на седьмое небо от счастья. — Ты плачешь?! О Боже, да! Грязное тряпье, я вижу твои мокрые глазёнки! — он говорил это с такой искренней радостью, что любому стало бы страшно. — А сейчас я преподам вонючему ублюдку ещё один урок, хочешь? Конечно хочешь! Раз, два, три, получай, сука! Осаму поднял ногу, и старику прилетело пяткой по зубам, отчего два откололось, и это не осталось незамеченным. Дазай продолжал затаптывать его ногами, пока вдруг не остановился. Лицо парня засияло, и он присел на корточки, а после сказал: — Я совсем забыл! Блин, и правда, какой же я дурак! Ты же сюда не просто так пришёл! Он резко встал, взял тряпку, что первая бросилась ему в глаза и насильно затолкал её в рот старику, а потом схватил Рьюро за яички, сжимая их и впиваясь своими длинными пальцами. Хиротсу выл в кляп от невыносимой боли, а парень и не намеревался останавливаться, пока внезапно не отпустил и не наступил ногой на низ обвисшего живота, перенося весь вес туда. — Глядите-ка! Старикан — совсем рухлядь, уже в штаны ссыт! — посмеялся он, когда увидел мокрое пятно на серой ткани, которое быстро расползалось по площади. Ни грамма уважения или жалости к этому мужчине нет и не было никогда. Все его поступки и слова постоянно выходили за рамки дозволенного — даже для зэка он был слишком аморальным и гнилым изнутри, и, плюсом ко всему, было его непонятно с чего раздутое эго. Противный и гадкий, с какой стороны не посмотри. Сейчас Дазай ощущал себя так, будто вершит правосудие в самом его чистом виде, и если вдруг узнают, что это он истребил этого вредителя, то спасибо скажут и по головке погладят. Но, как бы ни хотелось искупаться в лучах славы, узнать об этом никто не должен, вот поэтому нельзя ни в коем случае задерживаться. Если пронюхают, что Дазай находился в одном помещении с Хиротсу, и тут он внезапно помер, то всё — пиши-пропало. Осталось только одно: вишенка на торте, которая и станет последним, чем сможет насладиться старик. Просто избить и оставить его тут задыхаться в собственной крови было неинтересно и невероятно скучно. Быстро найдя глазами полупустую банку моющего средства «Sandokkaebi», которую забинтованный заприметил заранее, он немедля выудил её из угла кладовой, неудобно пролезая через тушу несчастного. Он вытащил кляп изо рта. — Последние слова? Давай, я даю тебе шанс! Хиротсу что-то промычал, но, вдохнув, всё же сказал: — Ты… ты просто больной ублюдок! В его голосе было столько злости, на которую Дазай лишь улыбнулся и принялся за дело. Стоило только повернуть крышку на один оборот, как в нос сразу ударил неприятный, резкий запах химикатов, который производители решили скрыть ароматом каких-то цветов, но, в итоге, сделав этим только хуже. Шатен последний раз ударил его кулаком по лицу и опрокинул голову Хиротсу так, что оставалось только приоткрыть рот, чтобы залить в этого паршивца ядовитое зелье. Дазай сделал это резко и неаккуратно: вся ядрёно-голубая субстанция стекала в разные стороны — то в нос, то с уголков губ, путаясь в седой эспаньолке, скапливаясь там пеной. Густое, склизкое средство не давало Рьюро вздохнуть, заставляя его, словно утопленника, задыхаться в попытках поймать немного воздуха, а вскоре начало нещадно жечь глотку и слизистую, оставляя ему только возможность биться в бесконечной агонии, выход из которой — только смерть. Немного полюбовавшись на это зрелище, Осаму закрыл подсобку, оставляя отчаянные кряхтения умирающего старика за белой пластиковой дверью. Дазай спокойно вымыл руки и лицо, отряхнулся, поправил волосы. Он привык быть аккуратным в убийствах и не оставил следов крови или моющего средства на одежде. «Жалкий старый пидорас, только и умеет языком трепать. Он не только заплакал, но и обоссался! Аха-хах! Да уж, это было весело. Ну, он заслужил, а мне пора~» — Осаму поощрил себя за проделанную работу и вышел из уборной, не привлекая к себе никакого внимания. Он кивнул знакомому мужику, что проходил мимо него, и со своей обычной глуповатой лыбой, направился обратно на диван к блатным дальше играть в карты и вести себя так, будто минуту назад он не убил другого блатного, являющегося правой рукой Фёдора, всего лишь за то, что он обидел его Чую. — Ты там Хиротсу не застал? — спросил Достоевский ещё через минут десять. — Застал — он сказал, что засел с несварением. Видимо, верно я сегодня ужинать не стал. — М-да, ладно, продолжим без него. Как и полагалось, немного погодя со стороны уборной раздался крик какого-то арестанта Грега — пухлого мужика с небрежной щетиной и сальными волосами, с которым Осаму болтал пару раз. Он звал охранников, пока вокруг него скапливалась немаленькая толпа и авторитеты в том числе.