Не по понятиям

В камере Чуя оказался не один. Практически все арестанты, что с ним проживали, отсиживались на своих койках в этот час — послеобеденное время в самом разгаре, а значит в общей им делать нечего. Они громко обсуждали последние новости, шутили, после чего обязательно кто-нибудь да заржёт во весь голос со старого и заезженного анекдота. Камера — дом, единственное безопасное место, где можно усыпить бдительность и не бояться побоев, оскорблений, иметь возможность говорить и быть услышанным. Ведь ты среди своих — здесь боли у всех похожи. Светловолосый мужчина сидел за невысоким столом, поцарапанным, с расшатанными ножками и деревянной поверхностью, покрытой дешёвым лаком, который местами уже начал слезать, и не спеша пил из своей металлической кружки, в которой полчаса назад заварил три чайных пакетика. Некоторые присоединились к трапезе, выставили сушки, конфетки, чем он охотно угощался. Он параллельно беседовал с соседом по койке, но в один момент глубоко задумался и потёр свой недавно разбитый нос, отчего ещё не зажившая рана заныла, выводя его из ступора. Мужчина, несмотря на шум вокруг, снова обратился к своему собеседнику: — Прости, я отвлёкся. О чём мы там говорили? — Заткнитесь! Ради Бога, блять, все заткнитесь!!! — раздался чей-то голос. Светловолосый посмотрел на говорящего немного в недоумении. — Чуя, ты чего? — Ты человеческого языка не понимаешь? Вы можете помолчать хоть немного?! Я, блять, такое чувство, что на базар пришёл! — Чуя был очень раздражённый, и гул вокруг ещё больше его бесил. — Ты здесь не один. — Я не пойму, ты хочешь повторить то, что недавно в библиотеке случилось? Видимо, тебе понравилось быть отпизженным. Слова Накахары оскорбили мужчину: он взъелся, вскочил с места и напрягся всем своим худощавым телом так, что, казалось, треснет в любой момент. Чуя тоже поднялся с кровати, размял кисти, шею, отчего та звонко хрустнула. Все разом затихли и только наблюдали за происходящим. Парень не стал выжидать, а сразу, не давая противнику шанс подготовиться, перешёл в атаку, в два шага сокращая дистанцию. Рыжий наслаждался реакцией мужчины, который мигом опустил плечи, вжимаясь в них головой, замер и напугано смотрел, как рука Чуи уже заносится вверх для удара. Закрыв глаза, он уже считал секунды до боли, но услышал только глухой стук ладони о дерево. Чуя не хотел бить и просто увёл влево, наперев на блондина. Блондин был выше, поэтому парню пришлось задрать голову, но роли это особо не сыграло, ведь главным был острый, твёрдый, решительно настроенный взгляд, с которым он уставился на мужчину. — Понял? — Угу… — неуверенно промямлил ему мужик, стараясь скорее увести голову, лишь бы не смотреть в чужие глаза. Накахара отступил и прошёл обратно к себе. В камере стало тихо. Он не помнил, как дошёл досюда — в голове была такая каша, что окружающий мир вообще не желал восприниматься. Раз за разом прокручивая слова Дазая, две абсолютно разные эмоции сталкивались в нем в жестокой, уничтожающей борьбе. Ненависть и сочувствие. «Он причинил мне столько боли! — терзался Чуя. — Блять, я должен презирать его, но почему тогда мне так плохо? Нет, нет, нет! Скучать… Не могу, это ложь! Он предал меня, но я правда видел, что он страдает. Боже, Осаму, как я… как я хотел коснуться тебя, когда ты упал на колени, кричал всё это. Зачем он так поступил? Зачем я оттолкнул его? Мне ведь его… Нет! Да… не хватает! Теперь всё точно потеряно». Признание Дазая его глубоко тронуло. Вообще, за день произошло очень много событий. С утра Хиротсу надругался над ним в пустой душевой, даже не дав шанса защитить себя. Чую просто выловили, завели и, удерживая силой, изнасиловали, не оставив после ни копейки. Сказать, что он чувствовал себя отвратительно, — ничего не сказать; ему хотелось повеситься прямо на месте, но что-то остановило. Этим «что-то» была всё та же надежда на Анго. Казалось бы, такая маленькая, единственная светлая крупица, что затерялась в разрушенном сердце, но она одна продолжает питать его и даёт сил каждый раз вставать, а не кидать удавку из потёртого ремня на шею. Когда в комнату зашел Дазай, вся злость, что копилась в Чуе, сорвалась с цепи, словно оголодавший зверь, но он слушал. На заплаканного Осаму было невозможно смотреть, ведь в нём он читал всю ту боль, что сам переживал, как будто её просто отзеркалили. Каждое слово вонзало в душу иглы и вместе с этим подпитывало её ярость. Накахара тогда не ненавидел Дазая — он просто хотел защититься. Чуя вздрогнул. Правда настигла так резко, что он испугался собственных чувств. «Осаму дорог мне. Мне не хватает этого придурковатого забинтованного кретина? Да», — такое неожиданное заключение он вынес и уронил тяжёлую голову, которая, казалось, сейчас расколется по частям, на подушку. — Какой же я идиот, — он не понял, что сказал это вслух, а лишь уткнулся лицом в ладони, даже не подозревая, что его соседи сейчас в непонятках переглядываются между собой. Осталось вытерпеть до ужина, когда все сокамерники уйдут наслаждаться свободным от опасностей в это время общим залом, оставив наконец-то его одного в этой позорной клетке додумывать свои мысли без чужого внимания. Много чего в нём поменялось за всё время, но тишину и покой Чуя продолжал ценить, как ничто другое на всём белом свете. К сожалению, теперь это стало чем-то из разряда практически невыполнимого, а если и выполнимого, то максимально ограниченного по времени. Уходят они всего на один час. Для заключённого это смешная мера времени, она становится наравне с минутами, потом с секундами, а дальше всё более теряет свою ценность. Раньше Чуя жил — прямо по-настоящему переживал день за днём. Уставал от работы, радовался выходным, платил за квартиру, спорил с коллегами и многое-многое другое. Большинство, может, назовут такое рутиной, и Чуя тогда тоже это так называл, но сейчас, отсидев своё за решёткой, он бы отдал всё, чтобы вернуться в ту самую «рутину». Где ты не ждёшь чего-то конкретно хорошего или плохого, где ты живёшь своей обыденностью, своими привычными делами и обязанностями. Живёшь, а не существуешь. В тюрьме ты вроде и теряешь ход времени, прибывая в полном неведении по поводу того, какой сегодня день недели или число, а вроде ощущаешь каждый утекающий миг твоего существования. Времени на «подумать» в заточении всегда предостаточно, и это занимает большую часть твоего досуга, ну, а чем же ещё занять себя в таком месте? Думаешь о многом, начиная с совершенно незначительных вещей, доходя до проблем вселенских масштабов. Думаешь о себе, о близких, о чужих, об устройстве мира. Занимательно, конечно, но надоедает слишком быстро. Когда все мысли по делу заканчиваются, ты начинаешь копаться внутри собственной души неумело и неаккуратно, небрежно сдирая самому себе старые раны, ковыряясь в прошлом, задавая сотни и тысячи вопросов, на которые ответа тебе никто не предоставит — копайся сам. В конечном итоге сводишь с ума сам себя. В таких обстоятельствах свихнуться — и правда дело нехитрое. Конечно же, Чуя потратит этот час, как всегда наслаждаясь одиночеством. Наконец-то на него никто не будет смотреть, никто не будет его трогать и доставать с тупейшими просьбами. Будет тихо, и ненавистный сосед с разбитым носом не будет напоминать о Дазае. Все его сожители до ужаса приставучие и глупые. Хватает лишь взгляда в сторону одного из них, чтобы заставить глаз дёргается, а вену на шее выпирать и пульсировать. Странно, конечно, но внутри Чуя просто ликует когда видит, что один из соседей приходит в камеру с новыми гематомами или с очередным фингалом под глазом. Он может и оказался со всеми этими жалкими людишками в одной лодке, но точно не ставит себя наравне с ними. Как жаль, что до желанной идиллии ещё далеко. Самым лучшим способом скоротать время является сон — Чуя в последнее время особенно полюбил это занятие. Таким образом можно хоть как-то отключиться от своих проблем и надоедливых мыслей обо всём подряд. Пришлось долго ворочаться на боку, прежде чем наконец провалиться в сладкую дрёму, ещё и соседи шумели и разговаривали громче, чем обычно. С того момента, как его поселили в новой камере, сны ему не снились, либо он попросту не вспоминал наутро ни единой подробности. Оно, наверное, было и к лучшему, ведь единственный сон, который он помнил за всё время заточения, заставлял холодный пот течь градом по спине. Шаги в тяжёлых берцах и лязг ключей в металлической связке эхом раздавались по коридору, и постепенно этот шум нарастал, приближаясь к его камере. Чуя проснулся, не совсем понимая, что происходит вокруг, но, привыкнув к внезапным громким звукам, которые так бесстыдно нарушили его покой, встал и с полузакрытыми, слипшимися глазами, на дрожащих ногах самым последним подошёл к решётке и увидел за ней того самого охранника. Лицо его, как всегда излучало добродушие и простоту, хоть он этого и не показывал в привычной всем улыбке. Накахара опёрся о железные прутья, прокашлялся и обратился к нему: — Никола, я, пожалуй, сегодня от ужина откажусь. И в зал не пойду, так что можешь закрыть меня тут. — М-да, так совсем зачахнешь здесь. Ну, дело твоё, — он потянул на себя дверь, обернул ключ на два оборота и бережно сложил их в нагрудный карман тёмно-синей жилетки. — О, и, чуть не забыл! Тебе тут письмецо передали, — сказал Никола, немного улыбнувшись, и протянул помятый листок бумаги. — …Спасибо, — успел тихо бросить Чуя себе под нос, когда старичок уже ушёл и на пару с другим охранником увёл за собой всех соседей. Ничего непонятно, всё вдруг перемешалось. Накахара простоял на одном месте, как изваяние, с минуту, смотря в одну точку где-то впереди себя, а потом посмотрел на руки, которые вцепились в это письмо, сминая его ещё больше. Парень занервничал. Он быстро метнулся к своей тумбочке и швырнул лист туда, но, не рассчитав силу, тот легко слетел за неё. Тогда Чуя раздражённо рыкнул, чему сам дальше удивился, смачно хлопнул по деревянной поверхности тумбы ладонью, потянулся, достал бумажку, на этот раз бережно кладя её на середину, и сразу отодвинулся от неё подальше, как от огня. «Письмо? От кого? Анго? Нет, он бы сказал всё на свидании… Мори? Точно нет. Да и о чем мне можно писать?» — мысли несвязано мелькали на фоне, пока взгляд пилил этот жалкий клочок бумаги. Читать он его не спешил, и сам не знает, почему. Боится. Слишком многое произошло, и Чуя не знает, чего ожидать. Руки его дрожали, слово от дикого холода. Хотя в камере безусловно было тепло, но он всё же чувствовал, как ледяная корка с ног до головы медленно окутывает его тело. — Накахара, блять! — он сказал это вслух, ободряюще шлёпнув себя по ляжкам. — Давай читай, не тупи! — Он схватил письмо и, удивившись ужасному почерку, буквы которого плясали в разные стороны, принялся читать. На мятом, местами грязном листе было написано: «Привет, Чуя. Тебе пишу я, Дазай Осаму. Только не спеши, пожалуйста, пока рвать это письмо на маленькие кусочки, бумагу в тюрьме достать даже сложнее, чем заточку, ха-ха. Но мне, скорее, надо переходить к сути моего тебе послания. Если ты не прочитаешь его, то я, наверное, умру прямо на месте, когда в следующий раз увижу тебя. Я хочу попросить у тебя прощения за то, что да за всё, из-за чего ты сейчас так несчастен. Прости меня, что был таким мудилой, тварью, мразью и ещё все обзывательства мира, которые твоя голова только сможет выдумать. Если бы не я тогда, если бы не мои слова, то, наверное, мы бы до сих пор жили в одной камере, и я бы продолжал заниматься тем, что доставал тебя своей болтовнёй, а ты всё также бы закатывал глаза и отворачивался к стене. Славное тогда было время… Я по нему скучаю или скучаю по те. И да, возможно, сейчас я сделаю большую ошибку, сказав тебе это, но наверняка до тебя уже дошли слухи, что старика Хиротсу убили. Это был я. Да, вот так просто на следующий день я тебе признаюсь в этом. И знаешь, почему я так поступил? Всё из-за тебя, Чуя. Не в том смысле, конечно, что ты в этом виноват, совсем нет. Все из-за того, как он с тобой поступил, я подсл он сам мне всё рассказал, и я просто не смог стерпеть этого. Я ни капли не жалею, что убил эту мра его; я бы перебил ещё сотню, а то и тысячу таких мерзавцев, как он, если бы они посмели тебя тронуть. Мне просто необходимо с тобой встретиться, пожалуйста, я так запутался, и мне нужно с тобой поговорить. Если хочешь, при встрече можешь ударить меня, можешь избить всего и живого места не оставить, но дай мне тебя увидеть. Во мне что-то не так, и я знаю, знаю, что причиной этому являешься ты. Приходи в библиотеку во второй половине ужина сегодня, завтра, послезавтра, да хоть через неделю — я буду ждать тебя там.

Осаму Дазай».

Чуя не верил увиденному и ещё раз семь пробежался глазами по тексту. Руки затряслись ещё сильнее, и он в ужасе скомкал бумагу в неровный шарик и запихал под подушку. Он чувствует, словно его начинает лихорадить. Эмоции волной накрыли разум: он вскочил и начал метаться из угла в угол, то периодически запуская пальцы в растрёпанные волосы, то нервно почёсывая ногтями татуировку на шее. «Осаму, да что же ты творишь, блять! — Чуя не мог успокоиться и старался все переварить. — Правда он грохнул Хиротсу? А как же… Ах ты, хитрый мерзавец!» Конечно, новость об убийстве тюремного авторитета разлетелась мгновенно. Долгие допросы всех присутствующих тогда в зале, приезд следователей, экспертизы — в общем, всё, как в первый раз. Преступление было совершено с особой жестокостью и не над простым мужиком, так что всем хотелось побыстрее найти и наказать виновного, лишь бы не поднималась большая шумиха. Чуя, как один из очевидных неприятелей Рьюро, тоже вызывался на допрос. Как ему было мерзко тогда, сидя перед жирным лицом следователя, который смотрел на него с нескрываемым презрением, рассказывать о том, что делал этот гадкий старик и доказывать свою невиновность. Накахара готов поклясться, что видел искреннюю злость на чужом лице, когда его отпускали обратно в камеру после подтверждения алиби. Виновника нашли через два дня. Льюис Хенсис — обычный мужик, отбывающий не первый срок за разбой и нападение на сотрудника полиции. Он был довольно заметной личностью, но блатным не считался. Несколько заключённых дали показания, что видели, как он заходил в уборную, пока там находился Хиротсу, к тому же, Хенсис был с ним в натянутых отношениях, что дало ещё один повод к подозрениям. О привлечении Дазая даже не упоминалось в разговорах и слухах, которые начали распространятся по тюрьме. Как он всё это провернул?! — Осаму, я знал, что ты грёбаный психопат, — тихо сказал Чуя, когда наконец-то сел обратно на кровать. Записка от Дазая взбодрила не хуже дозы кофеина. Накахара достал обратно смятое письмо и попытался немного разгладить его. Повезло, что сейчас в камере никого не было, и Чуя может преспокойно лыбиться и прижимать клочок бумажки к груди, как какая-нибудь полоумная маленькая девочка. В компании своих сокамерников, он бы, конечно, прочитал всё с покерфейсом, а если бы его ещё и спросили, что это и от кого, с хладнокровием разорвал бы записку на маленькие кусочки, в душе коря себя за это. Но сейчас он один, а значит можно не прятать эмоции, не скрывать под маской безразличия то, что ты по-настоящему чувствуешь. За последние время Чуя устал притворяться, показывать себя перед всеми крутым, будто ему не плевать, прикидываться перед всеми мёртвым изнутри. Да, это было необходимо, дабы не быть замятым ещё и в их обществе, что, кстати, было не редкостью: угол тоже формировал свою иерархию, ведь лидеры нужны всем. Но его чувства же совершенно не такие! Как бы не хотелось отключить страх, приступить боль — у Чуи не выходит. Столько пережитого горя по своей вине, по чужой — неважно, жизнь столько раз отправляла его в нокаут, а теперь решила искупить свою вину перед Чуей, подкидывая ему последнее время много приятных мелочей. Неужели ему нельзя сейчас просто порадоваться? Из-за кого, из-за чего — это стало теперь иметь так мало значения. Глупо не признавать то, что Накахаре нравится внимание к себе со стороны Дазая, а искать причины, почему так вышло, уже поздно. Всё принять и уложить в голове — вот чем сейчас надо заниматься. Время — как раз ужин! Только бы было не поздно, часов-то у него нет. Чуя безусловно придёт наконец-то поговорить нормально, он этого хотел, ведь в прошлый раз просто испугался. Ну кто, простите, вообще не испугался бы в подобной ситуации? Тебя буквально вызывают на твою принудительную работу шлюхи, приходишь, а там эта знакомая рожа, ещё и плакать, и на коленях ползать начинает. Сейчас на душе более спокойно, никакого чувства тревоги, просто настрой на встречу и странное спокойствие, которого Чуя так давно на себе не ощущал. В библиотеке народу было даже меньше, чем обычно, то есть, никого, кроме библиотекаря, в поле зрения не наблюдалось. Мягкий свет заливал всё помещение, и из-за него библиотека выглядела единственным уютным местом во всей тюрьме. Не то, чтобы тут было прямо уж так комфортно находиться, — просто на контрасте со всеми другими уголками тюрьмы, тёмными и холодными, она выглядела более привлекательной. На стене над входом висели среднего размера железные часы с довольно крупными цифрами, зачем-то на них была решётка, подобная всем другим здесь. Маленькая стрелка беспощадно приблизилась к семи, значит сейчас самый конец ужина и самое время, чтобы встретиться с Осаму. Чуя поприветствовал библиотекаря (его имя он уже успел забыть) и отправился вилять между стеллажами в поисках Осаму. Он не спешил специально, иногда засматривался на красивые обложки, останавливался, заметив знакомого автора. Дазай наверняка пришёл, хоть его или чьего-либо ещё присутствия и не было слышно, Чуя точно знал, что он здесь. Проходя по залу, он гадал, какое место мог выбрать Осаму для этой встречи. Высокие деревянные стеллажи, как гиганты, величаво устремлялись вверх, укрывая от чужих глаз. Чуя остановился в одном из проходов. Мысль внезапно стукнула в голову, что он даже дёрнулся. «Это может быть тупо, но, мне кажется, он там. Там, где избил моего соседа. Осаму, чёрт тебя бери, уточнять надо, где сидеть будешь!» — подумал он и уверенными шагами пошёл вперёд, заворачивая направо перед последним стеллажом. Интуиция его не подвела. Он по себе знает, что преступники любят возвращаться на место преступления. Дазай сидел на полу, облокотившись на стену, сгорбленный, поддерживая рукой и так опущенную голову. Казалось, он уснул в таком положении, но, стоило его возбуждённому слуху распознать чужие шаги в свою сторону, парень тут же посмотрел на гостя. Чуя поклялся бы, что отчётливо видел, как встревоженность в его взгляде в одно мгновение сменилась на что-то тёплое, отчего его тело заметно расслабилось. Накахара увидел, что тот уже хотел было подняться, но пресёк его, усаживаясь прямо напротив. Здесь, вечером, в пустой библиотеке и в самом дальнем её уголке, он чувствовал себя комфортно и безопасно. В тишине, слыша только слабый ход часов, они рассматривали лица друг друга, пребывая в самых разных чувствах, — особо не распознавали их, кроме одного. Они, такие разные, бывшие враги, но одновременно единственные понимающие друг друга, нуждались в этом сейчас больше всего. Во встрече, разговоре, который должен был стать чем-то, что успокоит больные души обоих. Чуя прервал молчание первый: — Я пришёл, как ты и просил, — в его голосе не звучало привычного раздражения: он звучал мягко и дружелюбно. — А я ждал, как и обещал. Спасибо… — Дазай, не отрываясь, следил за голубыми глазами, и нечто тёплое вдруг наполнило всё тело, заставляя его улыбнуться. — В своём письме ты извинялся… Наверное, ты уже понял, что я тебя простил, и… — Чуя оборвался и продолжил почти шёпотом: — Да, если честно, я тоже безумно скучаю. Я не могу находится в этой сраной камере со всеми заморышами, что в ней присутствуют, — мне тяжело. Конечно, я был той ещё сучкой с вами, но тогда хотя бы чувствовалась жизнь… благодаря вам. Дазай не знал, что ответить, — его будто кипятком ошпарили. Убеждая себя, мол, это он виноват во всём, он прямо мрачнел на глазах, что не осталось незамеченным. — Эй! — Чуя подвинулся и дотронулся до чужого плеча, немного сжимая его и отмечая, как дрожала собственная рука, прежде чем почувствовать жар тела Осаму даже через робу. — Хватит винить себя, я же всё вижу! Прекращай уже — что было, то прошло. Слышишь меня? Я тебя прощаю. Не злюсь, не считаю тебя плохим, окей? — Мне очень жаль, что это произошло… — Дазай говорил чуть ли не себе под нос, боясь посмотреть на Накахару, ведь он так близко. Уже от одного прикосновения хотелось исчезнуть с белого света, но он смог выдавить из себя продолжение: — Правда, я бы всё отдал, лишь бы время назад мотнуть. Мне было так невыносимо больно смотреть на тебя, и, блять, я не думал, что сознание способно настолько загнобить само себя… — Друг, это называется совесть, и, прикинь, даже у таких ублюдков, как мы, она проявляется, — Чуя коротко посмеялся, а потом заметил удивлённый взгляд парня, который даже голову поднял. — Что? — Как ты сказал? — О чём ты? Ээ… друг? — Друг? — Нет, блять, подруга! Что тупишь-то? Или твоя голодная совесть тебе не только душу, но и мозги проела? Осаму, — он обхватил его плечо второй рукой и произнёс, не сводя глаз: — Мне тебя не хватало. Услышав это, Дазай судорожно вдохнул и подтянулся к Чуе, обнимая его. И только тогда, когда он почувствовал, как чужие руки плотнее обхватили его шею и одна успокаивающе похлопала по лопаткам, он смог выдохнуть. — Мамочки, я прям растрогался, Осаму, ты что творишь! Ха-ха, давай, пришло время рассказать друг другу обо всём насущном. Дазай не спешил отодвигаться и просидел так ещё с минуту, понимая, что для парня это не в тягость. Но потом они расцепились и, улыбаясь, уставились друг на друга. В глазах у Дазая не было никаких конкретных вопросов, и спрашивать что-то он тоже не спешил. Сидел и тихо наблюдал за поведением Чуи. Лицо у него было с первого взгляда спокойное и умиротворённое, но стоило только приглядеться чуть-чуть получше, и не заметить волнение было уже просто невозможно. Оно проявлялось во взгляде: зрачки немного подрагивали, и иногда взгляд его становился таким пронзительным и глубоким. Он застынет на лице всего лишь на секунду, а потом пропадёт и вернёт прежнее выражение ясности. Чуя думал с какой стороны подойти, чтобы рассказать начало всей его трагичной истории, поведать о несправедливости, о том, кем был до. Он помнил, что парень в курсе об отвратительной статье, которая испортила его жизнь, но уверен, что сможет оправдать себя перед ним, хотя сказать так было бы не совсем верным. Скорее, он надеялся, что ещё один человек будет знать о его невиновности, и от этого он рассчитывал, что станет легче. Он не претендовал на сожаление или что-то в этом духе — совсем нет. Он просто хотел доверить это Дазаю, как будто в один момент это стало очень интимным. Хотелось рассказать, но не из замысла перекинуть весь этот груз на кого-то другого — поделиться хотелось именно с ним и именно сейчас. У Накахары была твёрдая убеждённость в том, что Осаму ему поверит; он видел это хорошо и отчётливо, но доля сомнения всё же никак не покидала его голову: «Что, если он все жё примет это лишь за жалкое оправдание?» — этот вопрос хоть и не занимал все мысли, но всё же надоедливого крутился где-то с краю, мешая сосредоточиться. Все сомнения улетучились, стоило только чужой шершавый руке плавно наехать на его собственную. Тепло чужой ладони смешалось с теплом отапливаемого помещения библиотеки, и в эту самую минуту сделалось так уютно, так комфортно, что голова тут же очистилась от любых негативных мыслей. Ко всему коктейлю прибавилось какое-то чувство неловкости, но Чуя не стал чертыхаться и убирать руку из-под чужой. Он поднял голову на шатена и встретился с ним взглядом, переполненным добротой с щепоткой волнения. Совсем беззвучно, одними губами он спросил: — Ты не против? — и получил кивок в ответ. За время всего повествования, Осаму ни разу не оторвался, слушал внимательно, ловил все эмоции на лице парня. Чуя рассказал обо всём. В каких-то местах Дазай невольно вздрагивал. Когда парень говорил о бывшем боссе, брови сдвигались к переносице, и всё лицо принимало пугающий грозный вид. Это был первый раз, когда он вот так открывается. Чем ближе к концу был рассказ, тем легче становилось внутри обоим. Постепенно Чуя приобретал что-то похожее на душевный покой. Здесь и сейчас ему хорошо — в данный момент он точно не может назвать себя одиноким. Пусть в жизни у него не лучший период, да — он в тюрьме, да — он на самой нижней ступени иерархии, но находиться в тишине вечерней библиотеки, рядом с тем, кто тебя понимает, признаться, даже лучше, чем сидеть одному в своей большой, но пустой квартире. Сомнений в том, что Осаму — именно тот человек, который спасёт его, уже нет никаких; парень просто чувствует это, ощущает всем своим существом, что это так. По окончании рассказа, Дазай не сказал ни слова, где-то с минуту он, затаив дыхание, смотрел на Чую, который опустил голову в пол, то ли смутившись, то ли пребывая в расстройстве от вновь пережитых эмоций. Несколько секунд он пытался поймать его лицо, но после безуспешных попыток, Осаму просто схватил его за затылок двумя руками, параллельно поднимая рыжую голову вверх, и столкнул чужой лоб со своим. В уголках глаз напротив скопились слезинки, которым хозяин, по всей видимости, не давал права скатываться вниз по щекам. Дазай поймал себя на мысли, что не хочет видеть этих слёз, он просто не вытерпит их. — Чуя, — он сделал небольшую паузу, чтобы смягчить свой взгляд настолько, насколько это возможно, — я тебе верю, слышишь меня? С этой минуты не сомневайся во мне никогда, также, как я не буду сомневаться в тебе. Просто доверяй мне. Я понимаю, что сейчас для тебя это может быть сложным, но попробуй. Ты теперь не один, понял? И никогда больше один не будешь. Я же вижу, какой ты сильный, — знаю это. Не ломайся сам и не позволяй другим ломать тебя, хотя я в тебе и не сомневаюсь. В любом случае, я починю тебя, стану опорой, если что-то пойдёт не так! Мне будет плевать, кем я стану, что подумают остальные. Я обещаю, нет, клянусь, что теперь у тебя всё будет хорошо. — Какие громкие слова, Осаму, — посмеялся Накахара, утирая слёзы тыльной стороной ладони, и отодвинулся назад. — Но всё равно, спасибо. Что ж… не хочешь заодно поделиться своим прошлым? — Ну, — он потёр шею и продолжил, — я работаю в организации, которая, на удивление, тоже является типа «Мафией», хотя, вообще-то, это Вооружённое Детективное Агентство. Я был ценным её сотрудником, но, когда всё получается, становится скучно. Вот я и устроил теракт в полицейском участке. Забинтованный сказал это так, как говорил в самые первые дни. С тем же легкомыслием, простотой и весёлостью, будто мелкую шалость пересказывает. А впрочем, Чуя только обрадовался, ведь его, теперь уже, друг выглядел спокойным и пребывал в приподнятом настроении. — Не думал, что можно быть настолько профи, что свобода кажется уже пройдённым этапом. Хотя, может, у нас условия разнились. — Я даже не знаю, — Осаму явно о чём-то задумался после его слов, но спустя полминуту всё же добавил: — Если бы только знал, что меня здесь ждёт… Я всё же не знаю, что бы выбрал. Хотя… Нет, всё равно бы сел. В ином случае я бы не встретился с тобой и, признаться честно, Чуя, — он не поднимал на него глаз, но чувствовал на себе чужой взгляд, что будто придавливал к земле, заставляя опускать голову все ниже к полу, — в тебе есть что-то, что заставляет меня возвращаться далеко в прошлое, и именно этого чувства мне безумно не хватало долгие годы. Я заметил это сразу, но со временем разглядел ещё глубже. До сих пор не знаю, что, но, чёрт, без этого становится как-то хреново. — М-да, занимательно. Рад стараться! — Чуя потрепал его за тёмную макушку. — Э-эй! Не кисни опять, всё же нормально! «Да, всё нормально», — угрюмо произнес Осаму про себя и, чтобы не портить момент, поднял голову, неловко улыбаясь. У них оставалось не так много времени, но парни использовали его, чтобы поделиться своими историями, нажитыми за срок. Накахара рассказал о том парне, которого избил Дазай, не стесняясь упомянуть, что случайно застал его тогда. Такое, конечно же, его немного смутило, но Чуя, внимательно следивший за его эмоциями, быстро сменил тему и стал говорить о каком-то забавном инциденте, произошедшем не так давно. За последние месяцы он ещё никогда не чувствовал такой лёгкости и даже немного удивился тому, как долго он, оказывается, может говорить в принципе. Но, несмотря на, в целом, положительные эмоции, кое-что всё же гложило его, хоть виду он и не подавал — не хотел портить настрой Осаму, который тоже начал делиться своими буднями блатного арестанта. Они оба чувствовали запретную черту и старались не упоминать о всём, что могло бы натолкнуть на воспоминания о том злосчастном дне. Чуе может уже и было всё равно на прошлое, и он бы не расстроился, услышав что-то про, например, Фёдора, но он знал, что Дазаю также неприятно, поэтому поддерживал его. Однако одно ему очень хотелось обсудить именно сейчас, когда есть возможность. Тем более, парень сам затронул этот вопрос в своём письме, так что Чуя решился и вдруг перебил рассказ собеседника: — Осаму. — Да? — было заметно замешательство в его глазах. — Ты же убил Хиротсу, верно? — голос Накахары звучал твёрдо и уверенно, что со стороны могло показаться грубым. — Почему? Воцарилось молчание, и Дазай вновь опустил взгляд. Его настрой непривычно скакал сегодня, словно при гормонах в подростковом возрасте. Чуя уже обругал себя за этот вопрос, но он хотел услышать всё лично от забинтованного, поэтому не ослаблял хватку. — Я же сказал, — сказал Осаму на выдохе, держа себя в спокойствии, — он ублюдок, заслуживающий смерти. Тем более, после того, что он сделал, я бы его точно просто так не оставил. Понимаешь, он доставлял проблемы всем, даже Фёдору. Думал, что ему всё дозволено и так далее. Его бы всё равно грохнули рано или поздно. Не я — так кто-то другой. Впрочем, — он посмотрел на Чую безумными глазами, — тогда это было бы не так интересно. Чуя ликовал внутри себя, глядя на чужое лицо. Вспоминания Дазая о том дне, пережитом азарте, адреналине, то состояние сумасшествия — всё, словно по воздуху, вдруг передалось Накахаре, заставляя его будто побывать на месте шатена, ощутить те эмоции и невольно вспомнить собственные чувства, когда такой же огонь загорался во взгляде во время задания, и как он в то время издевался над жертвами. Бешеная энергетика хлынула из обоих, наполняя их силами до конца. Они излечились. Вместе. Полностью. — Сколько мы здесь уже сидим? Накахару такой вопрос ввёл в небольшой ступор: «А ведь и правда, сколько?» Сидя на полу, обзор на часы над входом загораживали книжные стеллажи. Оперевшись на собственные колени, Чуя встал и кинул на Осаму взгляд, зачем-то глупо улыбнувшись. Преодолев расстояние в пару шагов, он выглянул в проход и начал всматриваться в противоположный угол библиотеки. Часы находились далеко, но чёрные цифры со стрелками рассмотреть было можно, если очень хорошо приглядеться. Подумать только: они просидели тут час с небольшим — это слишком много и подозрительно. В первую очередь, Чуя забеспокоился о Дазае; достаточно было вспомнить, кем является один, а кем другой, и, если вдруг кто-то узнает о их встрече, если Фёдор узнает, с кем здесь был Осаму и что они тут делали, легко он не отделается, а мигом полетит к Чуе в угол, и уже там они вдвоём будут в дружбу играть. Такой исход, конечно маловероятен — Дазай умный, убийство важной шишки скрыть смог, а их посиделки что, не сможет? Но лучше всё же не рисковать, как бы не хотелось остаться в этой библиотеке навечно; на благо обоих, лучшим выходом было закончить сейчас. В конце концов, это же не последний раз, когда они видятся. Чуе хотелось так думать, а точнее, не хотелось и мысли допускать о том, что будет иначе. — Восемь часов уже. Кажется, мы немного засиделись, — Накахара и не пытался скрыть тоски в своём голосе. — Ну, наверное, мне пришла пора откланяться. Осаму не стал возражать, в ответ лишь кивнув. Он точно также понимает все риски их совместного времяпрепровождения и то, как для него это может обернуться. Молча проводив Чую взглядом, он остался сидеть в том же положении, что и был всё это время, раздумывая, когда же лучше уйти. Придя к выводу, что просидит тут до самого конца свободного времени, он потянул с полки первую попавшуюся книжку и, немного полистав её, начал читать прямо с середины. С уходом Накахары, обстановка тут же сменилась. В помещении стало мрачно, и свет от ламп, который прежде задавал атмосферу уюта, начал давить на глаза и создавать дискомфорт. Теперь всё понятно окончательно — никакие другие факторы не влияли на всё окружение так, как Чуя. С этого момента всё превратилось в самую настоящую зависимость. Он ушёл всего-то пару минут назад, а в голове уже одни только мысли о том, как бы найти ещё возможность, как бы опять его увидеть. И Осаму уверен, что такие мысли будут мучить его до новой встречи, и так по кругу. Дазай снова воспроизвёл их разговор и остановился на одном моменте. «До сих пор не знаю, что… Без этого хреново, — он издал нервный смешок и скривил губы, будто лимон откусил. — Осаму, блять, кому ты врёшь? Конечно, ты знаешь, что он тебе Оду напоминает пиздец как! Что, сказать побоялся?! Или признавать не хотел? О… — ругая себя, некая мысль, такая навязчивая и скользкая, вдруг появилась перед ним. Настолько неожиданно, что он даже замер, пялясь вперед себя. — Я псих. Он мне нравится? Что? Как я это допустил, чёрт возьми? Мне было так плохо без него… а понял причину я только сейчас. Однако я недогадливый!» Такое откровение, на удивление, лишь расслабило его. Как будто огромный валун с сердца рухнул. Он улыбнулся, закрыл книгу и пошёл с ней к библиотекарю. Мужчина записал его личный код, вышитый на робе, внёс в журнал номер произведения и, сказав, мол, срок неделя, отпустил Осаму. Крепко сжимая в руках «Таинственный остров», он вышел в общий зал и осмотрелся, ища Фёдора. В помещении было человек десять простых мужиков, которые собрались все в одном месте и активно болели за двоих товарищей, играющих в шахматы. Играли, по всей видимости, на порцию в столовой, так как один из них в процессе воскликнул что-то вроде: «Схуднёшь, походу, Джонси!» — отчего толпа заржала не хуже лошадиного стада. Позади них, в дальнем углу, выделялись две «красные» робы. Некоторые опущенные перед сном решили переговорить о чём-то и, даже несмотря на отсутствие опасности, делали это незаметно и тихо. Кроме этого общества, Дазая больше никто не встретил. Неужто Фёдор решил уйти раньше? Он слегка заволновался. Вдруг Достоевский отправил Говарда за ним в библиотеку, когда не нашел его в общей? А если он заметил? Не накручивать себя не получалось, поэтому Дазай направился к выходу, где его уже встретил охранник. Возвращаясь в свою камеру, Чуя всю дорогу размышлял. Профессиональный опыт приучил его всегда смотреть глубже в человека, и, конечно же, когда Осаму вдруг погрустнел, говоря о нём, парню сразу стало понятно, что он что-то не договорил. Причём это «что-то» было довольно важное, раз вогнало его в такие чувства. Он не злился на Дазая — слишком личное, видимо. Сегодняшняя встреча в корне изменила Накахару, ранее сломанного, холодного, одинокого. В застывшее сердце словно запустили десятки маленьких колких молний, отчего кровь ринулась по венам и сосудам обновляя тело, разум и, что главное, душу. Он шагал по светло-серой плитке, но видел её ярко, чётко, невзирая на тусклое освещение, которое теперь было не противно-оранжевым, а приятным и даже забавным. Чуе хотелось двигаться, дышать глубже — ему стало невероятно легко. Слабость окончательно растворилась, уступая место силе и стойкости. Он понял, что появился человек, за которого можно держаться, ради которого нужно всё вытерпеть. Этот человек не далеко, как Анго, от него нет призрачных надежд. Он реальный, до него можно коснуться. «Господи, я и не думал, что объятия так воодушевляют!» — отметил Чуя, ещё больше убеждаясь в том, что правда нашел свой новый якорь. Окрылённый новыми эмоциями, он влетел в камеру с очень уверенным лицом, совсем непохожим на то, что было, когда соседи уходили на ужин. Он твёрдо решил, что больше не позволит никаким Достоевским, Готорнам и другим желающим издеваться над собой. Давать отпор, быть сильным, каким он был до тюрьмы — теперь его мотиваторы. Чуе не терпелось опробовать обновлённого себя в деле, и он даже немного расстроился, что ещё неделю не столкнется ни с кем, кроме оборзевших мужиков, ведь Фёдор сейчас как никогда слаб: Хиротсу убит, Натаниэль отсиживает в одиночке свои последние семь дней — таково наказание за его внезапный передоз. Накахара упал на свою койку и по-барски растянулся на ней. Спать не хотелось вовсе, поэтому он лишь лежал с закрытыми глазами, слушая вечерний шорох других арестантов.