Не по понятиям

Дурак. Идиот. Придурок. Кто тебя за язык потянул, Дазай? Твоё положение и так было критичное, а сейчас оно, наверное, пробивает десятое дно и не собирается останавливаться. Его ненавидит вся тюрьма. Удивительно. Когда Осаму закладывал бомбу в полицейском участке, в его планы это точно не входило. Что же теперь, носиться по всему корпусу в попытках уберечь свою задницу от страшных громадных зэков, для которых ты как красная тряпка для быка? Кретин тупоголовый. По правде сказать, Дазай был уверен, что его разорвут на месте, не дав и рта раскрыть. То, что заключённые, в большинстве своём, терпеливо дослушали его монолог, несколько поразило Осаму ещё в общей. Конечно, может быть, у них произошёл некий разрыв шаблона, и их мозг заклинило от мысли, что можно так разговаривать с Фёдором. Не просто с блатным — с самим Фёдором!.. Но Дазай хотел надеяться, что его слова всё же нашли отклик в чьих-то пропащих душах. Может, хоть какую-то пользу принёс его поступок. Из-за каши в голове понять, что задумал Достоевский, было невозможно. Он сказал, что сегодня всё расскажет, но о чём именно будет разговор? Думать о побеге было странно — цель была настолько желанной, что казалась недосягаемой вовсе. Сейчас перед Осаму стоял выбор, решающий всю его судьбу. Выбор, одновременно и сложный, но, казалось, единственный, на который нужно было решиться. Он был в корне неправильным, и даже сам Дазай не одобрял его до конца. Доверить себя Достоевскому было страшно. Кто знает, какие на самом деле намерения скрывал русский под предлогом помочь? Парень долго метался из стороны в сторону, пытаясь выбрать наименьшее из двух зол. Он никогда не любил такую свою нерешительность, которая в последнее время всë чаще его настигала. Совсем раскис. Время поджимало, и думать приходилось быстрее, а те долгие часы, которые он потратил ранее, не принесли никаких результатов. До назначенного времени оставались считанные минуты, но какого-либо решения Осаму так и не вынес. Обернëтся ли эта спонтанность ему огромными проблемами, Дазаю станет известно, когда всë будет кончено. Бросив себе финальное: «Кто не рискует, тот не пьёт», — он с напускной уверенностью (дабы как-то придать самому себе настоящей) отправился прямо к месту встречи. Фёдор выбрал библиотеку. Чтобы позлить или без злого умысла, Дазай знать не мог, но решил, что внимания обращать на такую мелочь он не станет, ведь сейчас в приоритете вещи поважнее. Удивительно, но любые сомнения покинули Осаму, стоило ему зайти в читальный зал. Уверенность в правильности своего выбора встала в голове без возможности быть оспоренной. За самым дальним столом, в тени, сидел Достоевский и совершенно безразлично листал тоненький, потрёпанный, неизвестный Дазаю журнал. Он осмотрел русского, и вдруг они встретились взглядами на пару секунд, после чего Фёдор опять уткнулся в своë чтиво. Осаму не заметил ничего враждебного. Скорее даже наоборот: редкое для русского дружелюбие играло на лице. Хотя Дазай не такой дурак, чтобы вестись на каждую приветливость, направленную в его сторону. Он знает, что перед ним — скользкий и коварный человек, чьи искренние чувства очень сложно отличить от фальшивых. Сегодня в библиотеке, казалось, было больше людей, чем обычно, но, как ни странно, ни один из присутствующих даже не обратил внимание на Осаму. Скорее всего, опять же, из-за Фёдора. Отходя от входа по направлению к Достоевскому, Дазай сбавил шаг. А какую манеру поведения выбрать? Обидно, что он не смог прочитать настоящих эмоций на чужом лице, ведь от этого зависело многое. Теперь сложно. Что делать, если предложение Фёдора ему не понравится и придётся по-тихому удалиться без лишних проблем? Выбирать надо осторожно, а слушать — внимательно. И не только ради своей уже упавшей ниже плинтуса репутации. — Проходи быстрее, а то плетёшься как на эшафот, — сказал Фёдор, не поднимая глаз. Дазая передёрнуло, и, замявшись, он прибавил скорости. Как подросток, аж стыдно. Довольно громкое замечание Достоевского всё-таки заставило заключённых покоситься на Осаму. Язвительные взгляды, которые он прекрасно чувствовал, выжигали на теле глубокие раны. Дазай тихо злился то на себя за неожиданное чувство стыда, то на недоброжелателей, палящих изо всех щелей, но шёл смирно, сохраняя остатки гордости на лице. Покорно плюхнувшись на стул напротив Фёдора, парень глубоко вздохнул. Конечно, он нервничал. Перед русским, его задумкой и всем вместе. И, наверное, чужая нервозность была настолько выразительной, что Достоевский издал недовольное «кхм», заставляя всё-таки обратить внимание на себя. Хотя, может быть, он просто очень проницательный, а Дазай не потерял свой статус хорошего актёра. — Рад, что ты пришёл. — Фёдор сложил руки перед собой и выдавил что-то наподобие улыбки. Всё это голливудское кино Осаму не нравилось: натянутое дружелюбие русского, какие-то планы, странное отношение к нему. Не таких резких и запутанных перемен он ждал, возвращаясь после долгого наказания. Сейчас даже закрадывались мысли, что лучше бы его и правда опустили да забыли. Дазай уже устал. — Говори, что хотел. Надеюсь, не нужно прояснять, что я всë еще не верю твоей внезапной щедрости? — ответил парень и только потом понял, как некрасиво это звучало. Желчь плюнула сама по себе, извините. — Дело твоё, но заранее предупрежу: всё, что я хочу тебе предложить, получится только благодаря твоей инициативе. Красные глазки Фёдора привычно сощурились и забегали по лицу напротив. Они буквально прощупывали каждый миллиметр, считывая всего своего собеседника, как открытую книгу. — Как ты собираешься мне «помочь»? И помочь в чём? — Дазай решил не давать русскому много болтать не по теме. Мало ли заговорит. Опасно. — Дазай, — смех русского разразил воздух. Он правда смеётся, Осаму не чудится?! Так звонко и, кажется, искренне. Такое он слышал впервые. А что он вообще смешного сказал? Дазай мысленно проклял себя раза три за то, что всё же связался с блатным ещё раз. Фёдор откинулся на деревянную спинку, качнулся назад и поправил рукой спавшие волосы. Казалось, его действительно веселила эта ситуация. Он опять посмотрел на Дазая одним глазом и вернулся, также опираясь на руки перед собой, а после продолжив говорить: — Не думал, что ты такой тормоз. Или тебя эмоции так подкосили? Согласен, в первый день на тебя навалилось слишком много: пропавший Чуя, тот концерт… — Ближе к сути, — резко перебивает Дазай, ибо Фёдор не смеет произносить имя Накахары. Не при нём уж точно. — С-б-е-ж-а-т-ь, — медленно выговаривая каждую букву, произнёс он. — Это же очевидно! — Что? Ты с ума сошёл? Думаешь, я настолько осёл, что поверю тебе? Хочешь подставить меня, чтоб мне ещё десятку накинули? Хах. Вот наивный. Дазая аж в дрожь бросило от такой явной наглости. Вот уж кому, а Фёдору доверять свой побег он не будет. Это слишком рискованно. — Дазай, ты же меня знаешь. Я всегда честно выполняю свои обещания. Достоевский, видимо, наслаждался, внимая чужие проявляющиеся эмоции. Энергетический вампир, ей-богу. Но в тоне его было что-то серьёзное, без привычной надменной манеры. Собственно, эта решительность в голосе стала первым, что пошатнуло твёрдую скептичность Осаму. — Если я сказал, что ты выйдешь на свободу, значит, ты выйдешь, — закончил Фёдор и замолчал, высматривая изменения во взгляде Дазая. Этого было достаточно, чтобы понять, о чём тот думает. Но Осаму будто и не хотел его слушать. Впрочем, то, как парень отвернул голову, опустив её вниз, и сжал кулаки, уже дало Фёдору зелёный свет. Он продолжил давить: — Как я уже сказал: смотри сам. Если хочешь увидеться с твоим Чуей не через тридцать, а то и больше, лет, соглашайся. Представь! Вы, такие счастливые, любящие, сидите где-нибудь на берегу моря, и ничто вас больше не тревожит, — русский улыбался так приторно, что парень еле сдерживал рвотные позывы, когда мельком поднимал голову. — Ты полностью посвящаешь себя ему, как, наверное, и мечтаешь, а не гниëшь тут, среди вонючих свиней. Прекрасная альтернатива для твоей жизни, не так ли? Нет — ладно, моё дело — предложить. Это вопрос всего-то одного риска! Я же постараюсь приложить все усилия, чтобы он оправдался. Достоевский увидел, как упоминание Чуи отразилось на Дазае. Конечно, это же его самое очевидное и уязвимое место. И, кажется, именно оно сейчас подтолкнёт его навстречу бездне. И чтобы поймать Осаму, Фёдор протянул ему ладонь, после спрашивая: — Договорились? Я бы не стал отказываться от такого шанса. Риск. Одно слово засело одновременно и в сердце, и в мозге. Первое больно закололо, а второй — яростно бил тревогу. Дазай прекрасно понимал, что не справится один. Скользкая мысль о побеге у него и раньше проскальзывала, но сейчас, когда судьба даёт все шансы, не грех ли отказаться? Страшно, ни коим разом не оправдано, но так манит. Чуя! Всё ведь и правда выглядит, как последний шанс быть с ним. Снова почувствовать его запах, прикосновения. Глупо, но теперь он точно ассоциируется у Дазая со свободой и правдой. Да уж, любовь зла. Как будто специально, родное, желанное лицо всплыло в мыслях. Сердце забилось быстрее, заглушая все последние отчаянные крики мозга, который ещё пытался сохранять рассудок. В конце концов, если дело прогорит, Осаму всё равно нечего терять, так? Тридцать лет, сорок — он, возможно, и половину своего срока не отживёт. А так хоть повеселится. Подчеркнув этой мыслью финал своих рассуждений, Дазай протянул в ответ свою тощую ручонку, пожимая чужую и скрепляя свой приговор. А Фёдор, в свою очередь, как дьявол, заполучивший чужую бедную душу, зловеще расцвел. Глаза на довольном лице сверкнули фиолетовым переливом, и Осаму хотел надеяться, что это всего лишь игра света. Хотя и предположение о том, что у него там маленькие чертята разыгрались, отрицать нельзя. — Думаю, ты сделал правильный выбор. Тебе, я уверен, очень понравится! — как-то слишком радостно отозвался Достоевский. — Ты, может, меня посвятишь хоть немного? Или ты и плана не придумал? Дазай вот, в отличие от Федора, был недоволен. Собой, естественно; он ведь опять пошёл на поводу у своих эмоций. Сложив руки на груди, он угрюмо уставился куда-то в стол, рассматривая каждую трещинку на старой краске, пока русский продолжал говорить: — Во-первых, мне нужно связаться с твоей организацией. На кого ты работаешь? — Во-первых, как ты собираешься это сделать? Во-вторых, я не доверяю тебе такую информацию, — отчеканил Дазай. — Ты правда думаешь, что мне есть дело до твоей конторки? Поверь, я, может, и могу многое, но без помощи твоей стороны извне нам с тобой будет тяжеловато, как думаешь? Дазай, хватит упрямиться! Я тебя за авантюризм и мозги принял, прояви же себя! Достоевский прав, и Осаму это понимает. Так же, как и то, что ему, коль уж решился, нужно либо перестать сопротивляться, либо отказываться, пока не поздно. Он назвал только адрес, но в конце добавил: — Если я узнаю, что ты и твои дружки там что-то вытворили, тебе не жить, понял? — Да-да. Аккуратнее, а то, мне кажется, от твоего давления сейчас стены треснут! — Продолжай, и хватит паясничать. Достоевский показательно цокнул и закатил глаза. — В общем, подробнее я всё расскажу твоему представителю, а пока что слушай самое главное. Тебе нужно в срочном порядке устроиться на производство. Понял? Завтра уже чтоб был на заводе, как штык! Послушав русского со стороны, показалось бы, что он издевается, но, вопреки насмешливому тону, во взгляде его было что-то серьезное, сторогое. Хоть ситуация и казалась ему непринуждённой и местами забавной, чувствовалось, что шутки эти — лишь часть натуры Фёдора, а расслабляться перед своим «долгом» он не собирается. — А я, как непосредственный участник, что, вообще ничего знать не должен?! — Осаму такое неимоверно возмутило. Надо же придумать! Он поставил на кон всё и уж наверняка имеет право знать! — Меньше знаешь — крепче спишь, Дазай~ Как бы несправедливо не звучали слова Фёдора, Дазай не собирался валяться в ногах у русского, выпрашивая у того какую-нибудь информацию. Не хочет говорить — и не надо, пусть сам во всём разбирается! А минусов в том, чтобы работать, он не видел. Сможет отвлечься заодно. С того момента как парень мысленно подписал контракт с Достоевским, он тотчас же убедился в своём решении по поводу того, что это одна из тех ситуаций, где можно пустить всë на самотëк. Всë равно все действия Фёдора у него отследить не получится, а, имея дело с этим человеком, упущение даже самой незначительной детали становится равно концу всех усилий. Куда лучше было сконцентрироваться на своих задачах, ведь, если дело прогорит, с него взятки гладки. Видимо, не услышав ничего в ответ, Фёдор поднялся с места, заставляя стул, на котором он сидел, отодвинуться на приличный метр с противным скрипом, разрывающим тишину библиотеки. За этим последовала и характерная реакция других посетителей, но обратившиеся на него взгляды Достоевский быстро приструнил своим грозным видом. Дазаю всë ещё казалось такое поведение Фёдора довольно странным, вернее сказать — непривычным. Он выглядел так, будто опаздывает, но куда же он так сильно торопится, что позволил вопиющей для него несдержанности выйти наружу? — Фёдор? С лица мужчины отчего-то исчезла вся раздражительность, которая была секунду назад, стоило его имени слететь с губ Дазая. Теперь он выглядел, скорее, безразличным и, кажется, грустным, но Осаму какого-либо злого умысла в его виде не заметил. Это насторожило ещё сильнее. Дазай привык читать маски на этом лице, узнавать по ним чужие мотивы и настроение, подстраиваться под каждую отдельно и в девяти из десяти случаев попадал в самую точку. Сейчас то, что парень не может понять, что происходит, вызывало у него незаметное чувство тревоги, а факт того, что, возможно, перед ним в такое еле уловимое мгновение появился настоящий во всех смыслах Достоевский, блокировался всеми участками мозга. Узнавать русского становилось всë сложнее и сложнее. Уж лучше бы он, как обычно, раздражал своей надменностью, но уж точно не вёл себя так непредсказуемо. Уперев ладони в стол и наклонившись прямо к чужому лицу, Фёдор уставился на парня в ожидании вопроса, отчего второму стало максимально неуютно, но он всë же продолжил: — Вчера ты упомянул, что мы кое-кого тебе напоминаем, — Дазай сделал вид будто совсем не заметил, что русский торопится — Кого же? — Дазай… — темноволосый пустил смешок, приправленный целой горой грусти. — Не бери в голову. Так, просто ляпнул, не подумав. Очередная чересчур живая для него эмоция. Осаму не мог отделаться от странного, непривычного чувства. — У тебя не бывает «не подумав», — он всë не унимался. Даже получить ответ для него было не таким желанным результатом, как чётко отследить чужое поведение. Но, увы, разговору было суждено окончиться сейчас. Достоевский ничего не ответил, последний раз окинул глазами Дазая и вместе с ним всю библиотеку, а после уже более спокойно удалился прочь, оставив парня наедине со своими вопросами. Дазай провожал русского взглядом, боковым зрением ухватывая чужие — злобные, направленные уже в его сторону. Вроде, получив конкретные поручения, следует их побыстрее выполнить, а не ждать невесть чего, но сейчас Осаму нужно было оставить ещё немного времени, чтобы посидеть, залипая в уже давно исчезнувший силуэт Фёдора, и обдумать всё, что теперь определённо должно изменить его жизнь.

***

Честно, Дазай очень сильно соскучился по атмосфере засыпающей тюрьмы. В моменты, когда луна брала полное главенство в тёмно-синем небе, и все заключённые уже находились в своих камерах, готовясь ко сну, он невольно проводил ассоциации с поздними вечерами в детских лагерях, которые посещал, когда был совсем ещё мальчишкой. В такое время почему-то редкий лязг решёток, глухое эхо чужих голосов в соседних камерах, разносящееся по большому коридору, совсем не смущали, а в голове порой неожиданно всплывало слово «уютно». В этот вечер произошло то же самое, и именно сейчас Осаму испугался. Испугался того, что связывает такое место, как тюрьма, с чем-то тëплым и домашним. Откуда такое вообще пошло? С чего вдруг? Оказаться здесь, среди настоящего зоопарка из людей, было предначертано ему судьбой, или Дазай выбрал такой путь для себя сам? Ему сразу же не понравились всплывающие у него в голове вопросы, ведь на них нужно долго и упорно искать ответы, копаясь в своём прошлом. Возможным объяснением было, пожалуй, только одно ужасное событие, после которого всë пошло наперекосяк. Однако дальше развивать эту цепочку парню не хотелось, ведь даже само допущение такого казалось ему отвратительным. Свалить все свои ошибки на один несчастный случай? Свалить всë на одного, совершенно невиновного мальчика, которого больше нет на этом свете? Свалить всë на Оду? Дазай не посмеет и не посмел бы этого никогда в жизни — винить он будет, наверное, до конца своих дней только себя одного. За свою ничтожность, за слабость перед целым миром. Сильный человек бы не сломался, оказавшись на его месте. Он продолжил бы жить дальше, храня в своем сердце все принципы друга, чтил бы его память, параллельно строя себе дороги в светлое будущее. Дазай же считал себя обыкновенным слабаком, который выбрал самый наилегчайший из всех возможных путей — определил себя в отбросы общества, сделался самым последним негодяем, поставив на самом себе крест. Он из-за своего эгоизма отказался не только от Оды, но и от собственной семьи. И кто же теперь его близкие люди? Грязные, сальные, грубые, невоспитанные мужики в серых робах и пара-тройка нормальных, интересных личностей, которые, скорее, исключение, нежели правило. Этого Осаму хотел больше всего? Оказаться на дне? Признаться честно, почти всю сознательную жизнь парень считал, что единственным пристанищем для него будет тюрьма, и то, что его сюда привëл исключительно интерес — лишь надуманные им самим причины. На самом деле, даже полностью всего не осознавая, шатен лишь повёл себя по проложенной тропинке, которую до этого, начиная с малого возраста, он же и расчищал. Что сделано, то сделано, и главный вопрос в другом: сможет ли он измениться в дальнейшем? Куча сомнений сразу нахлынули на Дазая. В один миг он перестал быть уверен на сто процентов в том, в чём ранее, часы назад, видел спасение. Уже больше получаса он сидел на своей койке и пялился в одну точку на противоположной стене. Такое поведение не смогло остаться незамеченным и обеспокоило соседей. Первым на это решил отреагировать Тачихара и шёпотом позвал Осаму, привлекая его внимание — ноль реакции. Тогда он повторил его имя чуть громче, но всë также не получил никакого отклика; только Джон спрыгнул со своей верхней полки и присел рядом с Мичизу, вопросительно посмотрев сначала на одного парня, затем — на другого. — Чего это с ним? — Да чёрт его знает. Оба парня говорили очень тихо, сами не зная зачем. После коротких гляделок, получив одобрительный кивок от друга, Стейнбек встал и подошёл к Дазаю, наклонился и слегка потряс того за левое плечо, наконец приведя тем самым забинтованного в чувства. Шатена будто что-то ужалило, и он резко отскочил в сторону от сокамерника. — Ты чего это задумался? — блондин говорил еле слышно и осторожно, но всë же с нескрываемым волнением. — Я… э… — Дазай не знал, что ответить: его будто застали врасплох. — Ну, не хочешь — не говори, но не втыкай так больше, довольно стрёмно выглядит. Джон развернулся, чтобы отойти и залезть обратно на свою койку, но голос Осаму остановил его, не дав сделать и шага. — Парни, — уже по первому слову было заметно, что он нервничает. — Возможно, то, что я сейчас скажу, покажется вам полнейшим сумасшествием, но я хочу… сбежать из тюрьмы. Такое заявление поразило обоих парней. Стейнбек, не в силах не то чтобы залезть наверх, но и просто стоять, повалился на стену, которая спасла его от театрального падения на пол, и уставился на не менее ошарашенного Тачихару. Повисло молчание, разбавляемое только бегущей по трубам водой (кто-то в соседней камере пользовался умывальником). Осаму смотрел на своих соседей и ждал от них ответной реакции, но ничего, кроме шока на их лицах, он рассмотреть не мог. — Ну и? Вы скажете мне своë мнение? Хоть что-нибудь? — не имея сил ждать дольше, даже с каким-то раздражением выпалил забинтованный спустя долгие пять минут. — А какое у нас, по-твоему, должно быть мнение на этот счëт? — Что я… идиот? — Тогда да, ты идиот, — Джон мгновенно пожалел о сказанном, наградив себя недовольным взглядом сидящего напротив Тачихары Помолчав ещё с минуту, Мичизу резко подскочил с места, размашисто хватаясь за голову, чем до смерти перепугал и Стейнбека, и Дазая тем более. — Стоп, стоп, стоп. Сбежать? Поняв, что это было слишком громко, Тачихара взглянул из-за решётки на соседнюю камеру и перешёл на шёпот, но сбавлять укоризну вперемешку с откровенным удивлением в голосе не стал — не получилось. Осаму ожидал такой реакции, но всë равно оказался к ней не готов, потому машинально вжался в стену позади себя, пытаясь спрятаться от тихого крика парня. Он видел, насколько возмущён друг подобным заявлением, и поэтому вставлять своë слово пока не собирался, решив выслушать всю тираду до конца. — Ты хоть понимаешь чем это тебе грозит? Ты собрался потом всю жизнь жить в бегах? Оно тебе надо? А если поймают? Об этом ты не задумывался? — вывалив всё сразу, Мичизу, словно не в силах скакать больше по всей камере, тихо сплясал обратно на койку. — Я не понимаю тебя, Дазай, ты спятил? Только не говори, что эту дурную затею предложил тебе Достоевский. — Вообще-то именно он… — А, ну да, точно, давненько ты не слушал всяких подонков, да, Дазай? — У меня нет больше… — Ты правда думаешь, что можешь ему доверять?! — Тачихара вкладывал в свой шёпот столько энергии и эмоций, что, казалось, вся тюрьма сейчас их слышит. Нагло оборвав Дазая, он подался телом вперёд, уперев локти в широко разведенные колени, и активно жестикулировал, что добавляло его реакции больше красок. — Ты вообще понимаешь, по какомутонкому лезвию уже ходишь? Я не думал, что тебя, того, кто знает его в сто раз лучше, чем мы, обычные мужики, так легко обвести вокруг пальца! Неужели ты не понимаешь? Молчание распёрло каждую клеточку пространства и без того тесной комнаты. Забинтованный чувствовал на себе выжидающий взгляд Мичизу и чуть более мягкий — Джона, который уже стоял у койки Осаму, оперевшись о железную опору одним плечом. Он понимал, что парни выдвигают ему абсолютно справедливые претензии. Понимал, что они всё-таки беспокоятся за него. Ведь если Фёдор правда задумал его подставить, то уже сейчас Дазая могут перевести в другой корпус и повторно пустить под суд. И тогда плакало всё: последняя надежда, Чуя и тридцать с лишним лет срока. Слепо довериться Достоевскому было, наверное, самым рисковым шагом в его жизни. — Дазай, — отозвался Джон, — от Фëдора можно ожидать чего угодно. Мы элементарно мотивов такой щедрости не можем понять. Тебе не кажется странным, что после вашей войны два месяца назад он решил тебе помочь? Тем более… так. С нашей стороны это выглядит, как очевидная подстава, и мы не хотим, чтобы с тобой что-нибудь случилось. — Мы понимаем, что тобой движет. Правда, — уже более спокойно продолжил за Стейнбеком Тачихара. — Это возможность быть с Чуей, вернуться к прошлой жизни, но подумай ещё раз: стоят ли ничем не подкреплённые ожидания риска? Каждому знакомо состояние, когда ты, чем-либо воодушевлённый, готовый идти только вперёд, вдруг, поделившись своей идеей, сталкиваешься с открытой, жёсткой критикой. «Ты что, дурак?», «это плохая затея!», «подумай ещё раз!», «зачем тебе это?» слышится со всех сторон, и ты всерьёз в, казалось бы, хорошей идее начинаешь видеть сплошные недостатки; неуверенность сжирает внутри всё что можно, оставляя где-то чуть выше живота сквозную дыру. Сердце, вымоченное в едкой грусти, колет всё больнее. Тебе жалко. Яркие перспективы, возможности, гордость за себя — всё это тебе больше не светит. Примерно то же самое сейчас чувствует Дазай, опустив голову и рассматривая выдуманные узоры на сером полу. Конечно, Джон и Мичизу правы. Сейчас они также заставили его чуть-чуть усомниться. Но только чуть-чуть. Осаму и так уже на краю своего пути. Так какая разница, толкнёт его кто-то или он сам шагнёт в забвенную пропасть? — Вы правы, — парень, начав говорить, всё ещё не поднимал головы, — но я не собираюсь останавливаться. Мне нечего терять, в отличие от вас. Понимаете, мне сидеть тридцать три года. Я, возможно, и половину не осилю, сторчавшись или повесившись. По мне не ударит, если Фёдор всё-таки подставит меня. Тачихара устало выдохнул, опустил плечи и отвернулся к тумбочке. Он достал книгу, растянулся на койке и принялся читать, не проронив больше ни слова. Мичизу понял Дазая. То, что его друг и без того пропащий, вызывало в его душе глубокую обиду. Он и книгу-то взял, чтобы закрыть от чужих глаз подрагивающие сжатые губы. Парню нужно время, чтобы смириться. Но позже он обязательно будет помогать Осаму, если понадобится. Стейнбек по-прежнему стоял на месте. Дазай не смотрел, но знал, что сейчас лицо соседа задумчиво. Он, покусывая внутренние стороны щёк, явно хотел что-то сказать, но, видимо, думал, как правильно сформулировать скомканные мысли в связную фразу. Наконец он выдал: — Мы не вправе указывать тебе, как поступать, но ты вправе прислушаться к нашим советам. Осаму, ты умный взрослый человек — делай так, как считаешь нужным. Знай, что в случае чего, мы постараемся тебе помочь. — Спасибо, парни. После этого Джон, развернувшись, пошёл в ванную комнату. Просто чтобы отдалиться на время или по нужде — неважно. Важнее то, что уже завтра Дазай вступит на старт своего долгого, решающего забега. За Чуей, за счастьем, за новой жизнью.

***

Оглушающий гам, неприятный кислый запах, исходящий из тарелки, и липкий стол — будь ты блатным, опущенным или обычным мужиком, но перед тюремной столовой равны все. Пусть каждый зэк тебе будет пятки целовать — на завтрак, обед и ужин ты всё равно получишь такую же порцию подостывшей и лишь изредка вкусной еды. Фёдор в последние дни ходил сам не свой. Погруженный в себя, он даже не понимал, что конкретно его гложет: тяжёлый груз ответственности за чужой побег или личные переживания. И в том, и в другом случае это касалось Дазая Осаму. Где-то, конечно, косвенно, но всё же факт остаётся фактом. Достоевский решил серьёзно отнестись к осуществлению своей помощи. Он перестал обращать внимание на мелкие жалобы других заключённых, меньше стал разговаривать с соседями, отстранился от местной контрабанды, загрузив ей чуть больше людей. Натаниэль, как самый активный и всё еще его ближайший соратник, начиная с произошедшей два дня назад выходки Дазая, не переставал наседать на Фёдора. Как глупец, уверивший в свою власть и превосходство, он трындел одно и то же, будто мантру: «Почему ты ничего с ним не сделал? Ты видел, как он оборзел, что позволяет себе такое?! Он прямым текстом заявил, что все, что мы делаем — звериные повадки! Почему же ты ничего не предпримешь?!». Помимо того, что Фёдор убедился в примитивности своего товарища, он в какой раз отметил, как меняются люди, получая всё больше власти. До своей смерти Хиротсу был вторым по значимости человеком после Фёдора. Хамство и излишнее чувство собственного достоинства были с ним всегда, а вот бескрайняя наглость, вседозволенность и, наверное, маразм пришли к нему, стоило добиться тюремной верхушки. Фёдор частенько, может, и хотел его приструнить, но особых проблем он своим поведением не создавал, а значит, можно было просто наблюдать за тем, что творит безумец на старости лет. Конечно, если бы Рьюро совсем перегнул палку, звёзды с его головы сразу полетели бы. А так старик умер вполне себе при звании, если не считать того, как он уходил в мир иной. Впрочем, о том, что так в скором времени бы и случилось, Фёдор подозревал. А то, что это сделает Дазай, да ещё и так жестоко, сперва его даже удивило. Но Хиротсу отлетел, и на его место пришел Натаниэль. Если религиозному фанатику дать власть, жди беды. Раньше от неё Ната отделяла ещё одна ступень. А теперь, получив чужие звёзды себе, его голова поехала дальше: он постоянно придирался к каждому, везде видел предателей, всё пытался убедить Фёдора в том, что Дазай — самая настоящая крыса, которая хочет занять место Достоевского. В общем, к его религиозной вере добавилась ещё и неоспоримая вера в устроенный Фёдором порядок. Впрочем, одними причитаниями Готорна головная боль не закончилась. Заключённые, живущие и подчиняющиеся понятиям, тоже откровенно не понимали, почему Дазаю Осаму выпала честь их так безнаказанно нарушать. Не может ведь Фёдор прямо сказать каждому, что этот Дазай Осаму раз в сто — а то и больше — умнее и ценнее большинства из присутствующего здесь контингента людей. Достоевский принял решение игнорировать все жалобы на эту тему, хотя он даже немного рад, что у некоторых баранов его стада возникло такое возмущение. Раньше Фёдору казалось, что они никогда не сомневаются в правильности его действий.

***

Кайл Кудо — высокий, темноволосый, коротко стриженный метис, которого ни раз заключённые видели в стенах тюрьмы. Он был одним из её смотрителей и выделялся не только своими отличительными чертами лица, которые, кстати, были довольно красивы и свежи, но и нетипичным для охранника внешним видом. В основном весь конвой носил серый или тёмно-синий камуфляжный костюм, состоящий из свободных штанов и куртки, и надевал сверху чёрную фуражку. Строго регламентированной формы как таковой не было — просто всем выдавали именно такой набор, который, в целом, был довольно удобный. Но Кайл, в отличие от большинства, любил помодничать и как-либо себя выделить. Его можно было узнать издалека, так как одет он был во все чёрное. Футболка в обтяжку, узкие джинсы отлично подчёркивали стройное мускулистое тело, которое оставалось в отличной форме, несмотря на то что его хозяину уже идет четвёртый десяток. Скорее, он один был белым лебедем, за которым толкалась целая стая гадких утят. К слову, так блистал Кайл не перед заключёнными. Просто он твёрдо верил, что красивый человек красив во всем. Более того, между отбывающими наказание всем давно известно, что Кудо — один из самых суровых охранников. Он непоколебим, уравновешен, но порой несправедливо может прикрикнуть, толкнуть или отвесить подзатыльник, как он говорил: «Чтобы не расслаблялись». Некоторые заключённые, которые частенько попадали под его горячую руку, даже могли узнать его по шагам. Кайл всегда наступал твёрдо, на полную стопу, его шаги были шумные и ритмичные, отчего знающие его зэки, услышав их, невольно вздрагивали. У любого правила есть исключения. Исключением Кайла был Фёдор Достоевский, который являлся для него не просто заключенным, но и хорошим давним другом. Они помогали друг другу бесчисленное количество раз, и в какой-то степени Кудо помогает Достоевскому поддерживать свою власть. Схема их симбиоза незамысловатая, отточенная годами. Кайл выполняет просьбы Фёдора, а его люди, в свою очередь, позже преподносят мужчине щедрое вознаграждение. Но надо отметить, что этих двоих связывает не только деловые отношения, но и общая духовная часть. Первый видел восхождение второго на вершину, его переживания и, в принципе, прошёл с ним бок о бок довольно долгий путь. Сегодня Фёдор снова пригласил его на встречу, не объясняя её сути. Единственной просьбой было — организовать им отдельное помещение. С первых секунд Кайл заинтересовался, ведь обычно Достоевский сразу изъясняется — и задание приходит в исполнение. Значит, сегодня будет что-то особенно важное, чего Кудо долго ждал. Они должны были встретиться в свободное время, и по логике жанра минуты до него тянулись мучительно медленно. Работа охранника довольно скучна и монотонна, когда не случается никаких эксцессов, и порой Кайл, смотря на Федора, представлял себя таким же заключённым и то, как бы он сейчас развлекался. Сейчас, пока заключённые на завтраке, где за ними наблюдали другие охранники, он зашёл в комнату отдыха сотрудников и развалился на диване, закинув свои длинные ноги на край стола и сложив руки за головой. Помимо него, здесь сидело ещё трое. — Ты чего разлёгся-то так? Ноги хоть убери! — проворчал один пожилой охранник, который сидел за столешницей перед ним. — Старик, да я всегда так лежу, чего орёшь? — ответил Кайл, не открывая глаз. — Да какой же я тебе старик! Старик… — возмущённо повторил мужчина обзывательство, но уже более тихо. — Сам-то меня скоро нагонишь! На этом моменте Кудо приоткрыл ближний к собеседнику глаз, сдвинул широкие брови ближе к переносице и резко встал с дивана. Он зашагал прямо к столешнице, грозно возвышаясь над дедом, который был раза в два ниже. Взглянул сначала на него, а потом чуть левее, задержавшись на чужой чашке кофе, и вскрикнул: — Никола, а ты что же мне не сказал, что кофе появилось! — Сначала я старик, а как кофе, то сразу «Никола», — всё не унимался причитать пожилой мужчина. — В верхнем ящике стоит, приятного аппетита! — Да брось ты, я же не со зла! — говорил Кайл, уже открывая указанный ящик. — Ну, раз я так тебя бешу, не волнуйся, сейчас кофеёк попью и убегу. Насыщенный аромат сразу наполнил комнату, стоило кипятку соприкоснуться с молотыми зёрнами. Руки приятно обжигала нагретая керамическая чашка, и довольный мужчина сел напротив Николы, шуточно спросив: — Сесть-то можно? — Пей-пей, не подавись. А то как же мы без тебя! — он помолчал, но в конце решил вставить и свою колкую фразу: — И брови не хмурь! А то опять пойдёшь свои ботексы в морщины колоть, от работы отлынивать. Получив удовлетворительный ответ, Кудо продолжил наслаждаться своим напитком, коротая время своего ожидания и стараясь не выпалить Николе что-нибудь в ответ. Кайл встретился с Достоевским у общей комнаты и под своим сопровождением повёл его в другой корпус здания — туда, где проходят одиночные свидания, либо допросы. Отперев самую последнюю дверь, они зашли внутрь небольшой тёмной комнаты, которая тут же загорелась неприятным оранжевым светом, стоило Фёдору нажать на выключатель. Кайл заперся с обратной стороны, чтобы им никто не мешал, и уселся на ближайший стул, также закинув ноги на край стола. Фёдор тихо хмыкнул привычному поведению друга и сел напротив, складывая руки на груди. Кудо, как всегда, не отличался особой серьёзностью и даже сейчас, будучи сорокалетним дядькой и готовым выслушать ответственное задание, вёл себя, как подросток. — Опять ты вырядился, как стриптизёр, — остро подметил Фёдор. — Как кто?! Я думал, тебе нравится, — ответил возмущённый Кайл, снимая с себя фуражку. — Это уж лучше, чем ты в своей бесформенной робе. — Да, ты прав, но надо мной хотя бы половина тюрьмы не смеется. — Смеётся?! Кто посмел? И почему половина? — Кайл вскочил, опираясь на стол. Его тонкие губы сжались, и выглядел он довольно раздосадованно. — Потому что вторую половину ты избил. Но я вообще-то пошутил, так что присядь, — спокойно ответил Достоевский. Друг опустился на стул и, услышав его облегчённый, в доле со смущением вдох, русский посмотрел ему прямо в глаза, говоря: — Не думал, что чужое мнение так на тебя влияет. — Заткнись, и давай уже ближе к делу. Довольный своей маленькой победой, Фёдор откинулся на стул и закинул ногу на ногу. Он как будто вовсе забыл про сидячего напротив мужчину и непринужденно накручивал длинные тёмные пряди себе на палец, пока тот ещё раз на него не гавкнул: — Ты говорить собираешься? Или поиздеваться надо мной захотел? Достоевский прокашлял и опустил руку, обращая всё своё внимание на собеседника в виде Кудо. — Я хочу организовать побег для одного заключённого. Мне нужна твоя помощь. То, как менялось лицо Кайла, по мнению Достоевского, нужно было писать на холстах. Сперва до него доходило сказанное: лоб нахмурился, взгляд опустился ниже глаз напротив и уставился в одну точку. Потом почти сразу же пришёл шок: брови подлетели, а рот слегка приоткрылся. В конце он растянулся в улыбке, черные глаза чуть сузились, и восторг окончательно закрепился на его лице. Кудо подвинулся поближе к Фёдору, всем видом показывая, что хочет услышать как можно больше подробностей. — Я в деле! — Конечно в деле! Другого и не предполагалось. Вижу, ты хочешь продолжения? — Разумеется! Выкладывай! Кайл стукнул ладонями по столу и стал завороженно слушать русского, пока тот начал рассказывать издалека про Дазая, немного про Чую и про их отношения. В общем, всё то, что мужчина по идее должен знать, но мог упустить. Для него это было слегка нудно, ведь куда интереснее было выслушать сам план, чем долгую предысторию. — Ну ты понял. Я хочу помочь этому Дазаю Осаму. Думаю, отличный шанс восполнить то, что я когда-то упустил. Достоевский заметил, как после сказанного им погрустнели чужие глаза. Он боялся только, что смена настроения сможет подломить боевой дух охранника, но, к счастью, ничего подобного не произошло. Кудо понял его мотив. Примерно десять секунд хватило ему, чтобы прийти обратно в возбуждённое состояние, убирая подальше лёгкую тоску, проявившуюся на его лице. Друг полностью приготовился слушать, выжидающе смотря на русского и нетерпеливо постукивая подушечками пальцев по потрëпанной древесине стола. Попытавшись сделать вид, что ничего дурного он не говорил, Фëдор прочистил горло и дал первое указание: — Йокогама. На этих выходных поедешь туда. Там тебе нужно будет найти Вооружённое Детективное Агентство, — он выудил не пойми откуда листок с заранее написанными им контактами нужных людей продолжая: — Просто скажешь им, что ты от меня, и они тебе помогут найти адрес его конторки. Затем, — на этих словах Достоевский перевернул листок другой стороной, — когда найдёшь нужное место и убедишься, что это именно оно, спросишь вот этого человека, — он указал пальцем на имя вверху — «Куникида Доппо», — и скажешь ему слово в слово, что тут написано. Кайл взял в руки листок с подготовленным для него текстом и пробежался по нему глазами. — Ну, а если они не согласятся? — Сымпровизируешь что-нибудь. Я думаю, для тебя раз плюнуть сболтнуть что-то по типу «мы ваша единственная надежда» и бла-бла-бла. Не так уж и сложно, справишься? — Никогда не смей сомневаться в моих способностях! Конечно справлюсь! — Кудо даже со стула легонько подпрыгнул, не ожидав услышать от друга настолько неожиданный и неоправданный вопрос. — Отлично, Кайл, просто отлично.

***

Многие считают, что быть блатным в тюрьме — это пик успеха, но Фëдор, особенно в последнее время, ощущает себя какой-то мамой-уткой, постоянно носящейся со своими детьми. Природу таких массовых неприятностей сразу у половины тюрьмы он не понимал. То у этих драка в прямом смысле из-за куска хлеба, то этому не донесли чего-то, хотя, по словам первого, деньги за товар выплачены полностью, то пятое, то десятое… Но жаловаться на нескончаемых клиентов с мольбами о помощи не в его стиле. Некому, да и какой смысл, если он сам выбрал себе такой пост? Приятно, конечно, когда в тебе видят наимудрейшего человека, хотят помощи именно от тебя, хотят получить именно твой совет. Достоевский и не скрывал то, насколько сильно ему это льстило, но в последнее время запросов и абсурдных жалоб становилось всë больше, и, избегая все иные определения, он обозвал бы себя крайне уставшим и даже истощенным. Вдобавок ко всему нехилый груз ответственности за судьбу Дазая давил на русского, но тут ни на какое нытьë он права не имеет даже в собственных мыслях. Так что приходилось слушать, а самое главное, слышать всех и вся, отчего порой голова пухла до такой степени, что болезненно пульсировала на протяжении нескольких дней. Иначе никакой правитель долго на своём посту не продержится, если будет пользоваться только своим положением и страхом всего народа перед его персоной. Зная это золотое правило, Фёдор и провëл так много времени на пьедестале и пока, вроде, позиций уступать никому не намерен. Хотя он должен признаться, что ситуация с Осаму совсем немного, но всë же подкосила его репутацию. Он, как и, пожалуй, любой на его месте, решил притвориться, что всё это безобразие делается исключительно ради всеобщего блага, а вовсе не по личным причинам и из-за какого-то иного отношения к человеку. Но жалоб, к сожалению, что на Дазая, что на саму ситуацию, меньше не стало. Впрочем, для него это вообще не главное. Он всё ещё незаметно для окружающих контролирует порядок и темпы роста противоречий в своём «королевстве». Пока все обращаются к нему, а конкурентов даже на горизонте не видно — всё идет так, как надо. В уже родной для него общей комнате, как всегда, громко и живо. Находясь здесь годами, Достоевский приноровился не обращать внимание на постоянно окружающие его шумы — для него, наоборот, будет странно и неуютно, если в зале вдруг станет тихо. Несмотря на внешнее спокойствие, мужчина всегда держал ухо в остро, дабы услышать любой назревающий конфликт между заключёнными, и, если что вдруг, устранить его на корню. Решать, стоит ли вмешиваться в ту или иную ссору для него было несложно — он уже давно выделил для себя слова-сигналы и даже распределил их по степени важности. Нат был сегодня непривычно тих и выглядел полностью ушедшим в себя, что также показалось Фёдору очень подозрительным. Почти всегда ему казалось, что слова изо рта этого мужчины вылетают быстрее, чем он успевает сложить их в голове в цельное предложение, поэтому зачастую его было не заткнуть. Сейчас Готорн сидит, словно воды в рот набрал, и только изредка задумчиво поглядывает на Достоевского, как будто первый раз того видит. Русский решил воспользоваться такой блаженной минутой тишины и выудил из-под кофейного столика книгу, взятую им недели две назад, так до конца и не дочитанную. Чтобы вспомнить весь ход повествования до момента, на котором он остановился, потребовалось примерно минуты две, но не успел он и взгляда уронить на первую строчку, как до ушей его донëсся тот самый сигнал. Слово «должок» моментально заставило его забыть обо всех книжках и прочих проблемах, дабы сконцентрироваться на разговоре, который доносился с другого конца зала. Закрыв книгу и удерживая ее в руках, он устремил свой взор на двух мужиков, между которыми и назревала перепалка. Вокруг них уже даже начала скапливаться небольшая толпа, привлечённая бурным спором двух людей. Неожиданно для всех один схватил другого за рукав робы и грубо поволок того, несмотря на все его сопротивления, в сторону Достоевского, при этом приговаривая что-то себе под нос и параллельно осыпая ругательствами своего оппонента. Русский уже встречал их своим обычным скучающим взглядом, зная, что сейчас начнётся. — Фëдор! — кричал мужчина по пути, очевидно до невозможного возмущённый ситуацией. — Фëдор, ты посмотри каков наглец! Хоть ты ему скажи! Оба мужчины стояли перед Достоевским все запыхавшиеся: один — от активного сопротивления, другой — от попыток с ним справиться. — Фëдор, ну ты представляешь, говорит, не будет отдавать долг и всë! Хотя я честно всë выиграл и уже вторую неделю прощаю, жду, когда в этом сучëныше совесть проснётся, а он ни в какую! — Да отдам я всë, не ори ты! Сказал же тебе, что нету у меня ничего пока, ни гроша в кармане! — по второму мужчине было заметно, что в присутствии Фёдора пыл его поубавился. — И я тебе не сучëныш… — Минуту назад ты не это говорил. «От меня денег не жди», — твои слова, разве нет? Далеко не первая и точно уж не последняя подобная ситуация в тюрьме. Для Фёдора всë просто: задолжал — будь добр, отплати должок, иначе сам принимай последствия. Первый мужчина смотрел на него яростно возбуждёнными глазами и явно ожидал, пока свершится правосудие. — Хиротоши, — начал Достоевский пугающе спокойным голосом, — ты же знаешь не понаслышке, что карточный долг — дело серьёзное, и что же это такое? Неужели хочешь повторения той ситуации? На это должник заметно смутился и опустил глаза в пол. — Будь так добр, верни все проигранные тобой деньги, иначе сам знаешь, что будет. Напоминать при всей тюрьме не стану и повторять свою просьбу ещё раз тоже, понял? А ты, Такаши, — он перевëл взгляд на первого мужика, так же заставив того немного напрячься, — можешь не волноваться, я лично прослежу, чтобы честно выигранные тобой деньги были у тебя. Срок, хм, пусть будет до завтрашнего вечера, пойдёт? Ранее упомянутый Такаши быстро закивал головой, после чего ткнул своего провинившегося товарища локтем в бок, заставив того поднять глаза на блатного. — Слышал меня, Хиротоши? До завтрашнего вечера. — Я понял. — Вот и отлично. А теперь свободны оба. Достоевский проводил взглядом удирающих от него мужиков и, довольный проделанной работой, опять открыл книгу на том месте, где заложил еë пальцем. Решая подобного рода конфликты между заключёнными, он безусловно чувствовал себя настоящим царём этого места и ещё раз убеждался в том, что ни одна группа людей, будь то целое государство или просто компания друзей, не сможет продержаться без лидера. Что было бы сейчас с этими зэками, будь место главаря пустым? Драка или что похуже? Скорее всего, так оно и было бы, но Фëдор точно знал, что самосуд не работает нигде и никогда. Люди подобны животным со своими инстинктами, которые порой они контролировать не способны. Тут-то им и нужен вожак, способный усмирить любого разбушевавшегося зверя. Достоевскому нравилось чувствовать себя этим вожаком. Выдернувшая его из раздумий о своём положении тень Натаниэля, подскочившая с дивана, заставила вздрогнуть от неожиданности. Готорн, не сказав ни слова, понёсся в сторону выхода из общей, по пути чуть не снеся охранника, который вслед отписал ему пару ласковых. Поведение друга напрягало уже несколько дней, но сегодня оно достигло пика своей странности. Фëдор предполагал — а точнее точно знал, — что всë выливается прямиком из того дня, когда Осаму решил устроить великое шоу и потешить всю тюрьму. Он всё-таки не дурак и сумел сложить причину со следствием. Конечно же, Достоевский учёл и тот факт, что у Натаниэля, как минимум, появятся огромные претензии в его сторону, поэтому удивляло совсем не это. Странно было то, что с того самого дня бывший священник ни разу не высказал Фёдору о его же словах и даже не пытался разузнать, что он имел ввиду под «я тебе помогу». Может, претензий у него куда больше, чем кажется? И, пока это всë не вылилось из него подобным Дазаю представлением, лучше оговорить всë с глазу на глаз. Слишком резко закрыв свою книгу и положив еë туда же на нижнюю полку невысокого стола, он зачем-то кинул сидевшему рядом с ним Лавкрафту, что скоро придёт, хотя наверняка знал, что тот его не слушает, и поспешил также удалиться прочь из общей комнаты. Запершаяся за ним решётка издала привычный лязг, на который и отреагировал Нат. Он смотрел на Достоевского всего секунду, а после отвëл глаза, притворившись, что занят своими делами, рыская в тумбочке рядом с койкой. За этот короткий миг Фëдор успел рассмотреть в чужих глазах огромную гору раздражения, под которым скрывалось еле уловимое волнение. Будто с первых секунд его появления в камере он хотел что-то сказать, но силой одëрнул себя. Русский решил, что первым начинать разговор и что-то расспрашивать не будет. Он знал, что, если просто будет маячить перед глазами и бесить своим присутствием, Готорн сразу сдастся и вывалит все претензии целиком и полностью. Тактика несложная, но вполне действенная, к тому же он почти уверен, что много времени у него это не займёт. Траектория к умывальнику, а от умывальника — к своей койке, на которую он уселся и как ни в чём не бывало достал свой излюбленный старенький журнал, что-то быстро в нём записывая. Это постоянно бесило Натаниэля, особенно когда Достоевский не показывал ему своих записей. Сейчас нужно давить на все возможные рычаги давления. Чтобы позлить сокамерника ещё больше, Фëдор, чиркая каракули в тетрадке, таинственно и задумчиво смотрел на Ната и, ловя секундный грозный взгляд исподлобья на себе, тут же кидался как будто опять что-то конспектировать. На самом же деле на пожелтевших листах русский вырисовывал карикатурную мину соседа, но этого Натаниэлю знать необязательно. Достоевский чувствовал себя вполне в своей тарелке, чего нельзя было сказать о втором блатном — напряжение, которым он пыхал, можно было ощутить в воздухе. Фëдор знал, что уже вот-вот и терпение Готорна лопнет. В довершение своей маленькой постановки он ещё раз взглянул на друга, встретившись уже в открытую с чужим раздражением, разочарованно помотал головой и, поставив последнюю закорючку, захлопнул свой журнал. На этом моменте, как и ожидалось, терпение Натаниэля лопнуло окончательно. — Фëдор, а ну прекрати этот детский сад! Мужчина поднял на него голову, притворившись, что совсем не ожидал такого восклицания. — О чём ты? Я пришëл в свою камеру и занимаюсь своими делами. Что-то не так? — Ты не просто пришëл в свою камеру, ты пришëл сюда за мной и намерено выводишь меня из себя. Или ты думаешь, я не знаю все эти твои уловки? Что тебе от меня надо? — Хах… — русский сделал глубокий вдох, предвкушая предстоящий долгий разговор. — Этот вопрос было бы логичнее задать тебе. — Что мне от тебя нужно?! — Готорн крикнул это даже с излишним возмущением. — Мне от тебя, поверь, ничего не надо. «Вот ведь упёртый баран. Мне что, теперь претензии из него клещами тащить? Ладно, попробуем. Лучше разобраться в этом сейчас», — решил для себя Достоевский. — Мне кажется совсем наоборот. Думаешь, один ты тут способен кичиться фразами по типу «я же тебя знаю»? — на этом моменте Фëдор описал в воздухе кавычки. — Я вижу, что ты недоговариваешь, и предполагаю что именно. Можешь оставить эти жалкие попытки сдержать язык за зубами и высказать всë мне в лицо прямо сейчас. Оба мужчины уже стояли друг напротив друга прямо посередине тесной камеры. Натаниэль выглядел так, словно в любую минуту может наброситься на Достоевского и растерзать его в клочья. Сам же Фëдор был готов любые эти попытки пересечь. В голове русского мгновенно возникла ассоциации с цирковой зверушкой и дрессировщиком. Сколько бы зверь не извивался в сопротивлениях, один удар хлыстом — и это уже покорный питомец, готовый слушать и исполнять любые команды. Главное — подобрать подходящий момент, когда можно сделать замах. — Ты правда хочешь знать всë, что я думаю? Мне кажется, тебе уже давно известны все мои мысли на этот счёт. Я высокого о тебе мнения, Фëдор, — Натаниэль сделал паузу чтобы вытереть капельку пота со лба, — был до недавнего времени. — И что же, по-твоему, я сделал не так? Скажешь всë, — Достоевский ехидно поморщился, — или ты меня боишься? Боишься сказать мне всë прямо так, без лишних глаз, один на один? — Хрена с два! Я уже сомневаюсь, что ты тот, кого мне нужно бояться. — Что? Вопрос русского был таким кротким, лаконичным и лёгким, что Натаниэля немного передёрнуло то ли от холодка, который молниеносно, едва ощутимо пронёсся вдоль позвоночника, то ли от ещё большего возмущения. Достоевский сел обратно со слегка приподнятыми бровями и, совсем не улыбаясь, смотрел красными глазами, которые из-за чуть прикрытых век казались бездонными и тёмно-бордовыми, на собеседника, будто проникая в самую глубь его сущности, прямо под кожу. Интонация говорила: «Мне не послышалось? Ты сказал, что не боишься меня, так?», а мимика подсказывала: «Ты точно не хочешь взять свои слова обратно, пока не поздно?» В другой ситуации Готорн бы, наверное, отшутился и смирился, как подсказывал ему здравый смысл, но сейчас что-то другое повело его от ожидаемого пути. Целая гора накопившихся претензий и ещё две абсолютно неожиданные для него, но настолько же абсолютно логичные причины заставили его говорить: — Всё правильно я сказал. Посмотри на то, как ты себя ведëшь! Первая причина — страх. Нет, не за Фёдора, а за свою шкуру, конечно же. Натаниэль знает, в каком виде сейчас предстал этот мужчина среди заключённых. Некоторые из них его не понимают, считают, что он потерял хватку, волнуются. Самые смелые заводят речи, мол, его подвинуть как нечего делать. Авторитет русского подкосился, а у его потенциальных, возможно, не таких явных заместителей, которые и не против поддержать «народные» возмущения, возрастает. Место Готорна и его шкура сейчас в довольно шатком положении, ну, а участь получить сполна за все свои действа, естественно, его не устраивает. Как юла крутясь вокруг Фёдора в последние дни, он всё пытался вразумить его намеками, лёгкими толчками. Пытался обратить его внимание на всю ситуацию. Но Достоевский лишь игнорировал его, молча уходя без малейших разъяснений. Вторая причина — дело уже немного иного плана. Только встретившись с ней, Нат, выпучив глаза, погнал её прочь из головы. Потом он целый день ходил, испуганно таращась на Фёдора, как будто тот в два счёта прочитал чужие мысли. Эта причина навязчиво застряла в мозгах, врастая и постепенно обволакивая каждую извилину, проникала всё дальше к основным, главным идеям, замещая собой страх. Кому, как ни Натаниэлю Готорну, проще и логичнее попасть на место темноволосого русского? Явно тот понемногу сходит с ума, раз в лоб не воспринимает советов своей, между прочим, правой руки. В один момент Нат почувствовал, как стал превосходить Фёдора, а в тюрьме, как известно, идет вечная конкуренция. Побеждает сильнейший, и ненароком Готорн признаётся себе, что лучше способа свергнуть Короля деснице не предоставится. Остаётся лишь ткнуть павшего носом в новую реальность и наслаждаться собственной победой. — Ты потерял хватку, Фëдор. Половина тюрьмы уже вовсю шушукается за твоей спиной, разве ты не понимаешь? — чётко проговорив эти слова, Нат сжал кулаки и челюсть и обратил взор Достоевскому, который, в свою очередь, внимательно слушал в ответ. — Понимаешь, я вижу! Тогда почему ты ни черта не делаешь, а?! Наоборот, только закапываешь себя глубже в могилу! Неужто ты хочешь проститься со своим постом, м? — Без меня вы и дня не продержитесь, Нат. И не думай, что ты лучше. Ты же видел двух мужиков, которые ко мне сейчас обратились. Что бы они сделали? Переубивали бы друг друга из-за скудных йен? Я поступаю так, как считаю нужным, а остальных это не должно касаться. Ты прекрасно знаешь, что, стоит мне рот открыть, так все разу, как мышки, разбегутся по углам. И ты в их числе. — А у тебя уже, наверное, голова вскружилась от такого самомнения. Незаменимых ведь не бывает, сам говорил, — ответив, Готорн насупился, свёл брови к переносице и уложил руки на грудь. Слова Достоевского ранили и оскорбили его. Слышать такое, являясь прямым его советником, считалось чем-то унизительным. «В каком смысле я такой же, как все? То есть все это время Фёдор ни во что меня не ставил?» — это крутилось у мужчины в голове, с каждым мгновением понижая его уверенность. С того момента, как Натаниэль забрался на вершину, он всегда считал себя лучше остальных, считал, что имеет право на особые привилегии. И то, что после кончины Хиротсу именно его, а не Говарда, Фёдор поставил подле себя, ещё больше подняло чужую самооценку. Натаниэль Готорн считал себя особенным, а Фёдор Достоевский одним предложением закопал его глубже, чем было изначально. — Натаниэль, ты меня не понял. Я знаю каждого, кто здесь гниет. Я узнаю всё о каждом в первый же день его срока. Только у меня есть такие рычаги, которых вам никогда не заполучить. И, даже если вы приблизитесь к тому, что я имею, вам никогда не научиться это правильно использовать, — каждое предложение русский выделял ритмичным постукиванием ногтя об стол, отчего собеседник одёргивался назад. — Попробуй сообразить сам, это несложно! — после этого русский резко остановился, провёл ладонью по столу и развел руки одновременно с улыбкой. — Я сижу здесь гораздо дольше многих, тебя — в том числе. Практически сразу я встал подле прошлого, царство ему небесное, главы. У меня есть опыт и мозг. А у вас, к сожалению, нет ни того, ни другого. Ладно, — продолжил Фёдор после короткой паузы, — не у всех. Натаниэль долго переваривал сказанное Достоевским: начиная от непонятной вставки на русском, заканчивая общим посылом. Он чувствовал себя публично униженным перед классом ребёнком. Наверное, если бы Лавкрафт здесь сейчас присутствовал, Готорн бы поспешил сбежать от разговора. Опустив глаза, он впился ногтями в ладони так, что покрасневшие лунки отпечатались глубоко в коже, и произнёс: — Опыт, стаж, говоришь? А как же Дазай? Он только сел и сразу оказался рядом! Простой сопляк, да ещё и такой наглый! Или ты хочешь сказать, что он не такой, как мы?! Чем?! Почему ты нихера ему не сделал после вечера, когда мы застали его с тем ничтожеством?! — Натаниэль не сдержал эмоций и зарядил кулаком по стене, после чего тут же одёрнул руку и, раскрыв взгляд, завел её за спину. Он продолжил более спокойно: — Почему сейчас ты ему помогаешь, Фёдор, ты сдурел совсем? Я нихера не понимаю, чего ты добиваешься! Стоило ему закончить, как Достоевский встал и медленным, но очень твёрдым и тяжелым шагом стал к нему приближаться. Все ближе и ближе, пока вплотную не прижал Готорна к стенке и сам не навис сверху. Его рука ловко юркнула между телами, ухватившись за чужой подбородок, и поднимая испуганные глаза наверх. Русский заметил, как сузились зрачки мужчины, как задрожали ресницы, а Готорн, в свою очередь, видел лишь безумную улыбку и горящие, сверкающие красным глаза напротив. Лицо Фёдора источало полное наслаждение. Он был будто голодный зверь, загнавший жертву в угол и готовый накинуться на неё в любую секунду. И, как только мужчина почувствовал дрожь под своим телом и рукой, он приблизился к уху Ната и негромко сказал: — Я лучше знаю о том, что мне делать, а Дазай будет уж точно умнее тебя. Смотрю, — он резко отвёл голову от чужого уха и продолжил более громко и мягко: — Ты сомневаешься во мне. Я правильно понял? Хочешь меня сместить? Или печёшься за свою задницу? В глаза смотри! — взревел он, стоило Готорну отвести взгляд. — Нат, я сейчас сделаю вид, что разговора, который ты тут затеял, никогда не было. И если ты ещё раз посмеешь усомниться во мне, то я тебе устрою Ад на земле. Ты же верующий! Сочтёшь за подготовку — тебе же в настоящем Аду ещё вечность гнить. Договорились? В ответ донеслось лишь едва слышное «угу». — Я не расслышал! — Я никогда в тебе не усомнюсь! — Вот и молодец. Свободен. Напоследок Достоевский покрутил между пальцев жгучие белые волосы. Выражение его лица смягчилось, улыбка приобрела свой обычный вид, и он с невозмутимым лицом вернулся обратно на своё место, больше не обращая на Готорна своё внимание.

***

В раздевалке спортивного зала, как обычно, ни души в это время дня. После обеда всем охота подремать, поиграть в общей в карты или шахматы, в общем, заняться делами, не требующими никакой физической активности. И поэтому все в тюрьме считали странной привычку Фëдора сразу же после плотной трапезы идти в зал. Сам же Достоевский не видел в этом ничего плохого, так как вовсе и не заниматься он туда ходил. Какую бы ступень иерархической лестницы ты не занимал, ты остаëшься в тюрьме, закрытым с кучей надоедливого народа, от которого никак не спрячешься ни днëм, ни ночью. Русский ходил сюда практически каждый день только для того, чтобы отдохнуть от назойливости остальных заключённых — не более. Он никогда не назначал каких-либо встреч в зале, привыкнув совершать мероприятия не слишком легального характера в более официальной обстановке. Хотя бы не в спортивных портках и не в месте, куда в любое время может зайти старый толстый зэк, дабы отмыть свои телеса от липкого пота после тренировки. Но сегодняшний день стал исключением из привычных Фëдору правил. Вытянувшись на лавочке, стоявшей посередине комнаты и занимающей почти всю длину помещения, он наслаждался самым блаженным для него звуком за последние года — тишиной. Хоть и не совсем гробовой, но тишиной. Из общей комнаты, откуда и вела дверь в зал, всë же доносились чужие голоса. Но радовал именно тот факт, что весь этот гам был не тут, не в сантиметре от его уха, а где-то на приличном расстоянии. Фëдор надеялся, что Дазай придëт нескоро, что Осаму даст ему ещё хотя бы минут десять, чтобы ещё раз обо всём подумать. Мужчина уже выстроил у себя в голове план того, что и как будет говорить, но внутри было противное чувство, будто он что-то упустил. Одна маленькая деталь, которая никак не шла на ум и, казалось, могла пресечь любые встречные вопросы и какие либо сомнения. Собственно, для этого он и назначил Дазаю встречу тут, так как разговор, по большей части, не нёс никакой нагрузки и совсем не влиял на ход их дела. Фëдор просто посчитал нужным проинформировать Осаму, что сегодня состоится встреча с его коллегой из Агентства, и заодно спросит у того, как дела с работой. Кайл сделал всë на удивление быстро и уже через неделю Достоевский имел официальный ответ от Вооружённого Детективного Агентства на его приглашение, и, как русский и хотел, он был положительным, что к тому же являлось и весьма странным. Первом, что ему рассказал Кайл, когда вернулся из Йокогамы, оказался пересказ встречи со знакомым лицом в стенах их офиса. «Я сначала подумал, что мне показалось. Хотел даже было к нему подойти, уточнить или рассмотреть поближе, но потом понял точно — это тот самый рыжик, которого выпустили несколько месяцев назад!» — во время своего повествования Кайл почему-то был слегка возбуждëн, как будто стал свидетелем существования какой-нибудь редкой животинки. Иногда Достоевскому кажется, что Кудо — просто ребёнок в теле здорового, взрослого дяденьки. Но факт присутствия Накахары в Агентстве смутил Фëдора куда больше, чем впечатлительность охранника. Наверняка, когда Кайл явился к ним с предложением о сотрудничестве, он упомянул, от чьего лица пришла эта просьба, а уж заслышав имя русского, Чуя точно добрыми словами отзываться о нём не будет. Хотя и без его упоминания Накахара безусловно признал своего некогда надзирателя. Кайл передал, что больно долго они мялись с ответом, но, видимо, больше не нашли других вариантов. Поэтому Достоевский понимал, что на свидании к нему будут относиться с огромным недоверием и опаской. Благо, он знает, какие конкретно нужны слова, чтобы его руку помощи приняли. В конце концов, он уговорил Дазая, главного героя аферы, на сделку, и это даже при том условии, что Фëдор не потребует взамен ничего, а выгода по завершении будет только личного характера. Осаму выглядел сегодня необыкновенно уставшим. Русский отметил это сразу же, как парень зашëл в раздевалку. Неудивительно — все заключённые, работающие на предприятии, выглядят потрëпано, а Дазай ещё и с непривычки измученным. Фëдор уверен: когда тот проработает подольше, для него это перестанет казаться чем-то непосильным и невыносимо сложным. Жестом поманив парня в свою строну, Достоевский пригласил его присесть рядом. Забинтованный даже не пытался начать разговор или спросить, зачем он вдруг понадобился. Он лишь отрешëнно и смирно плюхнулся на лавочку и опустил голову в выпирающие, острые колени, всем видом показывая, как он устал. Но жалость у Фёдора даже не зародилась как минимум потому, что он знал: новости, которые он подготовил для парня, взбодрят того не хуже тройной дозы кофеина. — Как дела, Дазай? С работой всë хорошо? Не устаëшь? — русский видел ответ уже по внешнему виду, но спросил специально. — Ни капли, — пробурчал Дазай себе в колени. — Это хорошо; тебе придётся хорошенько потрудиться, чтобы у нас всë получилось. — Фëдор, — Осаму резко вскинул голову, — ты же не поболтать сюда меня позвал, так? Давай выкладывай, чем ты там хотел меня нагрузить, и, может быть, я успею ещё немного отдохнуть перед этой чёртовой работой. — Да ты можешь идти хоть сейчас, если не хочешь услышать новости, которые, я думаю, тебе даже очень понравятся. — Какие ещё новости? Шатен заметно напрягся и чуть приподнялся. В его мимике лица, взгляде, во всех движения, интонации — Осаму всем своим видом показывал, что Достоевскому всë ещё не доверяет, но выслушать его он готов как минимум потому, что под «хорошими новостями» Фëдор может подразумевать всë что угодно. — Ничего такого. Просто сегодня встречаюсь с одним из сотрудников твоего Агентства переговорить о твоём побеге. Глаза Дазая распахнулись от удивления и стали похожи на два больших блюдца. Наверняка он не ожидал, что всë будет настолько быстро происходить. Фëдор отметил, что наблюдать за такой стремительной сменой настроения парня весьма забавно. — С кем?! — на этих словах Осаму приблизился почти вплотную к лицу Достоевского, словно хотел вырвать ответ из его уст одним своим ошалевшим взглядом. — Секрет~ — по лицу русского поползла нахальная улыбка. — Брось, Фëдор, скажи мне, с кем именно, — попросил Дазай и понял, что слишком надавил на Достоевского своим фанатизмом, потому отодвинулся от него на приличное расстояние. — Я хочу знать. — Для тебя так важно с кем? Всë равно с этим человеком буду говорить я, а не ты. По-моему, с тебя хватит и того, что всë пока идёт по плану. — По плану, в который ты меня даже не посвятил! — Для тебя важнее пути достижения или конечный результат? Если второе, то, будь добр, поменьше вопросов. — Я тебя понял. Ты ведь не перестанешь меня изводить? — А как же иначе? Это нужно для твоей выносливости. — Ну да, — шатен опять опустил голову и горько усмехнулся, — как же иначе… — Неблагодарный ты, Осаму. — Ага. Если это всë, то я пойду. Дазай поднялся, разгладил штаны робы, будто бы они успели помяться, пока он тут сидел, и направился к выходу из раздевалки. Фëдор провожал того взглядом до самой двери, как вдруг что-то заставило его окликнуть парня, чего русский сам от себя не ожидал. — Чего ещё? Достоевский молчал, удивляясь самому себе. — Ну, говори уже. — Чуя… — Фëдор не знает, зачем и почему он решил рассказать Дазаю про Накахару, но раз уж начал, то следовало бы закончить. — Он сейчас в Агентстве вместе с остальными сотрудниками, если тебе от этого будет легче. — Что? — очередное забавное удивление на лице Дазая. — Как, — он начал заикаться, — как ты это узнал? Откуда? — Я же сказал: меньше вопросов. Теперь свободен, можешь идти.

***

Небольшая чёрная машина с тонированными задними стёклами неприятным скрежетом проехала по асфальту, останавливаясь около красно-белого потёртого шлагбаума. Обхватив длинными пальцами округлый, покрытый лаком деревянный набалдашник селектора, мужчина, сидящий за рулём, переключил передачу и второй рукой нажал на маленькую кнопку в двери. Водительское окно медленно опустилось, после чего он достал из внутреннего кармана своего пиджака удостоверение в тёмном кожаном чехле и, не глядя, развернул его охраннику, который уже стоял у машины. Увидев слово адвокат в протянутом документе, охранник махнул товарищу, сидящему в будке, а тот, в свою очередь, открыл шлагбаум, пропуская гостя за толстые серые стены, обвитые проволокой. Мужчина припарковался и, прежде чем выйти из автомобиля, повернул на себя зеркало. Блик пробежался по стеклу очков, которые тут же были сдвинуты ближе к переносице. Поправив ворот тёмной рубашки и пиджака цвета охры, он схватил с пассажирского сиденья свой дипломат и наконец вышел. Несмотря на довольно тёплый день, Куникиду обдуло холодом. То ли от северного ветра, то ли от убогой обстановки вокруг. Огромное пространство, утопленное в высоких бетонных стенах, которые будто устремлялись в самое небо, не позволяя никому заглянуть на мир, простирающийся за ними. Сырые монотонные блоки смотрели на тебя сквозь свои решётки, донося до твоего мозга стоны их пленников. Куча людей в одинаковой тёмно-синей камуфляжной форме с грубыми, жёсткими лицами была словно роботы, вышагивающие чёткие траектории, косящие на всех с гнетущим подозрением. Живости в их глазах практически не осталось — её задавили вечные хмурость и усталость. «М-да, занесло же тебя, Дазай…» — пронеслось в мыслях у Куникиды. Он огляделся и побыстрее пошёл навстречу охраннику, который уже поджидал его у ближайшего здания. Про себя Доппо отметил, что внутреннее убранство тюрьмы, по крайней мере для гостей, выглядит ещё не так печально: тёплый свет, панели на стенах, светлая, желтоватая штукатурка. Конечно, ведь посетители не должны вкушать всей прелести — это удел провинившихся. Куникида знал, что человек, к которому он пришёл, уже ждёт его в комнате для переговоров. Единственное что — он не знал, с кем будет иметь дело, и это довольно сильно его беспокоило. По рассказам Чуи он, безусловно, успел составить некий портрет, но будут ли его догадки соответствовать действительности? Мужчина держал ухо востро и поставил себе два условия: отставить предвзятость и не давать повода собеседнику запутать свою голову. Бесконечный поток жёлтых стен и кабинетов подошёл к концу. Сопровождающий остановился у первой металлической двери и, позвенев связкой ключей, открыл её для Куникиды. Свет с коридора проник внутрь тёмной комнаты, освещая стул, на котором выжидающе сидел мужчина с чёрными волосами, забранными в маленький хвост. Некоторые пряди выбивались из общей массы и свисали по бокам, но ему они, видимо, никак не мешали. Мужчина повернулся в сторону Доппо, а тот успел уловить лишь блеск красных глаз, который тут же исчез, стоило их обладателю снова отвернуться к пустующему месту напротив. Это точно он. Куникида прошёл за стол, игнорируя шумную дверь, которую уже закрыли с обратной стороны. Стало заметно темнее — тусклой лампы, висящей сверху, не хватало. Но этого было достаточно, чтобы рассмотреть лицо собеседника. Оно было чуть вытянутым, с острым подбородком и чёткими скулами. Тонкие губы и таинственные, выразительные глаза, которые почему-то врезались в память. Бледная кожа, на которой ярко выделялись морщины, и тёмные круги под глазами придавали ему неестественно трупный вид. Однако иссиня-чёрные волосы и красная радужка вокруг зрачка ловко и зловеще с ней контрастировали. В его взгляде чувствовалась уверенность и непонятная притягательная сила, которая будто давила к земле и мешала сосредоточиться. — Рад приветствовать Вас в своем логове, — раздался томительный голос. — Фёдор Достоевский, — мужчина протянул через стол руку, ожидая рукопожатия. — Куникида Доппо, — блондин ответил сухо, кратко и следом крепко сжал чужую ладонь. Про себя он отметил, что хватка у Достоевского сильная, грубая, но руки весьма ухожены. Для полного вида выходца из престижной семьи ему не хватало лишь белых перчаток. Фёдор преподносил себя так уверенно и статно, что, казалось, никакой тюремный мутно-серый костюм не собьёт с него короны. Пока собеседник не видел, Куникида завёл свою руку под стол и протёр её носовым платком, сдерживая себя от брезгливой улыбки. — Вы нас по делу позвали, — начал Доппо, пресекая попытку русского продолжить. — Прошу, начинайте же. — М-да, а Дазай, смотрю, на Вас очень похож. Тоже не любит долго разглагольствовать, — Достоевский усмехнулся своим же словам и отвлёкся от собеседника на рассмотрение собственных аккуратно подстриженных ногтей; в один момент он перевёл взгляд на явно раздражённого Куникиду, встрепенулся и сел ровно. Лицо его вновь приобрело серьёзный вид, после чего он продолжил: — Прошу прощения, меня иногда уносит — люблю поболтать с новыми людьми. С другой стороны, нам же нужно узнать друг друга получше, да? — Не вижу сути. — Ну как же! Мы же без двух минут коллеги, нам ещё предстоит тьма совместной работы! — А с чего Вы так уверены, что мы согласимся с Вами сотрудничать? Фёдор сложил перед собой руки в замок и чуть наклонил голову вперёд. Его глаза сощурились, а губы растянула самодовольная, нехорошая улыбка. Доппо был уверен, что взгляд напротив на мгновенье загорелся и сразу же потух, прежде чем его обладатель сказал: — Потому что я знаю, что без меня вам не справиться. В комнате воцарилась тишина, которую разбавляло лишь потрескивание тока в лампочке. Впрочем, Фёдор вскоре её нарушил, добавив: — Скорее всего, я догадываюсь, откуда у Вас ко мне такое предвзятое мнение. Не спорю: Накахара Чуя имеет полное право отзываться обо мне, как о человеке скверном, лживом, жестоком и так далее. Но! Я, может, иногда и иду на хитрость, но слово держу. Если я пообещал вытащить Дазая отсюда, я сделаю это. Нет-нет, — вдруг затараторил он, — не подумайте только, что я по доброй воли отозвался. Врать не буду, здесь в основном мои личные мотивы. — Какие же? — Я же сказал — личные. «Искупление», если хотите более конкретно. Я вижу непонимание в Ваших глазах, Куникида, — уголок губ Достоевского слегка приподнялся и тут же опустился. Своей решительности он не убавил. — Почему именно Дазай? — Под руку первый попался, но не буду скрывать, что я его в некотором роде уважаю. Могу облегчить Вам задачу. Если бы я хотел отомстить ему, Дазай бы с первых минут своего возвращения оказался бы опущенным… или ещё чего похуже. Но не суть! Ваше доверие ко мне поднялось? — Кхм… — Куникида не знал, что ответить. То ли русский и впрямь его убедил, то ли гнёт ярких, холодных, словно рябина на морозе, глаз заставил его запнуться. — Допустим. Перейдём ближе к сути. Вы хотите нам предложить свою помощь? Плечи Фёдора расслабились, и лицо наконец смягчилось. Доппо, который за весь разговор ни разу не свёл с него взгляд, тоже мысленно выдохнул. Слишком уж русский на него давил. Теперь он полностью облокотился на спинку деревянного стула, доставая из своего дипломата блокнот и ручку. — Ну вот, так бы сразу! Но перед тем, как я изложу придуманный мною план, я хотел бы послушать Вас, Куникида. Наверняка у вас тоже есть какие-нибудь мысли, раз уж, как я понял, Вы в ровной степени со мной заинтересованы в том, чтобы вынуть Осаму из этого гиблого местечка. Фëдор не сомневался в идеальности своего плана, потому менять в нём он ничего не планировал. Выслушать Куникиду он хотел, разве что, сугубо из личного интереса и, может быть, чтобы ещё раз насладиться тем, какой же он гений. Самоутверждаться за счёт других это, конечно, плохо, но Достоевский никогда и не утверждал, что он хороший парень. — Ну… — блондин поправил свои очки и негромко выдохнул. — Наш план… Дело в том, что как такового плана у нас нет и не было. По крайней мере, мы ещё не обдумали всë до конца. Ясное дело, что самим справиться нам было бы очень непросто. Были мысли из рода «самим внедриться в тюремную структуру», но сами понимаете — времени бы это заняло вагон. Так что мы решили, что на крайний случай просто разбомбим тут всë к чертовой матери и под шумок заберём Дазая. Мужчина залез тонкими пальцами себе под очки, протирая глаза, то ли чтобы не видеть своего собеседника, то ли оттого, насколько ему не нравилось сказанное. Даже по его внешнему виду ясно, что человек, сидящий перед русским, по натуре своей крайне организован и строг, любит порядок не только в делах, но и в мыслях. Фëдор сразу же подметил, как Куникида стыдился своих слов. Его глодало то, что он, личность сообразительная и дипломатичная, не смог придумать ничего путного за такой долгий период. Когда Достоевский узнал, что Накахара в Агентстве и, видимо, пришëл туда за помощью, он уже ни капли не сомневался, что тот отправился к ним сразу же с тюремного порога. Значит, думают над побегом они уже довольно долго, даже если взять тот факт, что коллеги Дазая согласились на этот шаг не сразу. Как Фëдор и хотел, он немного потешил себя чужим скудоумием, бросив на заметно расстроенного мужчину самодовольный взгляд. — М-да, думаю не стоит говорить, что вся ваша затея кончилась бы абсолютным фиаско. Сидели бы сейчас все вместе… Спали, ели непригодную для живых стряпню, опять спали и просиживали до дыр штаны за игрой в карты. Как же вам всё-таки повезло, что у вас в подмоге есть такой замечательный человек, как я! — поймав на себе презрительный взгляд, Фëдор продолжил: — Мой план не настолько кровожадный и, как по мне, довольно лёгок в исполнении. К тому же Осаму уже выполняет свою часть работы, а остальное — только за вами. — И что же от нас требуется?

***

С Доппо за свиданием Достоевский потратил целых пять часов с небольшим, пропустив ужин и всевозможные тюремные вечерние развлечения. Время, отведённое на краткосрочные встречи с заключёнными было строго регламентировано: четыре часа и ни минутой больше. По истечении времени в комнату вваливался охранник и, несмотря ни на какие слова, вздохи и всхлипы посетителя, обязан был вывести того из комнаты. Но за всю их беседу в дверь даже никто не постучал. Фëдор знал, что на подобного рода разговор может уйти куда больше времени, чем гласит строгий тюремный устав, поэтому русский попросил Кайла следить за их комнатой. По крайней мере — не подпускать к ней других охранников, а зная, какой конвой тут, мягко говоря, безответственный и бессовестный, он был полностью уверен, что их никто не потревожит. Напоследок отметив Куникиде, что в случае непредвиденных ситуаций или трудностей они всегда могут связаться с ним через Кудо, Достоевский кивком попрощался с мужчиной и проследил, как тот юркнул за дверь и исчез в темноте коридора. Захлопывающуюся дверь остановила нога охранника, которую он просунул в проëм. — Кайл? Дай мне ещё пару минут, хорошо? — Что это ты тут собрался делать один? Неужто… — охранник пустил тихий смешок. — Господи, просто выйди и посторожи дверь ещё немного. Наконец-то оставшись один, Фëдор полностью расслабился и измученно выдохнул. Деревянный стол, на который он облокотился локтями, поскрипывал и немного качнулся — видимо, бетонный пол был залит неровно. В последнее время он долго думал о том, почему вообще решился предложить такое Дазаю. Сначала то, что он выдал, показалось странным и совершенно несвойственным его поведению. Перед той первой встречей с парнем, Достоевский тоже волновался, точнее пытался понять сам себя. Когда он слушал пламенную речь Осаму тогда, в общей комнате, он был полностью уверен, что дорога ему светит за такое неприемлемое поведение только к опущенным, но в самом конце чужого монолога внутри Фëдора что-то оборвалось. Неприятные воспоминания рваными отрывками всплывали в голове и невыносимыми пульсациями отдавались прямо в мозг. Он столько раз говорил себе, что не будет больше ворошить прошлое, что забудет всë, как страшный сон, и, честно говоря, спустя долгие года лишь изредка грустные мысли пробирались в его голову. А тут явился Дазай со своими воплями и разодрал к чертям уже почти затянувшуюся рану. Последние недели он думал только об этом, собирая картину прошлого по маленьким кусочкам, которые сам так яростно рвал и насильно заталкивал куда-то глубоко, лишь бы только самому никогда не вспоминать его, стереть его лицо из памяти насовсем. Пока Хиротсу был жив, особенно по началу, он часто припоминал этот случай с особой злобой и отвращением, пытаясь разделить своё мнение вместе с Достоевским. Русский умело подыгрывал его настроению, но вскоре скрывать настоящие чувства получалось всё хуже и хуже. Был случай, когда нервы его не выдержали, и он в особо грубой форме приказал старику никогда больше и ни под каким предлогом не упоминать об этом происшествии. После всë стало лучше, у Фёдора появилось много дел и работы, которые также помогали забыться, вытесняя все личные переживания из его головы. Но сейчас, оглядываясь назад, он понимал, что, если бы он не бежал, а принял всё за ценный урок, может быть, всей ситуации с Дазаем и не было бы вовсе. Всё-таки Осаму был абсолютно прав. Достоевский поднялся с места и направился к выходу, оставляя позади себя скрипящий стол и свои внеплановые размышления. Он ещё раз окинул взглядом всю комнату, останавливая взгляд на стуле, на котором он только что сидел, пытаясь разглядеть на нём самого себя. Ничего не получилось ни секунду спустя, ни минуту и, бросив глупую затею, он отварил дверь и шагнул за неë, тут же встретившись лицом с широкой грудной клеткой Кайла.

***

Темнело. Дазай Осаму лежал, развалившись по всей площади кровати, вытянув руки и ноги так, что первые врезались в стену, а вторые — свешивались через край. Дикое неудобство сковало тело, но у парня просто не было сил расположиться поудобнее. Он не менял своей позы уже больше часа, как только пришел с ужина. Устраиваясь на производство, он поначалу и подумать не мог, что это будет так тяжело. Безусловно, пришлось бы трудиться, но то, что каждый вечер, приходя домой, у него не будет оставаться сил даже на чистку зубов, Осаму, мягко говоря, удивило. Когда шатен впервые зашёл за порог цеха, в нос ему ударил запах свежей древесины вперемешку с едким душком лаков и антисептиков. Начальник, узнав, что парень ни разу в жизни не держал в руках ни рубанок, ни напильник, ни стамеску и прочее, завизжал противным писком, казалось, на всю тюрьму. Отводить время на обучение никто не собирался. Как будто скинули с лодки посреди озера. Хочешь работать — учись в процессе, не хочешь — проваливай. Осаму приспосабливался медленно: через занозы, порезанные пальцы, ударами молотка по ладоням, но не спеша он всё-таки постепенно влился в ритм. Сначала он только строгал брёвна, передавая уже готовый, обработанный брусок другим, более опытным людям. Но вскоре, через месяц, он решил придумать себе что-нибудь поинтереснее. Из множества предложенных вариантов Дазай выбрал себе резьбу по дереву, о чём впоследствии пожалел. В искусстве он уж точно полный профан. Но ведь человек может научиться всему, так? Да и работать ему осталось всего ничего. Сперва фигурки не получались совсем: трескались, ломались, выглядели непрезентабельно, за что Осаму прилетали штрафы и куча ласковых от начальника. Парень часто оставался допоздна, после чего, возвращаясь в свою камеру, он обессилено падал на койку и тут же засыпал. Внешний вид его знатно подпортился. Волосы вечно растрёпаны, руки либо заклеены пластырями, либо красуются в свежих болячках и заусенцах, глаза украсили тёмные пятна. Забинтованный порой совсем терялся, забывая о том, для чего вообще всем этим занимается. Но стоило вспомнить только одно лицо, как моментально тело наполнялось энергией, заставляя его продолжать. В такие моменты он словно уже чувствовал Чую, этот запах мяты и корицы в замеси с чем-то цитрусовым. Осаму не знает точно, но ему кажется, что на свободе Накахара пах бы именно так. В любом случае он неосознанно называет этот аромат домом. Совсем скоро он вёрнется… Борясь с невыносимой усталостью, что косила его в сон, Дазай отвлекал себя внутренними рассуждениями. Очень хотелось сомкнуть тяжёлые веки, но он не мог позволить себе такой роскоши. По крайней мере, не сейчас. Сегодняшний вечер был особенным. Он был последним. Последним, спокойным и тёплым. Его хотелось растянуть на подольше, провести с Джоном и Мичизу. Завтра утром у Осаму финальная встреча с Фёдором, после чего он отыграет свой прощальный перфоманс. Шатен никогда больше не увидит этих серых стен, не позавтракает по-родному противной стряпнёй. Дазая перестала пугать мысль о сравнении тюрьмы с домом. Он бы остался здесь — это его призвание. Дазай Осаму — истинный преступник, и только здесь, в забытым Богом местечке между родным городом и Йокагамой, он сможет по-настоящему реализоваться. Лишь Накахара Чуя своим внезапным и чересчур противоречивым появлением может дать ему последний шанс. Он даёт. А Осаму обещает себе его не упустить. Совсем скоро мысли парня стали путаться, а глаза уже жгло от желания заснуть. Чтобы отвлечься, он пытался поддерживать диалог с соседями, в который, впрочем, не особо вникал. В один момент разговоры стихли, и тогда, дабы окончательно не проиграть, Осаму пересилил себя и сел. — Дазай? Джон отвлекся от рисунков в своем блокноте. Голос его был слегка встревожен. — А? — парень растерялся и на мгновение вовсе забыл, зачем поднялся. — Выглядишь паршиво, конечно. Мы думали, ты уснул, — присоединился Мичизу. — Хочешь что-то сказать? — А! — выдал Дазай и встрепенулся, почувствовав, как усталость немного отошла. — Да… Парни, должен сказать, что этот вечер для меня… особенный. Соседи вопросительно переглянулись друг с другом и снова обратились к парню. Наверное, они оба сейчас перебирали в голове, чем же сегодняшняя дата может отличиться. Первым начал Тачихара: — Ну, типа… Два месяца с того момента, как ты вышел? Не? Что-то связанное с Чуей? — Да нет, дослуш… — Кстати, Дазай! — Вскрикнул Стейнбек, соскакивая с верхней койки и усаживаясь рядом с Мичизу. — Как там твой… план? — последнее он произнес довольно тихо, вытягиваясь телом ближе к собеседнику. — …Дослушайте. Кхм, я и хотел об этом поговорить. Лицо Дазая сложилось в недовольную гримасу: губы растянулись в тонкую полоску, и брови немного сошлись к переносице, образуя яркую морщинку. — Ой, прости… Продолжай! Тело Осаму прошибло краткосрочной дрожью; он глубоко вздохнул, смял пальцами ткань на штанах и хотел было начать, но мешающий в горле ком пресёк его порыв. Почему-то парень оказался в шаге от того, чтобы разрыдаться. Всë происходящие так похожа на вымысел. Жалкий, низший, маленький человек вдруг получил дар искупиться, вновь сойтись со своим возлюбленным, который всегда стоял выше него. И он не может понять, каково это — покинуть свое истинное пристанище, единственное место, которого он достоин. Как отмыться от приросшей к коже липкой, вонючей грязи, вырваться из тёплого, нагретого котла? Как вознестись до новой, светлой жизни, да так, чтобы не рухнуть обратно? Стать хоть немного таким, как Накахара? Ему, Дазаю, никогда не поравняться с ним. Чуя сильный. Столкнувшись с предательством собственной «семьи», издевательствами в тюрьме, он не сдался. Не опустился до уровня бесхребетной туши, которой все пользуются. Он продолжал жить и терпеть, пока не заслужил должного правосудия. Дазай же в глазах самого себя лишь глупый эгоист. Он не захотел бороться и выбрал самый лёгкий путь, который, собственно, и привёл его туда, где таким и место. К сборищу безмозглых, гиблых людишек. Утерев с лица наступающие горькие слёзы, шатен всё-таки продолжил: — Парни, это мой последний вечер здесь. Завтра я уже буду далеко отсюда. С Чуей… надеюсь. — Что?! — тихо выкрикнул блондин и подпрыгнул, ударяясь головой о койку. — Как?! — он говорил почти шёпотом, но чужой голос грохотом раздавался где-то у Дазая под сердцем. — Уже так быстро?! Ты почему раньше не сказал! — Дазай… это уже точно? — в отличие от Стейнбека, Мичизу не выглядел очень встревожено, говорил спокойно, но с толикой тоски. — Вы правда уже готовы? — Да, утром я снова встречусь с Фëдором, и он уже изложит мне весь план действий. Я однозначно готов рискнуть — отступать мне некуда. — Тогда… — Мы за тебя рады, — закончил Джон. — Надеемся, вы будете счастливы. — Спасибо… — голос Дазая уже дорожал, и он всеми силами сдерживал свое желание заплакать. Он говорил обрывисто, то вздыхая, то всхлипывая. — Вы не представляете, как сильно я буду по вам… скучать. Не знаю, если бы вас не было, я бы не выдержал. Правда, спасибо, что на протяжении всего времени так… понимали и поддерживали меня. — Дазай, — начал Тачихара с улыбкой на лице. Речь друга явно его растрогала. — Думаю, без тебя наш дальнейший срок станет заметно скучнее. Хах, на чьи же выкрутасы мы будем смотреть, а? — Да! Точно! — другой парень смеялся, но в этом смехе была слышна и чужая светлая грусть. — Больше никто не будет материться по утрам, жалуясь на отбитый затылок и затёкшую спину! А как, наверное, Достоевскому станет одиноко… Никто другой ведь его так не уроет, как ты! — Да уж, Джон, по-другому и не скажешь. Рыжий похлопал друга по плечу, и оба они залились смехом, таким тёплым и добрым, что сердце Осаму сжалось. Не в силах более смотреть на друзей, с которыми вскоре ему придётся расстаться, он принял лежачее положение на своей койке и отвернулся к стене, улыбаясь, как дурак, и вспоминая все моменты, проведённые с Тачихарой и Стейнбеком. Думая о друзьях, вскоре он заснул.

***

В общей комнате, помимо их двоих, не было ни души. Фёдор сказал, что свобода в тысячу раз окупит пропущенный завтрак, и Дазай не смог с этим не согласиться. Зал начнёт набиваться людьми еще нескоро. С самого утра на кухне произошёл непонятный переполох, и поварихи не успели подать кушанье вовремя, поэтому все заключённые, не считая двух человек, толпились около входа в столовую и гневно — а местами и разочарованно — выкрикивали грубые фразы в сторону кухни с просьбами поскорее подать еду, ведь кому-то уже совсем скоро на работу. В нос Осаму ударил приторный запах каши, который разлетелся, видимо, по всему корпусу и, каким бы противным не казался, всё-таки разогревал аппетит. Но отвлекаться сейчас лучше не стоило. Сидевший на диване посередине зала Достоевский выглядел нервно — таким перед парнем он ещё не являлся. Он то мял пальцы, то сразу же принимался отбивать ими что-то очень неритмичное и беспорядочное. Плечи подняты, тело буду готово атаковать в любую секунду. Лицо его уже не источало суровости, на нём не было ни малейшего намека на безразличие. Всем видом русский показывал, какой всё-таки решающий сегодня день. Только были ли его переживания за Дазая или за свою шкуру в случае провала — неизвестно. Впрочем, с самого подъёма Осаму и сам ходил весь на иголках, причём не только из-за факта того, что сегодня ему придётся бежать. До этого самого рокового дня Фёдор наотрез отказывался рассказывать шатену весь план действий. Из-за вредного характера, из-за каких-то своих принципов — неважно. Главнее было то, что Осаму всё происходящее невероятно злило. Сегодня всë наконец узнается и вскроется. Каждого заботило своё. Пожалуй, основным камнем сомнений, лежащим на пути Дазая, был страх не выполнить всë, как надо. Запнуться, оступиться, забыться и в итоге подставить всех. Невольно он ассоциировал это с миссиями, на коих он побывал, наверное, сотни раз за время работы в Детективном Агентстве. Но проблема была в том, что к миссиям он всегда готовился основательно, знал заранее точный план действий, а здесь — полная неизвестность. Понятное дело, что Достоевский не может сделать всё за него, и своей головой придётся думать тоже, где-то отыграть. А что будет, если ничего не получится? Что будет, если он затупит в самый ответственный момент? Тогда всё — пиши пропало, никакого Чуи, никакой свободы, о которой он только и грезит в последнее время, никакого счастья. Наконец, видимо отчеркнув последнюю мысль у себя в голове, Фёдор похлопал по месту рядом с собой на диване, тем самым приглашая забинтованного сесть рядом с ним. Пребывавший в сомнениях Осаму сразу и не понял, что от него хочет русский, и с великим непониманием глянул на того. — Да садись ты уже, у нас осталось не так много времени на твои тупняки, — Достоевский начал слишком резко, но, заметив это за собой, сбавил обороты. — Я ещё должен успеть рассказать тебе всë, а ты — успеть всë запомнить. После этого Осаму послушно плюхнулся рядом с мужчиной и обратил всё своё внимание на него. План, насчёт которого он так долго гадал, оказался совсем незамысловатым, и Дазай тут же откинул все свои переживания по поводу него в сторону. Один пунктик конечно, не сказать, что очень сильно понравился понравился парню, но он был одним из ключевых моментов и заменить его на что-то менее садистское было нельзя, а точнее, не было времени на это. Хорошо ещё, что проворачивать всë шоу он будет не один, а под надзором Кайла. Это его успокоило. Дазай слушал внимательно, пытаясь разложить всё по полочкам в своей голове, старался запомнить каждую мельчайшую деталь. Казалось, все слова, которые говорит сейчас Фёдор, были крайне важны и, если он забудет хоть одно действие из всего списка, он сам себе этого не простит. Было видно, как русский старается объясняться более понятными и простыми фразами, повторял некоторые по два, а то и три раза, переспрашивал у шатена, всё ли ему он усвоил. Если тот, в свою очередь, отвечал отрицательно, Достоевский, мотая головой, перестраивал предложения иначе. Фёдор замолчал, давая понять, что разговор их окончен. Долгие тридцать минут он излагал план, который должен исполнятся от силы за десять. Мужчина выглядел так, словно, если Дазай ещё раз у него что-нибудь переспросит, он будет готов задушить того голыми руками. Заметив, что блатной не в духе, парень хотел было уйти из комнаты и оставить его наедине, но вдруг почувствовал, что между ними осталась некая недосказанность, которая мешала им расстаться, точнее мешала самому Осаму покинуть помещение. Думать о всех словах, когда-либо брошенных русским, у него особо времени не было, но одна фраза уже очень давно мешает парню спокойно жить. Как только она всплывает в памяти, в голову сразу лезет множество вопросов. Что же он тогда имел в виду? Может, в этом и кроется разгадка того, почему Достоевский решил ему помочь? Каждый раз, когда Дазай пытался вынуть из него ответ, то намеками, то напрямую, Фёдор уходил от него и менял тему, всячески избегая данного вопроса. Сегодня его последний день. Больше он не увидит этого русского, и это, пожалуй, единственный шанс расспросить его, узнать наконец хоть что-то настоящее и искренне, чтобы отпустить его в прошлое, поставив точку в их отношениях. Почему-то внутри Осаму сидела твёрдая уверенность, что Достоевский и сам хочет ему всё рассказать, но по какой-то причине этого не делает. Фёдор — очень расчётливый человек, просто так разбрасываться словами не станет. Всегда он давал объяснения своим словам, действиям, а тут он он решил отнекиваться. Нет уж, так не пойдет. Осаму решил, что вынет из русского всю правду сейчас. Он точно знает, что, если не узнает правду, не успокоится никогда, даже будучи счастливым на свободе. — Фëдор… — Ничего повторять больше не стану. Оплошаешься — твои проблемы. — Нет… — Дазай думал, как бы деликатнее подойти к вопросу. — Нет, я о другом. — Какие ещё вопросы могут быть, когда у тебя на носу такое важное событие? Не пудри себе голову, иди готовься, — Достоевский потянулся, чтобы встать, но тут же слова Осаму усадили его обратно. — Да послушай же. Я никак не могу выкинуть из головы ту фразу. «Вы мне кое-кого напоминаете», — он постарался спародировать Фëдора, но это получилось у него из рук вон плохо. — Скажи мне кого, и… — Не начинай, Осаму, прошу тебя, — прервав парня, русский ссутулился, лицо его приняло скверный вид, а глаза заметно потускнели. Дазай принял это на свой счёт. — …Я от тебя отстану. Это же последний раз, когда ты меня видишь. Надоедливого Дазая Осаму, которого, скорее всего, считаешь занозой в заднице, нежели человеком. Почему ты не можешь просто рассказать всë и забыть меня как страшный сон? — Ты ошибаешься, я совсем не такого мнения о тебе, и уж точно… — Ты можешь хоть раз не менять тему, когда я тебя об этом спрашиваю? — голос забинтованного чуть не сорвался на грубый тон, но, вовремя осознав, что это делу точно не поможет, он продолжил тише: — Пожалуйста, Фëдор, расскажи мне всë, и ты меня больше не увидишь. Никакого ответа на это не последовало. Достоевский лишь шумно выдохнул и совсем опустил голову вниз, чем немного напугал Дазая. Раньше он себя так не вëл. Спустя примерно минуту, которая для Осаму вылилась в целый час, Фëдор выпрямился и удосужился посмотрел на собеседника. Сначала то подумал, что тоска и целый океан грусти в чужом взгляде ему почудились. А потом что-то одновременно непонятное, но такое же очевидное выстрелило в голову. Дазай вдруг почувствовал всю боль, таившуюся в мужчине напротив. Почувствовал, что на подсознательном уровне понимает его. Это напрягало. От столь выразительной искренности стало не по себе. — Ладно. Ладно, ладно, ладно. Так уж и быть, напоследок потешу тебя одной историей, только потом не жалуйся. Достоевский начал свой рассказ издалека. Было понятно, что тема, затронутая Осаму, для него довольно неприятна. Русский совсем не смотрел на Дазая, часто вздыхал и кривил губы. Его лицо впервые выглядело таким живым и искреннем, что казалось, будто перед парнем сидит совсем другой человек. Не суровый, каменный, холодный Фёдор, а некто простой и настоящий. Мужчина, который, скорее всего, пережил в своей жизни что-то печальное — то, о чём хотелось бы забыть. История Достоевского началась шесть лет назад. Это было время, когда Королём всех заключённых ещё был пожилой мужчина с мягкими, добрыми на первый взгляд глазами, глубокими морщинами и врожденным талантом быть лидером. Он был невероятно умён и рассудителен, действовал всегда по справедливости, и, в целом, в его время тюрьма жила мирно. Окружив себя не менее талантливыми людьми, Король всё присматривал себе потенциального преемника и, скорее всего, даже не подозревал, что, пока он не видит, между двумя из них разворачивалась настоящая война. Фёдор Достоевский и Николай Гоголь. Один краше другого, оба выходцы с одной земли. Соревновались они всегда: то устраивали перепалки на русском, то строили друг другу мелкие козни. Но, несмотря на это, оба питали взаимное тайное уважение. Фёдор считал Гоголя довольно сообразительным парнем с большим потенциалом и, несмотря на то что Николай младше него и по возрасту, и по статусу, принимал его за достойного и, наверное, самого серьёзного конкурента. Поэтому никто из них даже не смел подставлять другого по-крупному. Лишь делом времени был момент, когда они, такие разные и в то же время похожие, оставят свои глупые игры и объединятся. Собственно, это произошло абсолютно непредсказуемо. Общая комната тогда выглядела совсем иначе. Гораздо хуже. Драные обои, неприятная вонь, которая словно уже въелась в каждый полуразваленный шкаф, пожелтевший диван и пыльный ковёр. Телевизора не было, спортзал тогда был лишь заваленной хламом комнатушкой. Всё, что делали заключённые — перечитывали до дыр истёртые книжки. И в такой самый обычный, невероятно скучный вечер Гоголя потянуло ляпнуть что-то безумно обидное какому-то неотесанному зэку, вступив с ним в бурный конфликт. По счастливой случайности или по велению судьбы именно к Фёдору с воплями и сжатым кулаками подбежал обиженный мужик, буквально приказав разобраться с таким хамоватым, бессовестным сопляком. Окинув Гоголя оценивающим взглядом сверху вниз, Достоевский сощурил хитрые глазки и широко улыбнулся, отчего Николай гордо хмыкнул, отвернулся и указал пальцем на своего оппонента, обращаясь к нему довольно высокомерно: — Только трус при чувстве поражения побежит жаловаться кому-то выше. Ты проиграл с самого начала, как только замахнулся на меня, понимаешь? — Рот закрой, сволочь ты бессовестная! Я не с тобой говорю! Фёдор! Разберись с ним уже! — Так, — медленно начал русский, — прости, напомни, как тебя… — Рицуки! — выкрикнул мужик, злобно поглядывая на Гоголя. — Рицуки, точно. Послушай, Рицуки, — продолжил Фёдор, подходя к нему ближе, обводя пальцем вокруг чужого плеча, — твои претензии не стоят и гроша, понял? Начни уважать себя хоть чуть-чуть и перестань быковать из-за такой мелочи. Не в первый раз, между прочим! Он одёрнул руку, захватывая ей запястье Гоголя и потягивая его на себя. Парень противился, но под тяжелой чужой хваткой он вскоре успокоился и смиренно поволок себя за Достоевским. — А ты, Гоголь, следи за языком. Пойдём же отсюда, не мозоль этому олуху глаза своей мордой. Удивительно, но уже на следующий день их отношения начали стремительно развиваться. Они узнавали друг друга лучше, советовались, сотрудничали. Их дружба крепла, а незримая чужим людям связь скрепляла их души вместе, соединяя в единое целое. Они стали половинками пазла, чего-то цельного и неделимого, где без одной части не будет существовать вторая. Парни компенсировали недостатки друг друга, совершенствуя этим их симбиоз. Николай чувствовал за своей спиной непоколебимого Фёдора и сам отдавал ему всё, что мог. Он видел только Достоевского следующим главой и иногда тайно возвышал его в глазах действующего пожилого блатного. Блондин расчищал Достоевскому путь, врезаясь ногтями и зубами в кровавую почву, а тот, в свою очередь, уже не находил способов как-то его благодарить. Но Гоголю были не нужны ни привилегии, ни награды, ни простое спасибо. Парень вдохновился своим товарищем, вдохновился собственным желанием видеть его наверху. Его восхищали не только чужие ум, хитрость, благородство, но и скрытое безумство, которое лишь на короткий миг вспыхивало в красных глазах, пробегаясь по ним фиолетовым переливом. Гоголь, как одержимый учёный, развивал и без того совершенного Достоевского, пытаясь открыть в нем ту истинную великую личность, которая в нём послушно, безропотно сидела, ожидая своего часа. И вот наконец то, о чём он так мечтал, осуществилось. Король скончался от проблем с сердцем, а Фёдор безоговорочно занял его место. Первое время смерть своего довольно близкого уважаемого человека и наставника темноволосого русского подкосила. Он ходил потерянной куклой, сомневался в правильности своего положения и действий. Наверное, если бы не поддержка Гоголя, он бы безвозвратно запутался и пал. Но теперь уже Николай встал за его спиной, постоянно подпитывая его энергией. Шло время, Достоевский креп, а тюрьма к нему привыкала. Русская культура, быт и обычаи заключённых на Родине, законы и понятия, действующие там, — всë это подсознательно хранилось у него в голове, а вскоре начало постепенно проектироваться на реальную жизнь. Медленно, осторожно Фёдор практически неосознанно вводил новые, абсолютно непривычные для других правила. Именно такая аккуратная политика заставила многих просто закрыть глаза на становление совсем иных, местами жестоких и бесчеловечных понятий. Пусть это и был процесс довольно долгий, но за это время большинство успело привыкнуть к жизни, где каждый теперь борется за собственные честь и статус. А несогласным оставалось либо смириться, либо первыми пополнить ряды нового ранга опущенных. То, что Гоголь так отчаянно хотел увидеть и разбудить в Достоевском, вдруг появилось само собой. Мания величия, чувство власти захватили ещё неопытного Короля, управляя им так, как захочется. Ум и безумство, жестокость и чувство справедливости играли в его голове, перетягивая друг на друга одеяло. Фëдор наказывал, избивая до полусмерти собственными руками, опускал, но никогда не делал этого просто так. Он проводил такие опасные, но всегда выигрышные махинации, что, пока дело не дойдет до конца, вся тюрьма дрожала, как от лютого мороза. Ведь если случится провал, то достанется всем. Дьявольский пожар разгорелся в чужих глазах, вселяя ужас во всех, в том числе и в Гоголе. Он совсем не ожидал, что самый близкий для него человек превратится в непредсказуемого монстра, который питается не уважением и преданностью, а страхом. Николай пытался с ним говорить, раскрыть глаза на всё, что он творит, но ответом ему было лишь: «Гоголь, я знаю, что делаю. Не беспокойся, всё под контролем». Противоречия между ними нарастали — друзья всё чаще спорили, дальше отдалялись друг от друга, но никто не смел показывать той боли, что теперь не покидала оба сердца. Один не понимал другого: Николай возмущался зверскими законами и поведением Фёдора, а тот искренне не представлял, что парня не устраивает. Чем дольше Гоголь находился в рядом с Достоевским, наблюдая за его диктатурой над другими заключёнными, тем сильнее разгорались в нём чувства ненависти к бесчеловечным поступкам друга. Он начал всë чаще пытаться вдолбить в чужую голову своë, как ему казалось, самое правильное и самое справедливое мнение, но доказать что-то одурманенному властью Фёдору было невозможно. Часто он просто отмахивался от наставлений или пропускал их мимо ушей. Это не на шутку злило Николая, но на прямой конфликт с товарищем он идти никогда не решался. Сейчас уже сложно сказать, что тому было причиной, но, скорее всего, внутри у мужчины таилась некая надежда, что его друг не такой, что пройдёт немного времени, и он опомнится, а его пыл поутихнет. Гоголь и правда ждал, теплил себя надеждой, но всë безрезультатно. Прошёл месяц, затем — два, полгода. Не менялось ничего: ни порядки тюрьмы, ни сам Достоевский. Тогда-то он и решил собрать всю волю в кулак и пойти к Фëдору напролом, не давая ему ни шанса на отступление. Тот день Достоевский помнит особенно хорошо. Как никак, это был последний момент в их с Гоголем истории, где они были всë ещё на одной стороне. Для Фëдора ничего не предвещало беды: очередное утро, похожее на все предыдущие, обыденный список дел Короля тюрьмы, вроде бы такой же Гоголь под боком. Всë хорошо, и, казалось бы, беды ждать не от куда. Но ближе к вечеру, с наступлением сумерек, как гром среди ясного неба разнеслось это «надо поговорить». Голос Николая не звучал как прежде, он был серьёзен и холоден. Всë звучало как приказ, которого Достоевский не смеет ослушаться. Их разговор начинался спокойно, но вскоре разразился громким спором на всю тюрьму. Гоголь кричал, не зная, как по-другому донести до друга свои претензии. Тот их попросту не слышал. Фёдор пытался понять все, что парень говорит, но не мог поверить в то, что тот и правда в корне не согласен с каждым его действием. Вокруг них начинала образовываться толпа, и это ещё больше выводило Николая из себя. Он начинал срываться на заключённых, прогонять их и продолжал доказывать другу свою правду. — Оглянись вокруг! Ты видишь всех этих несчастных? Это ты, Фёдор, сделал их такими жестокими и бесчеловечными зверями! Эта фраза по сей день преследует Достоевского. Если повернуть время вспять, то его ответ звучал бы совсем иначе, но тогда слабость потянула его за язык. — Довольно, Гоголь. Уходи, я не хочу тебя больше видеть. Он понимал, что это неправильно. Понимал, что ведёт их к краху. Но, стоя перед половиной тюрьмы, здесь, в темноте пыльной библиотеки, это оказалось единственным, на что он был способен. Фёдор побоялся возразить самому себе, не смог признаться самому близкому человеку, что был не прав, прикрываясь самыми жалкими и глупыми словами. В самый раз для таких слабаков, как он. Поставив в приоритет страх за своё положение, русский перерезал последнюю ниточку, связывающую его с Гоголем. После их крайне неприятного разговора уже в камере Фёдор на протяжении часа не мог взять себя в руки. Его держала обида. Обида на Гоголя, на то, что он вдруг начал отрицать всё, к чему они так долго шли, что он устроил скандал на глазах у всех, подставляя при этом не только Достоевского, но и себя. Парень всё ещё не понимал, в чём заключается неправильность его действий, ведь мало кто из заключённых жаловался на установленный им режим. В голове крутился вопрос о том, почему же Гоголь сразу не указал ему на недостатки его системы, а дотянул до того, что большинство осуждённых уже привыкло к новым устоям. Злость на друга нарастала в нём, что в итоге привело к необратимым последствиям для них обоих. Если он не хочет следовать правилам Фёдора, то пусть пеняет на себя. Не он, так другие накажут Гоголя по всей строгости понятий. Долго ждать этого не пришлось. Как русский и ожидал, Николай уже на следующий день начал идти против всех. На него приходило всё больше жалоб, и своими действиями он приносил темноволосому довольно много неприятностей. С каждым днём Достоевского это бесило всё больше, пока в один момент не менее возмущённая группа блатных не подошла к нему с конкретной претензией. Их желание было одновременно и ожидаемым, и ужасающим лично для Фёдора. Они выразили негодование большинства тюрьмы и поставили его перед фактом: Гоголя нужно наказать. Сперва Достоевский растерялся, не зная, что ответить. «Опустить своего друга?» — мысль, пронёсшаяся у него в голове напугала до невозможности, но вмиг выражение его лица охладело, и Фёдор совершенно равнодушно ответил: — Делайте что хотите, но я в этом участвовать не буду. Вы правы, надо было сделать это раньше. «Никакой он мне больше не друг. За что боролся, на то и напоролся», — пронеслось в голове. Тогда это всё казалось Достоевскому единственным решением. То, что он сам придумал все эти правила, никак не позволяло ему не следовать им, иначе какой же он тогда лидер? Лидер слушает свой мозг, у него есть чёткие понятия слова «надо», а раз уж парень таким назвался — дороги назад уже нет. Даже когда всë его нутро было против, сердце бешеным стуком о грудную клетку сообщало ему, как всë неправильно, то Фëдор не смог пойти против себя, против своих же понятий. В то время он считал это самой настоящей силой духа, которую он таким способом укрепил, но сейчас, оглядываясь назад, он осознаёт, у кого по-настоящему была огромная сила воли, и этот человек точно не он. Истощённый донельзя, имеющий пустой взгляд, весь зашуганный, как забитый щенок. Смотря на Гоголя, русский пытался подавить в себе любую жалость, но просто отвернуться и не смотреть в его сторону не хватало. По ночам Достоевский не спал. Думая, что под покровом ночи все его мысли находятся в безопасности, он только и делал, что мысленно просил прощения у Николая, обращался к Богу, смотря в серый бетонный потолок, спрашивая, как же ему поступить. Но всë это было только в его голове, в реальном же мире не менялось ничего, лишь только Гоголь с каждым днëм выглядел всë мрачнее, становясь похожим на облезлую крысу, прибить которую не составляло никакого труда и принесло бы даже радость. С тех самых пор Фëдор не наблюдал более жестокого обращения с опущенными. Над Гоголем издевались как хотели, кто на что был способен. Дай людям дозволенность — они из кожи вон полезут дабы показать, что они могут. Унижения доходили до крайностей. Любимым занятием одной парочки зэков было заставлять Николая вылизывать им ботинки. Они делали это при любом появлении русского в более-менее людном месте. Один валит на пол, другой садится сзади на спину, одной рукой прижимая голову к полу, а второй — со всей силы надавливая на щёки, чтобы тот наконец высунул язык. Проезжаясь грязной подошвой по лицу Гоголя, эти двое хохотали на всю тюрьму, а вместе с ними и сторонние наблюдатели. Смех стоял такой, что, казалось, толстенные стены тюрьмы сейчас просто лопнут и обвалятся. Достоевский никогда не забудет эти рожи, искажённые в идиотской улыбке, граничащей с очевидной умственной отсталостью. Смотреть на такое зрелище было невыносимо, но вместо того, чтобы вступиться или хотя бы просто рыкнуть на мужиков, усмирить, чтоб ржали потише, Фëдор просто уходил. Убегал куда угодно, лишь бы находиться подальше от всего безобразия, которое творится в эту минуту с его некогда лучшим другом. И, найдя тот самый закуточек, до которого уже не доносились противные визги тюремных свиней, он подолгу себя успокаивал, пытался прийти к физическому спокойствию, потому что оправдания себе он найти не мог. Восьмое января. Дата, высеченная в памяти Достоевского, которая уже не подлежит забвению. Утро той среды до сих пор иногда преследует его в ночных кошмарах. Фëдор проснулся от какого-то шума, который всë нарастал на протяжении его пробуждения. Этим шумом были возбуждëнные голоса заключëнных, разносящиеся по всему коридору и залетающие в каждую камеру отдельно; попытки разобрать, о чём же говорит каждый из этих голосов, были тщетны. Единственное, что он мог расслышать — грозная фраза какого-то охранника о том, что здесь не на что смотреть. «Смотреть на что?» — всё, о чём мог подумать Достоевский в этот момент. Он сонно поднялся со своей койки, после чего к нему тут же полетел Хиротсу. Старик был слишком возбуждëн, и поначалу до русского никак не доходил смысл его слов, но постепенно страшное осознание накатило на мужчину, до ужаса парализуя мозг. — Повесился! Ты представляешь?! Взял и на собственном ремне прямо в камере! Ох, не завидую я сейчас его соседям. С покойничком-то, говорят, полночи точно проспали. Эх, и давно у нас такого переполоха не было… На моём веку всего второй раз! Мёртв. Человек, которого любил Фёдор и который любил его, мёртв. Достоевский убил Гоголя. Когда не захотел его послушать, когда позволил глупости взять над собой вверх, когда отдал приказ голодным шакалам. А Гоголь заранее подписал себе приговор, когда привязался к Фëдору. Так быстро он ещё никогда не бегал. Как только охранник повернул ключ в замочной скважине, отодвигая затвор, Достоевский ринулся к камере Гоголя, находившейся ближе к концу коридора. Возмущённый мужчина, которому к тому же прилетело железной решёткой по носу, кричал что-то ему вслед, но русского это не заботило. Он стремительно приближался к толпе из медиков, заключённых и конвойных, часть из которых пыталась разогнать взволнованных зевак. И с каждым новым шагом Фёдору становилось всё хуже. Горло перехватило, глаза с узкими зрачками, распахнутые в ужасе, жгло от сухости, а сердце, казалось, вот-вот остановится. «Нет! Пожалуйста, Боже, скажи, что это не он…» — одно желание колотило в мозгах, заглушая все окружающие звуки. Достоевский не заметил, как с мысли перешёл на крик. Расталкивая перед собой всех без разбора: охранников, гигантских зэков — он ввалился в камеру, и перед его глазами предстала картина, которая до сих пор является ему в кошмарах. Фёдор заворожено смотрел на Гоголя, смирно качающегося в петле из стороны в сторону, и в такт оседал на пол, не в силах оторвать стеклянного взгляда. Все внутри рухнуло с таким грохотом, что он сам оглох на некоторое время. Он был уверен, что душа с каждым мгновением покидает его тело, хочет воссоединиться с другом. Русский не чувствовал, как бьётся его сердце, он не дышал, все до единой мысли вмиг его покинули — только удушающая пустота и горящие от слез щёки. Короткие светлые волосы закрывали Гоголю лицо, но Фёдор сквозь них видел его выражение. Он умер легко. Николай, такой хрупкий и маленький, сейчас выглядел таким настоящим и родным, что Достоевскому захотелось выть от боли, резко сковавшей его тело. Казалось, что он улыбался. Так по-доброму и невесомо, как делал это обычно. Но эта невидимая улыбка, оказывается, была единственным, что осталось от прежнего Николая. Шрамик на левом глазу, который делал взгляд Гоголя пронзительнее и ярче, особенно, когда тот смеялся или проворачивал свои фокусы, словно потух, придавая его лицу нехороший тон. Хотя и без того оно было слишком бледным и болезненным. Но не хватало чего-то ещё. Достоевский метался взглядом по телу друга, но никак не мог понять, что не так, пока не прошёлся ещё раз от макушки по плечу и до груди. Коса. Длинная, всегда аккуратно заплетённая. Вместо неё свисали лишь грубо обрезанные пряди. Это отрезвило Фёдора, как выстрел в голову. Внутри него словно что-то переключилось, быстро наполняя разум кипящей яростью, которая в два счёта растворила в себе скорбь. Только сейчас он заметил, что его, видимо, уже долго, пытается растормошить высокий черноволосый охранник. Кайл. Кудо каменной стеной закрывал Достоевского от врачей, шумных заключённых и недовольных коллег. А когда Фëдор вскочил и вылетел из камеры, крича что-то какому-то блатному, он придержал охранников, которые уже двинулись его задерживать. Русский настиг страшной, разрушающей бурей камеры блатных, которые больше всех издевались над Гоголем. Он уверен, что именно они обрезали ему волосы, добавили последнюю каплю в трещащий по швам сосуд. Удивлённые глаза главаря их банды быстро сменились искренним ужасом. Он был не в силах двинуться, будучи полностью загипнотизированный полыхающими языками пламени в глазах напротив. На мертвецки белом лице Фёдора они горели, словно глаза дьявола, которые высасывали из него всё живое. Достоевский налетел на него, вжимая в стенку. Он вцепился ногтями в чужое лицо, игнорируя крики. Каменная хватка позволяла ему безостановочно бить его затылком о бетонную стену, не жалея сил. парень ждал либо трещины в его черепе, либо в стене, но рука дёрнулась, отчего мученик свалился на пол, увлекая его за собой. Однако Достоевский не растерялся. Удары, мощные и чёткие, посыпались один за другим. Его кулаки как будто покрылись сталью, не чувствовали боли. Фёдор бы отправил зэка на тот свет вслед за другом, если бы Кудо тогда не вмешался. Вместо лица у блатного было месиво: выбитые зубы, затёкшие кровью нос, рот, глаза, порванная губа; тёмно-алая струйка стекала к общему ручью откуда-то с головы. Заключённый дышал прерывисто и тихо, едва слышно стонал. А Достоевский лишь кровожадно облизывался, вытаращив глазки на прекрасное зрелище. Он провёл по губе испачканными костяшками, попробовал чужую металлическую кровь на вкус и брезгливо сплюнул её прямо на чужое лицо. А что было дальше — он не помнит. Только то, что день длился бесконечно долго, и Кайл был практически всегда рядом. Сейчас Фёдор уверен, что, если бы не Кудо, он бы, наверное, перебил всю тюрьму за один жалкий день. Но даже так он бы не отомстил за друга. Гоголь устал от ежедневных страданий и издевательств, которые взваливались на его плечи. Но он не нашёл избавление в повешении. Самоубийство для него — единственный способ оставить Фёдора. Николай терпел бы и дальше все мучения, что предоставляли ему зэки. Терпел бы, пока какой-нибудь вонючий мужик не прибил бы его в туалете виском о кафель. Всё время, пока он был жив, он был со своим другом. Да — между ними противоречия. Да — они в соре. Да — он шёл наперекор всему, что тот строил. Но он умер ради него. Пока жив Гоголь, Достоевский не реализует себя полностью. Поэтому единственный выход — смерть. Наверное, они были обречены с самого первого дня. Первый — на жертву, а второй — на бесконечные, невыносимые муки совести. Достоевскому не хватит силы переступить через себя даже ради погибшего от его же рук друга. Он слабак, который предпочтёт сойти с ума и предоставить своему безумию полную власть, чем сделать то, к чему так яростно призывал его блондинистый друг. Впрочем, Николай погиб за свое детище. Он знал, что Фëдор не остановится. Этого ему, собственно, уже и не надо. Пусть Достоевский достроит своё государство. А душа Гоголя будет спокойна, пока тот будет главным. Перед тем, как выбить табуретку у себя из-под ног, Николай обозначил свой поступок, как толчок к окончательному становлению Фëдора. Можно сказать, что он умер счастливым, только вот друг этого никогда не поймёт. Смирится, но никогда глубочайший рубец на чужом сердце не заживёт. Его можно только лишь смягчить, и то ли судьба, то ли сам покойный Гоголь послали ему такую возможность в виде Дазая и Чуи. Завершив свой рассказ, русский тихо встал и удалился прочь из общей, напоследок лишь бросив лёгкий кивок Дазаю, смотря ему прямо в глаза. Таким образом он дал понять, что они расстаются навсегда. Не нужно было никаких «прощай» — парень и без формальностей всë понял. Наблюдая уже за тенью Достоевского, которая была еле видна в большом коридоре, Осаму постепенно отпускал его. Он не был в шоке от услышанного, не пытался переваривать все события произошедшие в жизни Фëдора; он просто сразу всë понял. Его картина об этом человеке не перевернулась с ног на голову: это остался всë тот же Достоевский. Он не вырос в его глазах и не опустился. Просто теперь Дазай отпускает его из своей жизни без тревоги. Он знает все причинно-следственные связи, и на душе стало немного легче. Теперь эту книгу можно закрыть.

***

Несмотря на конец ноября, в Японии сейчас достаточно тепло, поэтому в пуховике, который выдавали заключённым на все сезоны, было душно до невозможного. Дазай сначала расстегнул его, потом скинул с плеч, подставляя под редкий ветер забинтованную шею, а после и вовсе снял с себя и держал его в руках. Чтобы попасть на предприятие, нужно немало пройти через тюремный двор, всё-таки территория тюрьмы была внушительных размеров. Сейчас все зэки в сопровождении конвоя стояли на улице и ждали, пока один из охранников пытался отпереть заклинивший замок на металлической двери. Такое случалось довольно часто, но почему-то именно сейчас шатен принял это за плохой знак. Он всеми силами пытался не нервничать, дабы не выдать себя странным поведением ещё до того, как всë начнётся. Для того чтобы хоть как-то отвлечься, он прокручивал весь порядок действий у себя в голове. Но это не помогало. Осаму лишь путался, меняя одно с другим, и, решив, что это делу не поможет, бросил свою затею, после чего пришёл к выводу, что будет лучше подумать о чём-нибудь отстранённом, никак не связанным ни с побегом, ни с его причинами. Из долгой думы его выдернул оглушающий шум наконец-то открывшейся двери. Заключённые плавным потоком начали вваливаться в здание предприятия, и Дазая общей волной понесло туда же. В огромном зале, как обычно, пахло сыростью, деревом и химикатами, а климат в помещении ничуть не отличался от погоды на улице. Парень невольно подумал, каково же тут будет зимой, ведь никакого подобия батарей или утеплённых стен он тут не наблюдал и в помине. Повесив свою куртку на крючок вместе с остальными, он обернулся и начал рыскать глазами по залу, пытаясь найти среди лиц охранников нужное. Дазай ни раз видел Кайла и раньше — даже пару раз умудрился получить от него оплеуху, но он никогда не смог подумать, что этот суровый, но стильный дядечка может оказаться подельником Фëдора. Он думал, что такой человек должен выглядеть менее заметно и не привлекать к себе особого внимания, но, видимо, реальность не всегда совпадает с нашими ожиданиями. Наконец среди массы людей он выцепил взглядом Кудо. Тот поприветствовал его коротким кивком, и на одну причину для беспокойства стало меньше. «Главное — чтобы он тоже не сплоховал», — подумал Осаму и отправился на своë рабочее место. Он был уверен, что часы до обеденного перерыва, а вместе с тем и до пересменки, будут тянуться очень долго. Томительное ожидание не пугало Дазая: будет надо — подождёт и сутки, и месяц, и год. Парень боялся, что в скуке и монотонной работе он совершенно забудется и упустит нужное время. Кроме того, как назло, часы висят прямо за его спиной, а если каждый раз поворачиваться, то это точно вызовет у кого-то подозрение. Но делать нечего, придется выкручиваться и смотреть тайком. По прошествии двух часов пальцы и спина уже неимоверно ныли и хотелось как можно скорее отдохнуть. Но работу надо было доделывать. Уже совсем скоро, меньше чем через час, план придёт в исполнение. Осознав это, Осаму встряхнул головой и принялся за работу с удвоенным усердием. Время, на удивление, пронеслось незаметно. Стоило только забинтованному повернуть голову назад, как он увидел на часах без пятнадцати двенадцать. И тут же Дазая охватила огромная паника, а сердцебиение участилось. «Давай же, Осаму, сделай это и дело с концом!» — сказал он сам себе и быстрым движением выудил из-под бинтов на запястье заточку, данную Фёдором заранее, а после со всей силы резанул себя ей по ладони и так же быстро засунул еë обратно под бинты. Затем он положил истекающую кровью руку к станку, сделав вид, что он это им так приложился, и закричал от всей души от боли. Он не успел оценить собственный актëрский талант, зато видел, как к нему уже спешат несколько охранников. Но ни один из них не был Кайлом. «Неужели промах? Твою мать!» — слегка запаниковал Дазай и скрючился, пытаясь хоть как-то отыграть свою неудачную попытку и ошибку Кайла, как вдруг его кто-то подхватил под мышки и повёл в сторону. — Я отведу его в санчасть, всë нормально. Беспокойство отступило. Низкий и грубый голос Кудо. Парень поднял страдальческое лицо, дабы убедиться в этом. И правда — он. Заставил же этот тип его понервничать… Под удивлённые вздохи заключëнных, которые глазели на всё разворачивающееся тут зрелище, скорее, чтобы немного передохнуть от работы, охранник тащил Осаму под руки к небольшой дверце с надписью «медпункт», которая находилась в углу основного помещения. Видимо, услышав душераздирающие вопли Дазая, из-за этой двери выбежал усатый старикан в очках и медицинском халате. Он тут же бросился помогать Кайлу затащить шатена в кабинет, который, к слову, был больше похож на каморку с одной больничной койкой и маленьким столиком для самого врача. Осаму всего трясло. Сидя на кушетке, он наблюдал за тем, как врач осматривает кровоточащую рану, и даже не дышал. Парень стремительно убегал в себя всë глубже и глубже, пока происходящее вокруг не стало лишь бессмысленной картинкой, а щебетание старика не встало в ушах противным писком. Дазай кричал себе, что нужно скорее возвращаться, ведь весь план висит на тонюсеньком волоске, но сконцентрироваться не получалось. Страх и волнение брызнули в кровь, закупоривая собой сосуды, сковывая его по рукам и ногам. Здравый смысл и надежда стучали в голову что есть силы в надежде, что Осаму снова возьмёт себя в руки. Ему казалось, что время утекало сквозь пальцы, заполняя собой комнату и топя его в своей бесконечной глубине. Все потеряно. Дазай почти захлебнулся. И, наверное, посидев хоть ещё мгновение без дела, он бы потерял всё, над чем так долго и упорно работали все: Фëдор, Агентство, Чуя, Кайл. Но в это самое роковое мгновение последний выдернул его из беспросветного океана. — Ну, что там? Не умрёт? — чересчур громко выдал Кудо. Благо, доктор стоял к нему спиной, иначе выражение чужого лица сразу раскрыло бы все карты. — Да нет, жить будет. Ты как вообще умудрился так напороться? — вопрос был адресован Дазаю. — Да что там… рука соскочила, проехался резцом прям по ладони. Сам сначала ничего не понял, а потом ка-ак заболит… Ау! В этот Доктор прощупал область вокруг раны, и резкая боль пронзила парня. Неприятно, но он держался. Осаму играл искреннего, простоватого мужика и видел, что это отлично у него получалось. Он вернулся и теперь отступать точно не намерен. Неожиданно дверь в медкабинет резко распахнулась, и в их каморку заглянул один из охранников. Сердце Дазая рухнуло в пятки. Неужели всë потеряно? Мужчина пробежался узкими глазками по всем присутствующим и обратился к Кайлу: — Чё, как дела? — Всё в порядке, осматривают, — ответив, Кудо тоже заметно занервничал, но заметил это только Дазай. Конечно, тебе нечего делать у Достоевского, если ты плохой актёр. — Что-то случилось? — Да нет, мы просто этих в столовую ведëм. Вы ещё долго? — Идите, — бросил Кайл довольно спокойно. — Как только закончим, я его отведу. Мужчина отвернулся, давая не вовремя пришедшему охраннику понять, что разговор окончен, а тот лишь пожал плечами и, уходя, захлопнул за собой дверь. У всех тут же словно камень с души упал. Дазай чуть шумно не выдохнул, но вовремя остановился. Они с Кудо переглянулись, и в глазах напротив он увидел облегчение. Тут же бесшумно, как кошка, Кайл прижался к белой двери и схватился за ручку. Удивительно, но с его габаритами у него получилось не издать ни звука. Пора продолжать. Старик вдруг хмыкнул, развернулся и, пройдя два шага к столу, начал копошиться в выдвижных ящиках. Видимо, искал бинты и перекись — Осаму это было неважно. Он мельком глянул на громко тикающие часы: осталось десять минут. Через столько сюда придёт другой врач на пересменку, а заключённых тем временем уже увели на обед. Шатен перевёл взгляд на Кайла. Тот кротко кивнул, и мышцы, обтянутые чёрной футболкой, заметно напряглись. Всë — пора. Дазай вскочил тут же сбивая с ног бедного врача. Старик даже понять ничего не успел, а парень надеялся, что от страха и неожиданности удар головой о косяк серого деревянного стола не стал для него слишком болезненным. Одно точные движение — и доктор уже лежал без сознания. И теперь остается главное. Метнувшись к ещё меньшей по размерам кладовой, Осаму распахнул хлипкую дверь, и перед его взором предстали два высоких стеллажа, напичканые различными блистерами таблеток, бутылëчков, шприцов и другой медицинской атрубутикой. Но его интересовало совсем не это, а небольшая настенная вешалка, на которой висело чужое пальто и шляпа. Рывком сдёргивая его с крючка, парень подлетел обратно и подтянул тело старика, укладывая его на стол. Сейчас его не волновало, жив тот или мёртв: в приоритете была лишь одежда. На удивление, в росте они отличались ненамного. Путаясь в штанинах, дрожащими руками Дазай всё же с горем пополам переоделся в тёмно-синие джинсы и бесформенную кофту, которая висела на его тощей туше, как мешок. Тут к нему подошел Кайл и без слов бережно нацепил на него бежевую помятую шляпу, заправляя каштановые кудри, чтобы их не было видно. В завершение своего образа Осаму нацепил на нос вытянутой формы очки доктора, отчего глаза с непривычки заболели, а всë вокруг расплылось бесформенными пятнами. Он готов. Кайл покашлял, засунул руку в карман своей короткой чёрной куртки и, покопавшись в нём, протянул Дазаю поддельное удостоверение. Осталось лишь выйти через пустой цех на улицу и удалиться прочь, навсегда оставив позади это жуткое место. — Его надо затащить в кладовку? — спросил забинтованный, смотря на бессознательное тело. — Да, — ответил Кайл и вдруг замолчал. Он что-то хотел, но не знал, как подступиться. Тут мужчина неожиданно подошёл к Осаму и с поддержкой хлопнул его по плечу. Грозный и сосредоточенный вид его смягчился, и мужчина улыбнулся, сказав: — Не думал, что когда-нибудь буду вырубать сам себя. Хах. Иди, Дазай, времени мало. Я разберусь с остальными сам. Осаму почувствовал, как что-то внутри уложилось на свои места. Он пропитался к охраннику уважением и солидарностью, пусть тот и поступает далеко не по правилам. В голове он провёл аналогию с Николой. Они, как ангел и демон, работают по разные стороны тюрьмы, но в то же время оба заслуживают признания. Лишние слова не нужны. Дазай взглянул в чёрные глаза напротив, откладывая их на отдельной полке памяти, кивнул и, бросив тихую, но искреннюю благодарность, отворил дверь и покинул медкабинет. Проносясь через тихий, пустующий зал, выходя на улицу, Осаму вспоминал всё, что происходило за толстыми стенами. Ветер обдувал его щёки, забегал под куртку, оставляя на теле памятные отметины. Прошлое цеплялось за него — надо лишь переступить порог в будущее. Шатен сел в машину доктора, повернул ключ зажигания. Рычащий звук мотора разразился по улице, но громче всего отозвался в сердце. Дазай подъехал к пропускному пункту, волнение пульсировало в кончиках пальцев. Рубежом между новой и старой жизнью был лишь блеклый шлагбаум. Двое охранников вышли к его машине из будки управления. Что-то в их виде Осаму сразу не понравилось. Они щурились, видимо, пытаясь вспомнить его среди сотрудников. — Что-то я тебя раньше не видел. Удостоверение покажи, — сказал один из них. Этот охранник был груб, а его тело — настороже, как будто в любой момент он был готов поднять тревогу. — Да, я сын доктора Судзуки, тоже медик. Он привёл меня на практику. Вот, — на этих Осаму протянул документ, на котором было всё строго по легенде, — смотрите. — А где сам мистер Судзуки? — тот охранник не переставал давить, проницательно всматриваясь в глаза. Но Дазай не был бы собой, если б не ответил на это достойно, улыбнувшись и отлично сыграв уверенного человека: — Он остался и попросил, чтобы я приехал за ним позже. Мужчина молчал. Недоверие отчётливо читалось в чужих глазах. Осаму уже потихоньку нервничал. Неужели вот здесь, в двух метрах от свободы, всë обрушится? Тут, как чудесное спасение свыше, второй охранник вставил своё слово: — Да что ты прикопался к нему, брат? Не видишь, пацан тебе бумажкой тычет. Пропускай, пусть едет себе. Дазай не верил своим ушам. Такое ведь бывает только в фильмах, да? Он попробовал мысленно собраться, но, как только шлагбаум перед ним открылся и бескрайние лес с дорогой больше не преграждала никакая черта, сердце Осаму сжалось и нервно закололо. Что ж, пора? Он медленно нажал на газ и тронулся в путь. К жизни, к Чуе — домой.