Мёртвый красавец

Ллейн кивая слушал урезанный и рассказываемый по принуждению доклад Двэйна о чувствах Элазара, сидел спокойно, но, что было видно по глазам, сгорал от любопытства и азарта. Низко кивнул в финале и подвёл главный для себя итог: — Эйфория и ярое влечение возникают рядом с некромантом… Прекрасно! Прекрасно и дивно! Тебе, ничего не значащий Двэйн, судьба предоставила возможность поднять из земли усопшую когорту, коя будет служить лишь за возможность коснуться одного твоего перста. — Элазар не выглядит таким уж безвольным, — тон Двэйна казался слегка раздражённым. — И чего бы мертвецам просто не отрезать мой палец вместо служения? — Общество милка рыцаря плохо на тебя влияет — гляжу, язык прорезался. Но правда твоя, чего уж. Нужны эксперименты, а не теории. Было б на самом деле неплохо отрезать твой перст и отдать Элазару, токмо вот вряд ли позволите, вам плевать на науку. Да? Ага. Узнать надо, что есть носитель той «эйфории». Вдруг даже волос с малообещающей макушки твоей сгодится. Найдём исток и проведём испытание по дням. Разницу ощущений милка записывать будем. Сегодня, что запомним, два дня до разложения. Активность мозга на пике: зрение, слух, обоняние, ориентация в пространстве и прочее. Отметим изменения, через два дня восстановим витальность тела и начнём сызнова. — Безумный эксперимент. — Цыц! То суть научный подход. — Извращение и издевательство. — Ты откуда вообще слово первое знаешь? — Бессмыслица. — Так, хватит! Бессмыслицей была идея перебрать сивухи, результатом чего явился ты. Струна лопнула. Минуту тишина была непоколебима. Юноша не изменился в выражении лица, по крайней мере, попытался. Колдун опустил взгляд в пол, чуть сгорбился. — Переборщил, чую, знатно. Двэйн, эй… Обиделся? Медленный отрицательный кивок, слегка поджатые губы. — Прости старую язву, морщинистую задницу. Речь остра у меня с детства, с возрастом уж сдерживать разучился. Ты всё же приятный результат… И во многом я горд за такого наследника. Двэйн. Двэйн встал и не успел повернуться к выходу, как дверь, по мановению руки Ллейна, захлопнулась. — Пожалуйста, токмо не сейчас, Двэйн. Обида и злость — помеха для колдовства, а ты готов к нему. Сегодня хотел начать я обучение, а потому прости дурака! Юноша скрестил руки на груди. Ллейн уловил в его взгляде проблеск хитрости, однако вида не подал. — Отстраню тебя от работы по замку на месяц, конечно же, не считая вскрытия тел в мастерской и лечения деревенщины. Без этого в нашем деле никак. Поза не изменилась. — Снимаю клеймо поносника. Всё так же. Старик едва заметно улыбнулся. Ребячество, глупая игра в торги. Он мог бы отстоять своё мнение или, пользуясь незыблемым авторитетом изверга, наорать, приказать, не принимая возражений. Вполне мог. И получил бы он тогда чувство умильной потехи? Нет. Вот только всё равно Двэйна надо было сломить, победить даже в им начатой детской забаве. И, глядя на почти двухметрового юношу, невероятно похожего на него самого, колдун, уже не скрывая озорного оскала, нашёл путь к победе. — Разрешаю мужеложство. Двейн, не веря услышанному, поморщился, дескать, что? — Месса по мне уплачена на несколько лет — душа, надеюсь, спасена. А вам с милком рыцарем терять нечего. Посему восстановлю работу его кутаса, немного с мозгом поработаю — и тандарадай, как говорится! Вкушайте плоды друг друга на здоровье. Наверное, семя его лишь глотать нельзя будет, хотя мелочь это. Старик ожидал любой реакции: от рубиновой, ошпаренной стыдом кожи до лёгкой истерики. Но не такой, какую получил: — Господин Ллейн, А вы займётесь… кутасом сегодня?

***

Письмо Марии принесло столько радости, сколько в своё время испытал Ной, вышедший из ковчега. А всё потому, что вместе с письмом пришла коробка, наполненная деревянными опилками, среди которых покоились два свёртка, что пахли выпечкой, сливами и орехами. «Драгоценнейший мой сын Двэйн и любимейший друг Ллейн, отправляю вам сливовый пирог и тминные булочки. В них крупица моей нежности, кою вы обязаны вкусить! Ценю вас обоих. Дома всё хорошо, разве что твоя младшая сестрёнка, Двэйн, слегка приболела. Подцепила заразу на реке, из-за чего сегодня начала чесать подмышки. Вскоре вылечится, волноваться не стоит. Я использую репейную мазь. Все интересуются о твоём здоровье и благополучии, а также ждут в гости вместе с «дедулей». «Дедуля», дети хотят увидеть мастера, обучающего их брата, так что ждём и тебя. К тому же твоё присутствие будет как никогда кстати. Малыш вот-вот готов родиться, так мне кажется порой. Ломит спину, руки, ноги, словно он или она рвётся наружу. И боль эта приятна, сладка, даже если становится невыносимой. По утрам я чувствую, как маленькая ручка нежно касается меня, там, внутри. Святая матерь! В такие мгновения мне хочется плакать от счастья… Не могу не предупредить насчёт пирога. Слегли, покрывшись странными шрамами, служанка Элазара и одна отвратительная старуха-торговка. Обе пробовали сливы. Вряд ли это как-то связано, ведь пирогов я испекла несколько, их отведала вся наша семья, включая слуг и соседей, но… Но всё же бережёного бог бережёт. Пусть Ллейн проверит. Как бы то ни было, вскоре жду обоих у себя в гостях, любимые мои! Ваша Мария. Кстати, вы видели комету? Ужасное зрелище! Ллейн, обязательно напиши, что всё это значит. Ещё раз прощаюсь».

***

— Ты что-нибудь чувствуешь? — Когда ласкаю себя сам — нет, как и напряжение от того, что он встал. Попробуй ты, ухвати рукой. Да, так. Да, да, да. Теперь чувствую. И начинай двигать. Сжимай сильнее, не бойся, особенно на головке. Ага. М-м-м. Прекрасно. Прекрасен и ты, Двэйн, тем более когда краснеешь. Всё. Остановись — торопиться не надо — и не дёргайся. Теперь давай я с тобой поиграю. Ты ел недавно? — Да… А зачем тебе знать? — Просто. Жаль, что ел. Тогда играть не буду, но покусаю и оближу. Кажется, я ощущаю твой вкус. И ощущения эти ярче и ярче, чем ближе я к паху. Чего вздрагиваешь? Щекотно? — Ага. Элазар, а ты можешь… целиком заглотнуть? — Вполне. Позывы к рвоте не ощущаю. Могу, если хочешь, и откусить. — Элазар! — Шучу. С тобой возрождается моё мёртвое чувство юмора. К слову о том же юморе: забавно выходит, что ты выше, но у меня всё равно больше… — Элазар!! — Работаю молча, так и быть.

***

Обучение колдовству проходило медленно хотя бы потому, что напрягать голову оказалось в разы тяжелее, чем напрягать мышцы. Двэйн понимал, почему Вивьен, от природы невероятно сильная волшебница, никогда не сможет раскрыть свой потенциал – природой же и ограничена. Уроки проходили в зале, увешанном шкурами и обставленном книжными полками. Изначально юноше, после объяснения принципов силы, было предложено поднять в воздух шкурку белки. Ничего сложного, даже никак не надо влиять на материю, создавать из одного другое. За два дня получилось лишь слегка приподнять волосинки тёмного хвоста, взлохматить его. Ллейн не иронизировал, понимая тяжесть первых шагов. Иронизировал Элазар, обычно в это время читавший романы у камина: – Вчера ночью у тебя поднималось лучше. – Элазар! Колдун, что удивительно, не комментировал, а лишь посмеивался. Комментировал он и злился тогда, когда рыцарь обнимал уставшего юношу и затаскивал на кресло. – Ему надо тренироваться! – А мне греться, господин колдун, не будьте монстром!

***

Ллейну сообщили об экстренном случае за обедом. Колдун спокойно прервал принятие пищи и пошёл с крестьянином в мастерскую, куда обычно и приносили тяжело больных. По дороге он услышал историю о «драженном» бочаре, «койий яро хворым» вернулся из города, «небось, от шалавы якой подцепил зело поганой, о́т ведь хлупец, дурной бедолага, шоб его, так его, ах, бяда! помогите да спасите, хоспадин великадушный!» Узнал он и том, «шо» больной корчился от «болей страшных, хровью плявался», а в паху и подмышках «налился чёрными пузырями смрадными и орал, та-а-ако орал, ах и ох, хоспади ёп боже мой! Пришла ведь бяда, о-о-ох!» В мастерской их встретили труп, мужички, притащившие некогда живого бедолагу, дикий, до дрожи плач то ли жены, то ли дочери «драженного» бочара и не приглушаемая криком жутчайшая тишина. Тело было скрюченным, почерневшим и истыканным шишками, сочащимися гноем шариками, изуродовавшими мужчину. Колдун, чего сам от себя не ожидал, закричал, приказывая немедленно отойти от усопшего. Позже, не отвечая на вопросы «а шо так?», осмотрел всех, уточнил, из какого именно города приехал бедолага, и выгнал, так и не объяснив ничего. Тело сжёг.